Я не боюсь жить

Шесть лет. Шесть грёбанных лет он потратил на то, чтобы стать хотя бы пародией на нормального человека. Бесконечные терапии, тренировки, и вот он — новый Октябрь. Вытянулся, окреп, с его лица будто были стёрты все раны и синяки, но на дне глаз залегли отпечатки прошлой жизни. Бинты на лице больше не носит, им пришла замена — цветные линзы. Сейчас он кареглазый высокий и рыжий юноша, доброжелательный и улыбчивый. Он даже и не мечтал о такой жизни лет десять назад, когда он только познавал всю суть того ада. Как оказалось, Сьюзан после удачного побега устроилась психологом, и Октябрю это слегка не нравилось — у него закрадывались самые разные предположения насчёт того, почему же девушку всё же тянет на человеческую психологию. Он ведь помнил, как она говорила ему о том, что она словно призвана работать именно в этой сфере. Хотя, это может быть и вправду любовь к этой отрасли медицины. Она часто бывала в отделе больных с суицидальными наклонностями, и рыжий, соответственно, тоже. Он слышал из палат много раз мольбы о смерти и не мог понять. Почему? Почему они хотят умереть? Наверняка, у них есть свои причины, но рыжему — человеку, который убегал от костлявой чуть ли не каждый день — всё же не дано было понять их. Один раз, когда он помогал разносить таблетки, он услышал от какого-то паренька жалкое: — Я урод. И Октябрь не смог поставить баночку с пилюлями. — Эй, ну может хватит бить его, Октябрёнок? — Этот урод должен получить по заслугам! — Знаешь, а ведь уродам тоже бывает больно. С этими словами он отвесил кареглазому сильную пощечину, от которой щека начала неприятно гореть. — Эй! Это было боль… Он поднял на него глаз без повязки и не смог выдавить ни слова.

Это было больно.

— Что ты знаешь об уродах? — Они жалкие и безвольные. Прямо как я. Рыжий подавил в себе желание ударить этого идиота, и спокойно протянул: — Вот как. И как же зовут такого уродца? — Кристофер, — он сморщился. Видимо, правда всё же была горьковатая. Кареглазый оглядел этого Кристофера. Каштановые волосы по плечи и зеленые глаза. В принципе, ничего примечательного. — Я Октябрь. И с сегодняшнего дня я не дам тебе умереть. Он кормил его таблетками, просто кормил, окружал заботой, всем тем, что осталось в нём. Кристофер хоть и отвергал поначалу его помощь, но вскоре он начал охотно принимать ее и, к удивлению рыжего, перестал сопротивляться. Кажется, он потихоньку начинал влюбляться в своего пациента, а тот, хоть и неловко, но отвечал взаимностью. В последние пару месяцев он особенно быстро шел на поправку. Ел вовремя, принимал лекарства, проводил время с рыжим и готовился выйти в самостоятельную жизнь. Кареглазый не мог не гордиться собой: кажется, он впервые в жизни сделал что-то стоящее. Нормальное. Человечное. Но всему есть свой предел, верно? В один из дней, таких, когда и птички пели, и солнышко светило, рыжий, по обыкновению своему, решил наведать своего друга. Как только он вошёл в палату, он заметил что-то неладное. А когда до него дошло что, уже было поздно. Он коснулся ладони Кристофера, и с ужасом обнаружил, что она холодная. Неестественно холодная. Не стоило бы даже упоминать о жутком виде этого зрелища: вся простыня окрашена в бурый цвет из-за крови, одна рука парня безвольно свисает с кровати, вторая крепко сжимает тупой столовый нож. Он позвал медсестер, чтобы те отметили смерть пациента, но рыжий не ожидал, что девушки будут удивлены. Вернее, удивлены настолько. Честно говоря, он сам был в шоке. Он ведь… Шёл на поправку, ел, таблетки пил, даже улыбался… И тут такое. Кареглазый словно почувствовал ударную волну, которая от тела зеленоглазого достигла его грудной клетки и разорвала изнутри. На похороны рыжий не пришел. Но он и не жалел. Это ведь был выбор Кристофера. Осталось надеяться, что он не пожалел о содеянном. Потому что Октябрь не жалел. Ни о чём.