Если бы мы могли все изменить

Мы же больные люди, в нас лишь больные мысли, Вечно больные взгляды, видим больные сны, Но доктор сказал: «Так надо», доктор всегда излечит, Надо только поверить, что он никогда не врет.

Акула ругался. Долго, проникновенно, упиваясь процессом, будто занимался своим любимым делом. И наверняка уже забыл, зачем к нему привели новенькую девушку, потому что тему он переменил за последние пятнадцать минут раз семь или восемь, успев задеть и курение, и аморальное поведение, и тупость учеников, и беготню по коридорам. Через несколько минут Акула все же выпустил меня из своего Логова. – Все же не бегай больше по коридору, – мрачно произнес Ральф, закрывая двери за мной. Впервые на моей памяти к директору приводили кого-то из женского крыла и мучили так долго, их вообще к директору не вызывали. И впервые Р Первый был недоволен тем, кто никак не относился к его четвертой или третьей группе, потому что по рассказам Русалки все воспитательные работы у девушек проводила Крестная, проедая плешь на юных головах. – Не бегай по коридору, не пытайся убить обувью другую девушку, не кури, не пей, не ругайся матом, – я передразнивала Акулу себе под нос, направляясь обратно. Что-то подсказывало мне, что одной директорской руганью я не отделаюсь, и мне придется послушать еще одну нотацию и отправиться туда, где мне не хочется быть. Придется идти в Клетку. О ней я узнала не так давно, от Рыжей, которая травила байки Дома, пытаясь создать себе образ вечного старожилы. Меня остановил голос Крестной, а чуть позже ее цепкие пальцы впились мне в руку, лишая возможности вырваться. Её ругань я не слушала, потому что воспитательница повторяла гневный монолог Акулы, выдавая слова в той же манере и с той же последовательностью. Я хотела уже было удивиться их забавному педагогическому ходу, от которого даже у меня начали плавиться мозги. Скрип дверей и глухой щелчок закрывающейся щеколды по ту сторону двери. Я оказалась в Клетке. Видимо, вынужденно отключившись от реальности, я пропустила очень важные сведения, связанные с моими последующими днями, которые покажутся мне адом. Ненависть к закрытым пространствам без явного выхода медленно, но верно творила свое черное дело. Вдох-выдох. Клетка казалась герметичным кубом из бетона и арматуры, не впускающей кислород. Организм, принявший все мои страхи за чистую монету, задерживал дыхание, пока не начинала кружиться голова, пока легкие с судорогой не глотали воздух, пока к горлу не подступала паника. Когда-то мне казалось, что минуты могут длиться часами, но здесь те же шестьдесят секунд превращались в день. Целый день паники и страха. Страха задохнуться или проснуться от того, что захлебываешься кровью, раздирая свое же горло ногтями из-за того, что не можешь вдохнуть. Не можешь вдохнуть в комнате с мягкими стенами, где несколько кубометров воздуха, пригодного для жизни. Стены, обитые поролоном, были исполосованы, будто в них что-то искали, будто искали выход. Взглядом я искала окно, и было уже без разницы какого оно размера. Мне нужно было знать, что из этой чертовой бетонной коробки есть хотя бы одна прорубленная дыра. Хотя бы что-то, откуда можно увидеть небо. Вдох-выдох. Окна нет, лишь дверь, запертая по ту сторону. По ту сторону, где есть небо, где есть Война, которая даже не догадывается о том, где я нахожусь. Внутренний голос подготовил меня к тому, что по моему возвращению, меня ожидает полная разруха, допрос с пристрастием и, возможно, вновь Клетка. С каждой секундой я понимала тех, кто в отчаянии раздирал поролон на стенах, кто пытался достать хотя бы до стен, которые принадлежали Дому. Вдох-выдох. Я не знала, сколько времени прошло, казалось, что целая вечность. С закрытыми глазами я могла представить себе, что угодно, но проклятая Клетка будто высасывала из меня все образы и воспоминания, оставляя черную пугающую пустоту. Здесь не было ничего, кроме серого сумрака тишины. Вдох-выдох. Сумрак сгущается и превращается в сизый туман, окутывающий меня с ног до головы, вдавливающий в мягкие стены, будто в попытке задушить, тянущий в мерзкое болото небытия. Пальцы сами тянутся и начинают царапать шею, будто пытаясь освободить от длинных щупалец. Я чувствую, как ногти сдирают кожу, как из ранок начинает сочиться кровь, но не могу остановить себя, потому что страх задохнуться поглощает. В ушах я слышу лишь бешеное биение своего сердца, которое готово после безумной пляски затихнуть. Вдох-выдох. И сумрак поглощает меня.

***

Я не хочу открывать глаза, ощущая свои же ногти у себя на шее. Клетка — идеальное средство для моего убийства. Никто не будет виноват в том, что я разодрала себе шею, добралась до трахеи и едва не вырвала ее. Не хотелось открывать глаза, потому что я не увижу ничего, кроме заштопанных мягких стен, на которых прибавилось грязи. На которых есть моя кровь. Вой, пронизывающий до костей, утробный и волчий, раздается где-то неподалеку. Я улыбнулась, понимая, что и до галлюцинаций дошло. Внезапно, запах крови и Клетки разбавился. Разбавился лесным воздухом, запахом ночи и огня. Резко открытые глаза еще минуту ничего не могут разобрать в темноте. Я не могла пожаловаться на слух и на свое шестое чувство, которые подняли тревогу и сигналили о том, что за мной наблюдают. Так оно и было, пара янтарных светящихся глаз следила за мной из-за кустов. Я зажмурилась, пытаясь понять реальность это или обман моего потерявшего на некоторое время рассудок мозга. Разуверило меня в моем же сумасшествии прикосновение к лицу холодным мокрым носом. Страх вызывает насилие, а насилие может вызвать огонь. Пламя ярким светом ударило нечто, вышедшее из кустов, и опалило ему шерсть. Ночное небо пронзило яркое огниво и пение ранее невиданной здесь птицы.

Феникс — мифологическая птица, обладающая способностью сжигать себя и затем возрождаться. Эта птица живёт вечно, через каждые тысячу лет сгорая в пламени, выходящем из её гнезда, и снова возрождается из пепла. Её слезы исцеляют, а её песни вселяют в сердца отвагу и доблесть. ***

Я проснулась на полу Клетки. Пальцы склеились из-за высохшей крови, а ноги были в грязи. Не изменился лишь бетонный куб, порождая моих демонов. Вновь спертый воздух, вновь паника, подступающая в горло. Вдох-выдох. Сердце не отбивает сумасшедший ритм, а лишь замирает на некоторое время, как это бывает после удивительного сна. Только это был не сон, а Прыжок. Снаружи послышался скрип открывающейся задвижки, которую с трудом открывала чья-то слабая рука. — Выходи, — Овца, не глядя на меня, открыла двери, и дневной свет ударил мне в глаза. Дальше было так, как всегда происходит в том случае, когда домовца находят с некоторыми увечьями. Призрак Могильника стал явью, пауки, перебирая своими длинными ногами, бегали вокруг, как падальщики над умирающей жертвой. Их мази щипали длинные царапины на шее, голоса отдавались острой болью в голове, а яркий свет резал глаза. Я была уже готова сбежать от пауков, направится в свою комнату к Войне, но подруга опередила меня, ворвавшись в «палату», как ураган, сметая все и вся на своем пути, прокладывая дорогу ко мне. Соловей встряхнула меня, заставив посмотреть себе в глаза. — Живая? — её голубые глаза внимательно обследовали меня, проверяя наличие серьезных увечий, — Ты не говорила, что у тебя клаустрофобия? — Я не успела, — я едва успела это произнести, как горло вновь зажгло не выпущенное ночью пламя.