Если бы мы могли все изменить

– Соловей, пожалуйста, поешь, – Русалка уговаривала девушку вкусить те дары, которые по ошибке называли едой. Рыжеволосая отнекивалась, посылала всех к черту и, будь у нее возможность, послала бы еще дальше, но, как показала практика, чем больше болтаешь – тем проще запихнуть тебе в рот еду, поэтому в итоге Соловей ограничивалась гневными взглядами и краткими изречениями. Но и это не помогало, потому что каждый раз кормившая заставляла открывать рот и есть то, что было принесено. – Феникс, может, заступишься за меня? – Война уже устала уворачиваться от ложки с едой, которая медленно, но верно приближалась к ее рту. – Мм, – я оторвалась от листа бумаги и отложила карандаш, - Нет, не помогу. А то зайдет Рыжая, увидит, что мы вдвоем против Русалки и позовет Габи. И уже будет не двое против одного, а трое против двоих. Соловей шумно вздохнула, забрала тарелку у Русалки и начала есть, что-то бормоча себе под нос. Русалка, решив, что дело «в шляпе», покинула нашу комнату. Казалось, все при деле: Соловей «точит», я заканчиваю эскиз и начинаю примиряться к стенке, чтобы превратить серую плоскость в нечто необычное, где-то в коридоре нарастает гул, уж очень смахивающий на ругань. – Как ты думаешь, кто там? – я зеваю, пытаясь справиться с одолевшей меня скукой. Соловей молчит, прислушивается, что-то выжидает. Тем временем гул усиливается, поэтому можно различить некоторые слова. – Но… новый преподаватель… нигде не видели… уже несколько дней как… Я хихикаю. Победно. Мерзко. Прекрасно осознавая тему беседы воспитателей. – Ну, новую учительницу потеряли. Она должна была приехать в тот же день, что и ты. Но так и не появилась. И ее уже четвертый день ищут на территории Дома. Хихиканье переходит в неуправляемый смех, от которого слезы выступают на глазах. Соловей смотрит с недоумением, уже подумывая звать Пауков. – Знаешь, Мать, ты меня пугаешь порой, – от голубых глаз ничего не ускользает, – И объясни, наконец, что с рукой. Стоило ли говорить правду, о которой подруге было известно? Искусственные кости порой причиняли адскую боль из-за того, что организм периодически начинал их отторгать, решив, что левая рука и часть левой ноги хозяйке совсем ни к чему. Спасали таблетки. Много таблеток. И не всегда легальные. Легальные давали Пауки, нелегальные доставала Крыса. Поэтому я либо спала, либо была под кайфом. Но самое забавное было не это. – Вот ты слышала, что они ищут учителя? Слышала. И учитель это тоже слышал. Только она сидит в спальне и косит под подростка, потому что Крестная готова ей голову откусить, когда новенькая начинает ей втюхивать о своем настоящем возрасте. Война покосилась на меня и выронила тарелку из рук. – Стоп. Ты? Мать, ты что творишь? – Я. И я ничего не творю. Я творческая личность: хочу творю, хочу вытворяю, – я хихикнула, – Ты опять забыла, что я старше тебя на четыре года. Рыжеволосая схватилась за голову и рассмеялась: – Точно! Поэтому от тебя не было целый год вестей, когда нас развели по «углам». Я кивнула. Первый курс дался нелегко, зато потом я смогла выпросить отработку в школах, подобной этой. Сначала просто помощницей воспитателей, а сейчас, закончив обучение, стала и вовсе учителем. – Рыбак рыбака видит издалека, – отсмеявшись, добавила я, – Поэтому я смогла оставлять сообщения в спальнях. – А выглядишь все так же, – буркнула Соловей, подойдя и разглядывая моё лицо, – Даже младше меня. Феникс, как ты это делаешь? – Умираю, – буркнула я, – А потом снова воскресаю. Соловей усмехнулась и вытащила из завалов на столе мою папку с набросками. Любовь пересматривать мои старые творения никуда не делась, а за годы разлуки возросла в несколько раз. «О, а этот я помню»: кажется, подруга дошла до середины альбома и порой очень долго рассматривала пару разворотов, что-то вспоминая. – А помнишь, тогда, в Наружности, мы вытащили из отцовского гаража велики и катались. – Еще бы не помнить, задница после этого болела знатно. – А еще как часто ты ко мне приезжала. Я бы что-нибудь и ответила бы, но в этот момент дверь распахнулась, и на пороге замаячил силуэт Габи. Соловей, смерив вошедшую мрачным взглядом, закрыла альбом и села на кровать. Я молчала. Габи, на удивление, тоже. – Слышьте, а препода так и не нашли. Перерывают весь Дом. Длинная хрюкнула и, ковыляя, добралась до стола. Оценила обстановку, поразглядывала рисунки и, облокотившись, перевернула пару баночек с жидкими чернилами на стол и, как следствие, на мои рисунки. Соловей потеряла дар речи, что ей в таких ситуациях несвойственно. Вообще, Война защищала мои работы громче и сильнее, чем я сама за всю свою жизнь. Зато в этот раз не промолчала я. – Габи, мать твою за ногу! – мне показалось, что от моего вопля звякнули окна, – Пшла вон, дылда! Я бы еще что-нибудь сказала, но Длинная, завизжав, бросилась к выходу, сметая все на своем пути. Недолго думая, я направилась за ней, матеря все, на чем свет, да и сама Габи, стоит. Вылетев в коридор, мы чудом избежали столкновения с Овцой и Крестной. Было бы месиво с последующим разбирательством, но обошлось лишь визгом Овцы, вскриком Крестной и моим матом. Габи скрылась за поворотом и, судя, по звукам, уже катилась по лестнице в мальчишечье крыло. Наивная решила, что сможет укрыться от новенькой ученицы там, поручившись защитой своих приятелей. Зря. – Подавись! Летящий кед настиг затылка Длинной, как только та спустилась с лестницы. Удивилась не только она, но и я. Никогда не попадала в движущую мишень с первого раза. Видимо, годы практики брали свое. Подбежала Соловей и, оценив ситуацию, присвистнула. – А где Габи? – Дезертировала с поля боя, получив кедом по макушке, – я, прихрамывая, спускалась за своей обувью, – Чувствую себя Золушкой. Соловей, а, Соловей. А фениксы могли стать принцессами? Подруга задумалась. – Вряд ли, учитывая их способность сжигать, сгорать и воскресать. – Печально, – я готова была расплакаться от горя. – Что здесь происходит? – поднимаю голову и вижу высокого темноволосого мужчину. По привычке пытаюсь определить его возраст. Цифры колеблются около сорока, плюс-минус пять лет. Мы молчим. Соловей задумчиво, я глубокомысленно. Натягиваю на голую пятку кед и пытаюсь зашнуровать. Левая рука почти не слушается, что не удивляет меня – нечего больной рукой кидать обувь в еще более больные чужие головы. – Я повторю, что здесь происходит? Какой неугомонный. – Смертоубийство, – коротко и ясно. Соловей кивает, подтверждая мои слова. – И как? – он не улыбается губами, но смех слышен в голосе, пока глаза метают искры. Взгляд инквизитора. – Никак, жертва скрылась, отчаянно визжа. Я была расстроена. Рисунки испорчены, рука болит, Габи затаится на несколько дней, и мои загребущие руки не смогут выкурить ее из укрытия, чуть не сшибла двух воспитательниц, а еще нарвалась на воспитателя из другого крыла. Чует мое сердце, что с коллегами у меня общение не заладится сразу, как только Акула начнет разбирать Дом по кирпичам и выудит меня из девичьей спальни. А там, как любила поговаривать Красная Королева, «Голову с плеч!» всем, кто держал меня, заставляя и директора Дома, и моего декана иcкать мою прекрасную персону под каждым кустом в этом городе. Соловей шла позади, оглядываясь, видимо ожидая делегации для запихивания нас в Клетку. Но таковой не было, поэтому уже в спальне она растянулась на кровати, лениво поглядывая, как я выбрасываю испорченные работы. – Что ты с ней сделаешь, когда она вернется? Вопрос на несколько минут повис в воздухе, пока я обдумывала более точный план мести. – Из окна выброшу. Спилю решетку и выброшу. – Ты уже спилила решетку, – напоминает мне подруга. – Значит, просто выброшу. С Габи ничего не случится, когда вылетит из окна на третьем этаже. С такими, как она никогда ничего не случается. Кроме, беременности. Но это я как раз не могла проконтролировать, поэтому моя месть могла не состояться. В коридоре опять шествовала делегация. Остановилась около нашей двери. Я перестала материться, Война села и уставилась в дверной проем. Я осознавала, что это по мою душу. – Но Вы не можете воспитывать девушек! Овца. Ее истеричные нотки ни с чем не спутаешь. Соловей смеется. – Я вспомнила, кто тот воспитатель, который помешал тебе добить Габи. – Кто? – недовольно проговорила я, продумывая план разгрома. – Ральф, Р Первый, – подруга чуть не задыхалась от восторга. – Прямо, как Петр Первый, – я почему-то не радовалась, – А ничего такой, кстати. Война вытаращилась на меня и, истерично хохотнув, скрылась под одеялом. Сделала она это очень вовремя, потому что почти сразу открылась дверь и сильные мужские руки потащили меня на выход. – Береги мои рисунки, увидишь Габи – стукни ей за меня и мое испорченное будущее, – нарочито громко сказала я, даже не сопротивляясь.