Я не боюсь жить

Прошла ещё неделя, и вернулось это чувство. Чувство собственного тела. Чувство ноги. Гюстав уже может пошевелить пальцами ног, и сегодня ему будут делать заключительный снимок. Его немного трясет, всё-таки, это важное событие. Может, его вот-вот выпишут. Рядом находится Октябрь с Маей, которые переглядываются, несколько обеспокоенные столь возбуждённым состоянием брюнета. Как только приходит время, они помогают ему дойти до кабинета рентгена, где доктор делает очередной снимок. Через несколько минут черноглазый возвращается в палату, а ещё через несколько приходит лечащий врач. — Кость уже срослась, поэтому причин для продолжения ношения аппарата я не вижу. Через несколько часов снимем. Мужчина вышел, а Гюстав взволнованно взглянул на Октября. — Ты слышал? Снимут! Наконец! — Да, снимут, — рыжий смотрел на брюнета, который впервые за все время так радовался. — Ты ведь готов? — На все сто двадцать! — Отлично. Ты подготавливайся морально, а я пойду. — Эй, ну ты куда? — Мне надо кое-что уладить, но на снятии я точно буду. — Я буду ждать! — донеслось в спину уходящему юноше. Все эти несколько часов брюнет изводил себя. Весь его настрой сбился сомнениями. А если не так снимут? А если что-то пойдет не так? А если, если, если… — Если ты накручиваешь себя, я тебя ударю, — довольно протянул Октябрь, появившись словно из ниоткуда прямо у лица черноглазого. И очень удивился, когда Гюстав вдруг ни с того ни с сего ударил себя по щекам. Послышался характерный хлопок от удара. — Эй, ты чего? — Просто сделал твою часть работы. Честно говоря, мне чертовски страшно. — Я буду рядом, если тебе так спокойнее. Не в первый раз врачи снимают аппарат, так что не бойся. Верно, несчастных случаев было немало, но с тобой все обойдется. В этот раз все будет хорошо. — И все равно мне неспокойно. — Просто расслабься. Скоро Майя зайдет за тобой. Словно следуя словам рыжего, в палату вплывает Майя, говоря лишь одно слово: — Пора. Он на трясущихся ногах доходит до перевязочной, смотря то на Октября, то на Майю. Они оба кивают ему, мол, этого не избежать, так что иди. И он идёт. А они следом. Врач жестом приглашает его сесть, при это взглядом буравя в рыжем дыру. Знаком брюнет просит у юноши руку, и тот не задумываясь протягивает свою теплую ладонь. Доктор начинает ослаблять конструкцию, и из Гюстава вырывается неуверенное: — А наркоза не будет? — Нет, это не так уж и больно, — едва смеётся врач. Как только аппарат ослабили, начали перекусывать спицы. Когда целостность была нарушена, спицы потихоньку извлекали. И вот здесь черноглазого настигла боль. Жутко отдавало в кость, но всё, что он делал — сильно жмурился до ярких пятен, невнятно скулил и сжимал ладонь рыжего. На последней спице у брюнета всё же скатилась мужская скупая слеза по щеке, которую рыжий незаметно для всех смахнул. Из отверстий полилась кровь, которую доктор стёр и принялся заматывать конечность в бинты. Теперь его нога была облачена в белую ткань с красными пятнами крови. — Вот и всё. Было не так больно, правда? Брюнет не мог ответить. Он лишь дрожал, сильнее сжимая руку Октября до побелевших костяшек у обоих. — Октябрь, — обратилась к нему медсестра, — отведи Гюстава в палату, а я чуть позже приду. Справитесь? — Да. Вставай, Ёжик. Пока медработники удивлённо уставились на рыжего после его обращения к черноглазому, тот в свою очередь помог вставать Гюставу, попутно подавая ему костыли. Кое-как они доковыляли до семидесятой палаты, где юноша с глазами цвета шоколада и неба усадил все ещё подрагивающего черноглазого на койку и сел рядом, приобняв Гюстава за голову. — Вот видишь, всё прошло нормально. Как ты? Сильно болит? — ему лишь кивнули. — Посидим ещё, пока Майя не придёт. Обессиленный и уставший физически и морально Гюстав едва не засыпал, а длинные пальцы Октября в его волосах только способствовали тому, что сон едва ли не сморил его, но тут в палату вошла медработница. — Ему ещё около месяца тут восстанавливаться, так что будь рядом если что, Октябрь. — Хорошо. Что мне с ним делать? Кажется, он уснул. — Вижу. Просто не трогай его, и так настрадался. Когда проснется, скажешь мне, ему ещё поесть надо. — Хорошо. А что потом? После того, как он восстановится? — Надо будет научить его заново ходить. Вряд ли он запомнил, как это делается. Кстати, я бы не советовала пока что трогать его ногу, там крови сейчас натечёт. — И ты даже не сменишь бинты? — Только завтра. К сожалению, кровопотеря здесь неизбежна. — Вот как. Что же, можешь идти. Я позабочусь о нем. — Рассчитываю на тебя. Медсестра покинула палату, и никто из них двоих не догадывался, что брюнет на самом деле все слышал.

***

— Чёрт, я так волнуюсь! — Да успокойся ты уже, все нормально будет! Это даже не снятие. У тебя все получится. — Надеюсь! Что же, нам пора. Пошли? — Пошли. — Они входят в кабинет — рыжий на своих двух, а брюнет с палочкой в руках. Его правая нога всё ещё перемотана, но после того, как они покинут кабинет, она уже будет открыта. И вот с неё медленно снимают белоснежную марлю, и на свет медленно появляется нога в новых шрамах. Спиц было семь, так что шрамов, соответственно, четырнадцать. Словно маленькие точечки-рубцы, они слишком выделяются на фоне неестественно бледной кожи Гюстава. Врач откладывает использованную ткань в сторону, и командует: — Попробуй подняться и пройтись по комнате. Гюстав встает, едва пошатываясь, и смотрит вперёд. А там уже сидит Октябрь и с самодовольной миной мурлычет: — Это будут его первые шаги! Давай, малыш Гюстав, у тебя выйдет! Папочка в тебя верит! И это работает. Брюнет разозлёно, хоть и неловко, сопит и приближается к рыжему, пока тот всё ещё сидит и выкидывает фразочки по типу предыдущих. Черноглазому остаётся буквально пара шагов, но вот он путается в своих ногах и падает в объятия к рыжему. — Я тебя, блин, ненавижу! — Да, ты молодец, малыш! Папочка гордится тобой! — Слышь ты! — Спокойно! — возглас Майи тут же успокаивает обоих. — Бегом в палату, я скоро приду. Они добираются до палаты, и только тогда брюнет решается спросить: — А почему именно «папочка»? — А как ты думаешь, сколько мне лет? — Не больше двадцати? — Двадцать четыре. — На это заявление Гюстав не смог ответить. — Эй, ну ты чего? Не смотри на меня так! Чёрт, Гюстав! — Тебе, мать его, двадцать четыре. Какого чёрта я узнаю об этом сейчас?! — Потому что мне уже через пару месяцев двадцать пять лет. Хватит на меня пялиться. Ничего не скажешь? — Старопер. — Чё вякнул? Рыжий хотел было наброситься на брюнета, чтобы защекотать его до смерти, но тут вошла Майя и остановила сие действие тактичным кашлем. — Ты будешь учиться ходить, Гюстав, а затем тебя здесь ничего держать не будет. — Да. Хорошо, — при упоминании о скоропостижной выписке черноглазый как-то «потух», что не скрылось от взгляда Майи и Октября. Они лишь переглянулись между собой. — Тогда отдыхай. Октябрь, идём со мной. Они покинули палату, и тогда медсестра заговорила: — Как только он выпишется, ты должен сделать всё, чтобы он больше не вернулся в этот отдел. Надеюсь, цель ясна. — Более чем.

***

Гюстав уже самостоятельно передвигается, и выписка — всего лишь вопрос времени. Он с Октябрём сутками напролет сидит в палате, словно они затворники, и ведут себя как дети. То играются, то дерутся, конечно же, в шутку, то щекотят друг друга до умопомрачения. В последнее время они слишком искренние. В какой-то момент это обернется против них. Ну, а пока что рыжий сидит на полу и ощущает, как ловкие ручонки брюнета бродят по его волосам, стягивая непослушные пряди силиконовыми резиночками в маленькие хвостики. Когда работа была окончена, черноглазый берёт лицо Октября в руки, поднимает его, заглядывает в разноцветные глаза и слегка укоризненно шепчет: — Ну и кто тут у нас теперь Ёжик? — Ты, — рыжий тычет кончиком указательного пальца в носик Гюстава и хохочет. Не так звонко, как Август, но искренне, от всего сердца. — Раз так, то и сиди один. Ёжик впадает в спячку. Гюстав обиженно отворачивается, а рыжий тихо шепчет: — Прежде чем ты впадешь в спячку, я хочу, чтобы Ёжик ответил мне на один вопрос. — И на какой же? — Что ты будешь делать после выписки? — Жить, — ответил Гюстав, не задумываясь.

***

— Октябрь, мне очень жаль. Он не хотел, чтобы ты узнал об этом. И вот он стоит: один в этой палате, с обрывком тетрадного листа в руках. Спасибо тебе, Октябрь. За всё. Ты дал мне то, что другие дать не могли. Наверное, я спешил умирать, даже не узнав эту жизнь ни на секунду. Мне жаль, но я ухожу. По-английски. Как последний трус. Я все ещё боюсь. Но сказать, что я выхожу отсюда таким же, нельзя. Береги себя и не смей умирать.

Твой Гюстав.

А рыжий лишь смеётся, шепча про себя: — Что же, рано или поздно, но я тебя найду.