Bereft of reason

— Ты утопил его! — Где, деда? — В канаве, ты сбросил его в канаву! Голос старика надрывается, он повышает тон сильнее, чем следовало, вкладывает так много эмоций и силы. Тот и правда верит в то, что говорит. В его голове, в его реальности он не сомневается. — Так утопил или сбросил? Голос Чимина, напротив, спокойный, тихий. Он как будто что-то объясняет ребёнку или пытается понять, почему тот плачет, и никогда не перестанет удивлять своей выдержкой. — Сбросил и утопил там. Он отдал тебе деньги. — Какие деньги? Зачем он мне их отдал? Заинтересовано спрашивает, будто этот же ребёнок рассказывает ему, как прошёл его день в детском саду, что нового он там увидел и с кем познакомился. — Я не знаю, он собрал миллион и отдал их тебе. — Миллион? А откуда у него такие деньги? Старик выдерживает минуту, должно быть, вспоминает или придумывает прямо сейчас, он в замешательстве. Чимин специально задаёт все эти вопросы, чтобы заставить старшего Пака усомниться в своей же истории. — Не знаю, но он отдал их тебе, а ты его сбросил! — уже совсем кричит тот, заикается и путает слова. — Ну хорошо. Ты не переживай. Хочешь пойти на улицу? Пак поразителен. Чонгук сам не отстаёт в выдержке, он тоже всегда спокоен и сдержан, но он учился этому. И он — это он, а Чимин другой. Чонгук уже понял, насколько этот человек раним и чуток. Он может быть временами колючим, может дуться из-за мелочей, но на самом деле его шипы предназначены скорее для того, чтобы оградить себя от недоброжелателей и дать понять самым внимательным, какого именно отношения он достоин. Внимательного, трепетного, с минимумом критики и насмешек. — Не хочу. — Можешь посидеть на лавочке, оденься только. — Я не хочу. Старик продолжает сидеть за кухонным столом, насупившись и смеряя взглядом деревянную поверхность. Для Чонгука это не первый подобный диалог, такое происходит чуть ли не каждый день. Поначалу это было немного пугающе, и Чон правда удивлялся, как Чимин может оставаться спокойным в подобной ситуации. Родной дед обвиняет его в убийстве, грабеже, но Чимин всегда молчит и просто на всё соглашается, не пытается спорить или отстоять, что-то доказать или переубедить. Он как-то сказал: — Я делал это. Все первые разы, когда дед только начинал такое говорить, я переубеждал его, но устал. Он всё равно всё забудет, и я буду варваром в его глазах. Я для него тот, кто запер его дома, отнимает деньги и не пускает к родственникам. А временами ещё и убийца его брата. Я обижен, но также я понимаю, что ничего не могу изменить. Я говорил, что я злюсь, и вот главная причина почему: я вкладываю всего себя, но в ответ получаю это. Я стараюсь держаться и не срываюсь, потому что одна часть меня знает, что это уже не он. Но вторая… Она разочарована. Всё это время Чонгук просто сидел в комнате и слушал. Сегодня воскресенье, у Пака выходной, а его полдень начался с очередного концерта. Это расстраивает, ведь у Чимина и так из-за работы редко получается провести время с дедом. А когда выходной день проходит вот так, это расстраивает ещё больше. Чаще таких сцен удаётся избежать, Чонгук редко попадает под горячее словцо. Обычно ему просто жалуются на то, какой Чимин ужасный, но, как сказал Пак, это всё только потому, что дед к нему не привык. С прошлой сиделкой было так же, потом и в её сторону посыпались обвинения. Она не стала терпеть. Были и другие причины, но Пак уверен, что бесконечные ссоры — одна из основных. Выйдя из комнаты, Чонгук видит, как Чимин сидит на диване и бездумно тыкает на кнопки пульта, смотря как будто сквозь мерцающую коробку. — Вы в порядке? — Ничего нового, — Чимин даже не отрывает взгляд от экрана. — Сегодня его история полна новыми подробностями, раньше он не говорил про миллион. — Жаль, что это неправда, я бы не отказался от миллиона. Оба знают, что Чимин говорит это в сердцах. Он хоть и пытается нацепить улыбку и превратить всё в шутку, но по факту его душа и сердце кровоточат. — Он сейчас ляжет, поспит и обо всём забудет. Всё успокоится или начнётся по новой. — А вы? — Чимин наконец переводит на Чона недоумённый взгляд. — Вы забудете? — Я тоже забуду, просто мне надо будет чуть больше времени. Я уже забыл очень многое. — Вы помните что-то хорошее? — Очень мало. Я завидую тем людям, чьи близкие ушли быстро, как будто уснули. Для них потеря была шоком, и не было всего того, что могло бы омрачить воспоминания. Это свойственно человеку — выносить из всех отношений только плохое. Почему-то хорошее слишком быстро забывается. Я вспоминаю, как дед учил меня кататься на велосипеде, а следом — как кидает в меня какими-то обидными словами. Как учил меня плавать, а потом его слова о том, что я только прикидываюсь добрым и мне нужна его пенсия. Это всё немного портит. Но кто сказал, что жить легко? Люди рождаются, живут, умирают — всё это непросто, и нужно очень сильно стараться. Что ответить на это? Что ответить человеку, которого каждый день ранит словами единственный родной человек? Человек, о котором Чимин заботится. И даже винить некого и не за что. Как винить старика, который болен, или Чимина, который вкладывает всего себя в заботу о нём? Кому как не Чонгуку знать это. — Не хотите погулять, господин Пак? Почему бы и нет? Хуже этот день точно не будет. Но… — Мы не можем. — Я думаю, всё в порядке. Ваш дедушка сейчас сходит в туалет и ляжет спать, как всегда происходит примерно в это время. Когда вы вообще просто гуляли в последний раз? Просто сидели на улице, а не мчались на работу? — Такое чувство, что в другой жизни. — Тогда отличный повод её вспомнить. Эта реальность уже потеряна. Они выходят на улицу спустя примерно час, прогуливаются вдоль небольшой улочки, где с двух сторон стоят такие же домики. Уже начало ноября, всё вокруг серое и унылое, снега ещё нет, но земля давно промёрзла. Сейчас пора именно той какой-то одинокой и унылой осени. Нет больше тех ярких красок, что поднимали настроение и радовали глаз. Только голая чёрная земля и такие же деревья. Чимин пинает камушек носком ботинка, временами шмыгает носом от промозглого воздуха и не смотрит на Чонгука. С ним сейчас хорошо и уютно просто вот так прогуливаться, но настроение безбожно испорчено, как-то тоскливо и одиноко. Огромное желание развернуть Чона сейчас к себе и зарыться носом в его грудь, почувствовать тепло. Не то тепло, что дома, а человеческое. Такое, какое он уже так давно не может получить. Чонгук сейчас красивый. Он всегда красивый, но сейчас… Сейчас это навевает воспоминания о первой встрече, когда тот стоял у ворот в этих его огромных кроссовках и дутой куртке. Сейчас Чон одет так же, только на голове нет панамы и волосы забраны в хвост, он больше не прячет свои очаровательные глазки. — Господин Пак, я могу спросить о том, что как-то рассказал мне ваш дедушка? — Не думаю, что он говорил что-то хорошее про меня, так что давай опустим это. — Нет, он сказал, что вы любили танцевать и что он гордился вами. Вы были очень талантливы. Чимин поднимает изумлённый взгляд на Чонгука и пытается уловить в глазах напротив хоть толику лжи. Дед мог сказать такое про него? Мог говорить что-то хорошее, а не сыпать обвинениями? Но Чонгук не мог знать про танцы. Нет фотографий и наград дома, только если ему и правда не сказали. — Он правда это говорил? — Гук лишь слегка кивает головой. — Ну, если тебе правда интересно. Я был тогда совсем ребенком. Бабушка любила балет, и она хотела видеть меня на сцене. Я выбрал не балет, а современные танцы. Она гордилась, они оба. Всегда приходили на выступления, всегда поддерживали, всегда были рядом. Дед отправил на кендо, и это тоже было тем, что вдохновляло и закаляло меня. Но танцы, они были моей стихией, как я тогда думал. Ничто не может сравниться с той эйфорией и волнением, которые ты ощущаешь на сцене, когда паришь над ней, когда тебе аплодируют и ты чувствуешь энергетику толпы и взгляды, впивающиеся в тебя. Я правда хотел заниматься этим всю жизнь, но когда бабушка неожиданно умерла, всё, что было связано с танцами, вдруг превратилось в какое-то одно болезненное напоминание о ней. Возможно, это должно было вдохновлять меня, сделать профессиональным танцором ради её памяти, ведь ей это так нравилось, но я выгорел. Танцы стали причинять мне боль, и любые воспоминания о них резали, как на яву. Уже стало поздно что-то решать. Я был в старшей школе, пошёл учиться туда, куда ткнул пальцем. А сейчас я сижу в сером кабинете, с серыми стенами, в сером костюме и езжу на серой машине. Такой стала моя жизнь без танцев, такой стала моя жизнь без неё. Он опять это сделал. Он опять слишком разоткровенничался, слишком много наговорил. Слишком много личного. Мог же просто ограничиться парой фраз, а высказал как будто поэму. Но на душе стало немного легче. И неловко. Хоть бы Чонгук не начал его жалеть, он не для этого ему всё рассказал. — Вы недовольны. Но вы хотели бы поменять всё, в корне изменить свою жизнь? Они остановились возле их дома. Их дома. Красиво звучит. Они остановились и сейчас стоят лицом друг к другу. — Хочу? Хочу ли я? А возможно ли что-то изменить сейчас? Не слишком ли поздно? Пак Чимин, двадцать пять лет, есть ли ещё шанс хоть на что-то? — Не знаю, поймёшь ли ты, но я настолько выгорел, меня настолько сожрала эта страсть к танцам тогда, что она полностью поглотила мою душу. А когда это всё исчезло, то… У меня больше нет желаний, мечтаний. Я выгорел как человек, личность, танцор. Я не могу всё бросить сейчас, потому что мне нужны деньги, чтобы содержать дедушку. Хотя, знаешь, это, наверное, всегда отговорки. Вся моя жизнь будет состоять из них, это прикрытие. Я прикрываю то, что на самом деле я не амбициозен, у меня нет цели и я застрял, я сдулся. Мне двадцать пять, но кажется, что это надо мной можно заколотить крышку гроба. Я больше ничего из себя не представляю. — Это не так, господин Пак. Чонгук подходит ближе и кладет свои руки на его плечи. Только не жалей. — Вы ещё сможете избавиться от этой серости в своей душе. И ваши слова… Вы правы. Правы в том, что выгорели. Уж простите, но это видно. Вам пришлось рано ощутить боль от потери близкого человека, который вдохновлял вас, быстро повзрослеть и понять, что такое ответственность, но… Господин Пак, позволите ли вы помочь вам? Помочь снова ощутить вкус жизни, показать, что мир вокруг не только серый. — Чонгук, это не твоя задача. Ты очень помогаешь мне, ты делаешь больше, чем нужно, больше, чем я плачу тебе, и я восхищаюсь тобой… Ох, это лишнее. Это было глупо. Пак думает про Чонгука настолько часто, что слова вырвались как-то непроизвольно. — Но это факт. Ты не должен что-то делать для меня, спасать меня. Это моя жизнь, и я постараюсь справиться с ней сам. — Что, если я хочу? Хочу заботиться и о вас тоже. Вы как-то сказали, что одна из сторон сиделки — это психолог. Так вот, как психолог, я могу сказать, что вам нужен отдых. Меньше работать, сменить сферу деятельности, найти хобби, больше проводить времени с друзьями, со мной, — за то время что Чон тут, Чимин ни разу не говорил про друзей — уделять время себе, начать самовыражаться. Это основные пожелания при эмоциональном и личностном выгорании. Начните с малого, а там, шаг за шагом, мы сможем вернуть в вашу жизнь краски. В его глазах сейчас отражается целая вселенная, как будто миллион звёздочек. И хочется утонуть, дотянуться, убедиться, так ли это. Он большой и сильный, но то, насколько он может быть ребёнком, насколько он все ещё невинен и жизнерадостен, насколько может радоваться мелочам и всегда оставаться на своей волне и позитиве, — это не может не соблазнять. Он выглядит уверенными. Всегда. Его уверенность подкупает, и хочется узнать, хочется понять, стать таким же. Возможно ли это? Способен ли ещё Чимин радоваться жизни? Быть амбициозным, вылезти из серой коробки и начать уже жить, а не быть таким же, кого когда-то описывал? Не доживать свой остаток, просто существовать и ждать, когда же костлявая навестит? Это не тот Чимин, что был в старшей школе. Тот Чимин всегда улыбался, всегда был за движ, всегда был активным. Но даже ответственность, жизнь другого человека на плечах, — это не то, что сломало. Сам Чимин не захотел подниматься и так и остался на дне, пока его погребал прах собственных прогоревших мечтаний и ожиданий. И Пак почти исчез, его больше нет, его полностью скрыл пепел. Но вот он, улыбчивый парень с самыми глубокими и нереальными глазами из всех, пришёл, чтобы спасти Чимина. И Пак уже настолько отчаялся и осознал, что его жизнь одно большое ничто, поэтому понял: ему нужен Чонгук. Ему нужен кто-то, кто протянет руку, стряхнёт с него серый прах и пепел его уничтоженной жизни и покажет ему новую. Иногда нам просто нужен кто-то, кто бы помог нам выбраться со дна. Иногда это ты сам, но когда ты Пак Чимин и рядом есть Чон Чонгук, то почему бы не принять помощь и не сделать первый шаг. Чимин не против снова ощутить, что такое жизнь, и узнать, какие же ещё цвета есть. Пусть для него сначала будут открыты только оттенки серого, но даже это уже разнообразие. — Господин Пак, по вам видно, что вы истощены, но также в вас всё ещё виден тот свет, он до сих пор не угас. Он есть в вас, когда мы готовим и смеёмся вместе, когда слушаем музыку на кухне и наши вкусы неожиданно совпадают. И вы начинаете подпевать, и, знаете, не хочу смущать, но ваши бедра, они сами по себе двигаться начинают. Вы всё ещё живы, главное, не похороните себя раньше времени. Чон Чонгук — парень, что увидел тлеющий уголёк надежды в пепельно-сером Пак Чимине. Они стоят и смотрят друг на друга. Только что высказали так много всего. Свои желания, свои страхи, то, о чём давно хотели сказать и то, о чём боялись. И сейчас даже непонятно, им стало легче или будет неловко от всего сказанного? Начало ноября. Удивительно холодная осень. В первых числах октября она подарила Чимину Чонгука — мальчика со вселенной в глазах, мальчика, что одним своим видом заставил сердце сжаться. В первых числах ноября осень решила подарить людям первый снег. И первая снежинка приземляется прямо на губы Пак Чимина, что морщится и жмурит глаза от контраста температур, а следом задыхается, потому что его губы опаляют горячим дыханием. Чонгук прижимается всем телом, окутывает своим теплом, и в холодный ноябрь Чимину вдруг становится жарко. Горячая рука Чона зарывается в волосы, другая прижимает за талию все тесней, а губы продолжают быть нежными и мягкими. Они слегка прижимаются к губам Пака, сцеловывают растаявшую снежинку, что была для Чонгука буквально последней каплей, а потом губы снова обдувает холодным воздухом. Хочется вернуть тепло назад. Но они отстраняются, смотрят друг другу в глаза и попеременно переводят взгляд на губы напротив. Так желанны, так соблазнительны. Маленькое желание Чимина оказаться в чужих объятьях неожиданно осуществилось, он получил даже больше. Он получил целого Чон Чонгука. — Это непрофессионально. Пак относит фразу скорее к себе, он тут главный. Хочется просто в это верить, он старше. Не то чтобы кто-то спросил его разрешения на поцелуй. Чимин театрально дует губки и хлопает глазками, как влюблённый школьник. — Ха, непрофессиональным были вы, когда в первый же день пялились на меня, да и во все последующие. Пак аж не может сдержать возмущения. Хочется оправдаться, но слов не находится, так что остаётся только открывать и закрывать рот. Война так война, все карты на стол. — Хах, хорошо. Ты же знаешь, что напротив твоей двери есть зеркало. Ты думаешь, я серьёзно не видел, как ты провожал меня тогда взглядом и буквально буравил мою задницу, только не облизнулся на неё? Я-то думал, мне показалось. Думал, на мою осанку королевскую засмотрелся, а ты?! Пришла очередь Чонгука давиться воздухом. 1:1. Чимин сейчас очаровательно игривый, он снял маску строгого работодателя, которым старался быть до этого. И такой Чимин ещё прекраснее, когда в его глазах нет этой всепоглощающей грусти, а разгорелось затерянное пламя. — Я не буду этого отрицать, — Чонгук взял себя в руки, говорит уверенно, глядя прямо в глаза, и насмехается. Ну ещё бы, этот парень. Самоуверенный, но он стоит того. — Ты был пойман с поличным. — Не только из-за этого. Да, я заглядывался на вас с первой нашей встречи, и что с того? — Что же, тогда я тоже вынужден признаться, что заглядывался на… — Это было очевидно, — Чонгук перебивает, даже не дослушав. Чимин тут вообще-то признаётся! Пак мог бы в голове даже предположить, что способен научить парня манерам, но интуиция подсказывает, что скорее его тут будут воспитывать. — Сколько раз я вас ловил, вы вообще не прятались. — Хочу домой! Отрицание, побег от реальности, пассивная агрессия. Кто сказал, что у Пака нет друзей? Вот они. Чимин хочет выпутаться из рук, но его крепко держат. Похож сейчас на маленького ребенка, который насупился и начал капризничать. — Хочу домой! — уже громче. — Вы смутились? Вам стыдно? — Холодно. Чимин не знает каково это —говорить о своих чувствах, привык скрывать их и не показывать. Вместо этого выпускает колючки, даже не подозревая, что таким образом ещё более очевиден. Чонгук наклоняется вперёд, толкает своим носом чужой и видит, как глазки Чимина превращаются в маленькие щёлочки и улыбка неконтролируемо ползёт по губам, пока Чонгук целует её. — Всё ещё хотите домой? — Да, — все ещё обиженным тоном и слегка насупившись, создавая иллюзию обиженки. — Не люблю целоваться на улице, — добавляет уже тише, зарываясь носом в воротник Чонгуковой куртки. Здесь тепло и пахнет Чоном. Можно прожить вот так всю жизнь, Пак Чимин готов. — Согласен, дома меньше одежды. — Я не это имел ввиду, — опять щетинится и прячет за маской смущение. — Да-да, я вас понял, дома уютнее. А навязчивая мысль, что не стены делают место уютным, а люди в них, кажется сейчас до безумия очевидной. Секунду назад Чимин мог сказать, что его дом — это руки Чонгука, что прижимают его к себе так крепко, что дышать тяжело. Они переплетают пальцы. Похожи на подростков, но им так хорошо и тепло вместе. Оба думают, что дом — это не место, а люди. Чимин после болезни дедушки перестал ощущать это место домом, но сейчас он приходит не к этим стенам, он приходит к Чон Чонгуку.