Bereft of reason

Когда они зашли домой, дедушка уже сидел на кухне, так что всё, что было запланировано на улице, пришлось отложить. Всё пришлось отложить и вечером. Произошёл неприятный инцидент, не сказать, что новый, но всё же такие моменты очень сильно портят настроение Пака. — Ты забрал мои штаны. — Нет, деда, смотри, они у тебя под подушкой. — Ты снял их, забрал, ты всё у меня забираешь. Всё отняли, ничего не осталось, оккупанты. Он бросает это выражение, когда особенно зол и хочет задеть. Им он хочет показать, насколько Чимин тут варвар, который ворвался на чужую территорию, всё отнял, захватил, оставил без ничего. Слово действительно хлёсткое, но для Чимина ничего не значащее. Уже ничего. — Деда, вот твои штаны, ты их сам положил под подушку. Ложись поспи, ты устал. — Ты снял их, ты хотел их забрать, — он раскапризничался, поэтому Пак поступает с ним так, как поступают родители, когда ребенок начинает плохо себя вести: отправляет спать. Дети ведь оттого и капризничают, что устают и хотят спать. — Ты сам их снял, ложился спать и снял, — Чимин пытается уложить старика на подушку, тот слишком сильно разбушевался. Сейчас восемь часов вечера, это то время, когда он ложится спать. Чимин проводил деда, помог раздеться, а через некоторое время услышал, как тот его звал. Пак уже испугался, что что-то случилось и старику плохо, но вот они тут и Чимин уже несколько минут выслушивает и говорит одно и тоже. — Ты спрятал их. Ты у меня отнял. — Деда, они под подушкой, смотри, — Чимин демонстративно поднимает подушку, на которой до этого спал старик, и показывает узлом завязанные штаны. — Ложись поспи, ты просто хочешь спать. — Всё отнимаешь, всё отнял, ничего не оставил. Я видел, как ты мои вещи прятал, на крышу всё бросал. Я видел. — Ложись, тебе надо поспать. Они как две заезженные пластинки, что крутят одно и тоже и пытаются перекричать друг друга. Чимин уходит на работу, и перед этим его может ждать какое-нибудь обвинение. Чимин приходит с работы, и его может ожидать это же. Временами всё проходит спокойно, они понимают друг друга и даже получается поговорить, вспомнить бабушку, но всё чаще получается по-другому. Дом — это не стены. Это люди. У Чимина больше нет дома. Дед всё ещё тот, о ком Пак будет заботиться из чувства долга, но это уже не тот человек, который его вырастил. Его личность ушла, оставив после себя трёхлетнего ребёнка. Бабушка как-то сказала, что люди рождаются ничего не знающими, такими и умирают. Или её это «ума что у мало, что у старо» (что у ребенка, что у старого — одинаково). Кажется, она тогда даже предположить не могла, насколько будет права. Чимин больше не хочет приходить домой, теперь это не место, наполненное добротой, теплом и уютом. Это просто место, что выжимает из него все соки, где он устает больше, чем на работе. Больше морально, конечно. Но Пак всё ещё понимает, что должен, что у него нет выбора, что он хороший человек, и что, несмотря ни на что, его дедушка не виноват в том, что происходит. Виновата жизнь, которая отмерила ему так много, причём настолько, что его сознание покинуло этот мир раньше тела? Наверное, нет. Виновата судьба, которая уготовила Чимину или Паку-старшему такую нелёгкую участь? Возможно. Виноват ли в чём-то Чимин? Ему хочется верить, что нет. Понедельник снова подкрался незаметно.

***

Начало ноября, и он какой-то дикий. Буквально. Дикий холод, дикий снегопад, дикий гололёд. Чимин ненавидит холод, и вот сейчас, забежав домой и облегчённо выдохнув, от родного запаха становится тепло. Он аж весь сдувается, как будто держался целый день, чтобы просто оказаться на этом пороге. — Чонгук, прости, я задержался. Там дикие пробки, никто опять не был готов, что наступает зима и может выпасть снег. Я сейчас приготовлю ужин, и ты можешь отдыхать. Голова Чонгука появляется из прохода кухни, и самая яркая и солнечная улыбка сразу касается его губ. Как люди вообще способны так ярко улыбаться? Чонгук работал так же, как и Чимин, и даже больше, Пак в этом уверен. Но Чимин сейчас не способен ноги передвигать и даже говорит с трудом, хочет просто завалиться на диван и лежать там. Но Чон, он сияет? Такой красивый, чёрт. — Хэй, как дела? — улыбка сама ползет по губам Чимина, и вот он уже видит этот мир через маленькие щёлочки. — Всё круто. Господин Пак уже поел и отдыхает у себя. — Я никогда не расплачусь перед тобой, Чонгук. Ты мое спасение. Чон стоит, прижавшись плечом к стене и сложив руки на груди, просто продолжает смотреть на то, как Чимин стряхивает снег со своей одежды, неуклюже снимает ботинки и ёжится от холода. Есть в этом взгляде что-то любовное, и да, они оба такие идиоты, что игнорируют всё это. Не может быть так просто. И они до сих пор не обсудили то… Ну то… Что было в выходные. Просто кидают друг другу смущённые улыбки, а глаза стали говорить чуть больше, чем раньше. И они теперь не пытаются скрыть свои откровенные разглядывания, прикасаться тоже стали чаще. Два тактильных идиота. — Вы преувеличиваете. Мне нравится моя работа и то, как я выгляжу, — он демонстративно улыбается и подносит руки к лицу, чтобы сделать акцент на то, куда именно должен смотреть Пак. — Так выглядят люди, которые полностью удовлетворены своей жизнью, работой и не ненавидят её. А ещё те, кто возможно взаимно влюблён в своего работодателя, да. — Я понял, в чей огород этот жирный кирпич. Удивительно, насколько легко этот парень может расположить к себе и заставить улыбаться. Пак думал, что вот сейчас он начнёт дуться, отмахиваться от общения и еле выдавливать из себя слова — так и было бы месяц назад, будь на месте Чонгука кто-то другой — но вот он здесь, тоже улыбается и как будто снова полон сил. Какая-то магия, магия Чон Чонгука. Он точно фея. — Вы замёрзли? — Чонгук спохватывается, отталкивается от стены и помогает Паку снять куртку. Хочется поухаживать, одарить теплом и эгоистично прикоснуться, почувствовать запах чужого парфюма с цитрусовыми нотками. — Там лютый холод, такое чувство, что не ноябрь, а Новый год уже, а ещё снега выпало по щиколотку. Такая погода вызывает желание обмотаться гирляндой и сидеть у камина. — Что вам мешает? — Все ещё ноябрь, Чонгук. Это будет странно. — Никогда не рано, и что такое вообще это ваше «странно»? Здесь только мы, я вас в любом случае поддержу, а господин Пак, как бы это ни было печально, примет любой ваш выбор и даже ничего не поймет. Если вы хотите сидеть в гирлянде у камина, можете делать это и в июне, это всего лишь рамки. — Ты бунтарь. — Это вы слишком скучный. — Ай, — Чимин театрально хватается за сердце, делая вид, что его ранили. — Старпёрское сердце очень ранимо. — Мне не жаль, — фраза навевает воспоминания о вчерашнем дне, и оба это понимают, смотрят друг другу в глаза и смущаются. — Ещё бы. Чимин не выдерживает первый, отводит взгляд и двигается к кухне, где пахнет пряностями и тушёным мясом. Чимин ненавидит готовить. Ему может быть это и нравилось, если бы не являлось жизненной необходимостью. Но из-за того, что приходится готовить каждый день и это превратилось в рутину, Пак возненавидел готовку. Ещё здесь нужно поддерживать предпочтения дедушки: ничего жирного, слишком острого, сладкого, а всё, что хочет приготовить Чимин, острое, жирное и диабетное. Они сидят за столом, где ест только Чимин и не перестает нахваливать еду, а Чонгук сидит напротив, лишь поддакивает и внимательно следит за каждым движением Пака, что немного напрягает. Как бы сильно себя Пак не корил за то, что Чонгук выполняет слишком много по дому, но он обожает еду, приготовленную младшим, это сплошное наслаждение. — Хотите ванну? «Вот так сразу?» — проносится в голове у Чимина. — Ааа? — это настолько неожиданно, что Пак давится рисом и тот красочным фейерверком осыпает стол. — Что? — Вы сказали, что замёрзли. Сегодня понедельник, априори тяжёлый день. Как и любой другой, но мы забудем об этом. Не хотите отдохнуть и полежать в ванне? — Эмм, не знаю Чонгук, я думаю, у меня ещё есть работа. — Вы не обязаны работать ещё и дома, господин Пак. Помните, что мы говорили про духовность и прочее? Считайте, что ванна — это ваш способ релаксации и приведения мыслей в порядок, разве я не прав? Я собираюсь вернуть в вашу жизнь краски, помните? Чон медленно тянется через стол, протягивает руку, продолжая смотреть прямо в глаза (такой красивый, чёрт), стирает с уголка губ Чимина крошку риса и смотрит на неё пару секунд, прежде чем облизнуться и вытереть палец о салфетку. Какое облегчение, что он не стал толкать всякую гадость в рот, Чимин уже подумал совсем о другом. — Окей, — сказано было скорее, чтобы избежать этой странной атмосферы. Напряжение между ними можно ножом резать. Довольная улыбка? Ухмылка? Вот что получает Пак за свой ответ. Он это специально, да? Уже лёжа в горячей воде и играясь с пеной, Чимин думает о том, что давно не находил время вот так полежать в ванне, со всеми этими маслами, пенками, бомбочками. Он быстро принимал душ, боясь оставлять деда одного, и, даже когда появился Чонгук, всё равно продолжал себя во всём ограничивать: не решался занимать надолго ванную, переживал, что пока он будет тут плескаться, она может кому-то понадобиться. Такой глупый. Чимин только сейчас понимает, какое это наслаждение — вот так расслабиться. — Господин Пак? — голос следует сразу за коротким стуком в дверь. Он немного (много, вообще-то) пугает. Хочется выскочить из ванны, броситься к двери, спросить, не случилось ли чего, не нужно ли что деду. Да и сам голос Чонгука заставляет узел внизу живота завязаться. — Да, Чонгук, что-то случилось? — Нет. Я просто… Просто хотел спросить, как вы? — Ааа? — это что, разочарование сейчас? А чего, собственно, Пак ожидал? — Все хорошо, спасибо. — Господин Пак? — звучит ещё раз секунд через десять, Чимин правда думал, что остался уже один. — Да? — Я могу войти? Чимин замирает. Он что, уснул? Ему снится мокрый сон (он мокрый, потому что он в ванне, да, ну вы поняли)? Это что, правда? Сердце отдаётся сильным ударом о грудную клетку. Два лагеря в его голове сейчас сражаются, и Чимин пытается понять, как же ему следует поступить: так, как он того хочет, но возможно когда-то пожалеет, или так, как правильно, и он все равно пожалеет, прямо сейчас. «Жить моментом», «жить для себя», «наслаждаться жизнью», «делать что хочешь» — до этого момента такие слова были просто словами. А Чонгук, Чонгук стоит прямо за дверью, бери не хочу, сам предлагает. И да, возможно, Пак сейчас преувеличивает, придумывает, и Чону просто нужно забросить стирку, взять какие-то вещи или ещё что-то, но у Чимина был такой хреновый день, месяц, последние годы жизни, что ему просто хочется делать уже то, что он хочет, пусть это и может быть глупостью. Он может пожалеть об этом завтра, через пять минут или через месяц. Неважно, главное, он хочет этого сейчас. А мозг вовремя подкидывает картинки вчерашнего дня, как его обнимают, целуют, зарываются руками в волосы. Мокрые мечты, да. — Входи, Чонгук. Дверь слегка поскрипывает, оповещая о госте, на ней все так же нет замков (в этом доме проблемы с личным пространством, да), а затем быстро и с таким же скрипом закрывается, чтобы не выпускать тепло. Чонгук делает всего пару шагов от неё, ещё достаточно далеко от Пака. Хотя, даже подойдя, он бы всё равно мало что заметил. Чимин сидел по грудь в воде, что была покрыта густой пеной, сквозь которую разглядеть что-то было просто невозможно. Это то, что придавало Чимину чуть больше уверенности. — Как вы себя чувствуете, вам удалось расслабиться?  Расслабиться? Ты сейчас шутишь, что ли? Чонгук вроде выглядит слегка смущённым, но держится уверенно, упрямо смотрит на Пака, пару раз перехватывает его взгляд. — Ага, расслабился, — еле шевелит языком Пак. — Вы много работаете, вам надо больше отдыхать. — Ты не меньше меня работаешь, Чонгук. — Может быть, но на вас работа отражается сильнее, чем на мне. Вы истощены, как физически, так и эмоционально, и у вас нет времени, чтобы восстановить силы, нет времени для того, чтобы насладиться теми вещами, что вы хотите. — Да, господин психолог, — пытается пошутить Пак. Если честно, Чонгук прав. Да, Чимин устаёт, да, он не отдыхает, и уж точно его нервная система неплохо так страдает. Но Чимин убеждён, что он должен так жить. Был убежден, пока не встретил Чонгука. — Может быть, друг? — улыбается, играет бровями. У него что, включилось игривое настроение? Чон подходит ближе, совсем плавно, без резких движений, словно лев подкрадывается к своей жертве, такой изящный. От него одновременно исходят волны уверенности и спокойствия, а внизу живота у Пака сжимается и дергается возбуждение, когда он видит это, когда понимает, что это он та жертва, к которой так мастерски крадётся хищник. Парень садится на бортик ванны, наклоняется вперёд, а у Пака перехватывает дыхание, глаза закрываются, ресницы трепещут, и нос улавливает едва различимый запах Чонгука — порошок, гель для бритья, возможно, гель для душа — и Чимин чувствует тепло, что излучает горячее тело над ним. Чон Чонгук над ним, оу. Пак уже готовится, думает, что может вот сейчас, сейчас его жизнь перевернётся с ног на голову, его снова поцелуют. Ему кажется, что вот оно, горячее дыхание на его губах, но вместо этого… — Дайте мне руку. Голос хриплый, приглушённый, успокаивающий, словно рассказывает сказку засыпающему ребенку. Только есть одно печальное «но» — он не звучит рядом с Паком. Открыв глаза, Чимин видит, что Чонгук всё так же сидит на краешке ванны, только одним бедром, но сейчас у него в руках мочалка Чимина, за которой он, собственно, и тянулся через Пака. Чон густо поливает её гелем для душа, к Чимину больше никто не тянется. Да к нему никто и не тянулся, он сам себе это придумал. Вселенское разочарование, наёбывать себя же — это высший уровень мазохизма. Пак Чимин мазохист. — Что ты хочешь делать? — Просто расслабьтесь, господин Пак, и доверьтесь мне. Ха-ха, расслабиться. Чимин сидит голый в ванне в метре от горячего парня, который, судя по всему, хочет потереть ему спинку. Чонгук, солнце, у тебя явно проблемы. То, что Чимин ещё дышит, вообще огромная удача. И это «господин» никогда ещё так сильно не резало по ушам. «Делай, что хочешь. Живи здесь и сейчас, насколько это возможно», — как мантру в своей голове произносит Чимин. Он ничего не теряет в этот момент, кроме своих нервных клеток, конечно же. Пак вытаскивает руку из воды и кладет её на бортик, рядом с чужим бедром. Красивым бедром. Странные фетиши Пак Чимина. А дальше начинается персональная пытка. Или сказка, тут уж как посмотреть. Чонгук берёт ладонь Чимина очень нежно и трепетно, вкладывает её в свою. Они так контрастируют. В размере, в цвете. Пак всегда был смуглым, он любил находиться на солнце, но сейчас не выходит из кабинета. Поэтому кожа стала бледной, почти землистой, ни в какое сравнение не шла с кожей Чонгука. Та как будто поблёскивала в ярком искусственном свете ламп, переливалась, была приятного карамельного оттенка, а выпирающие вены так и манили очертить их и найти, куда же они приведут, рисунки татуировок притягивали взгляд. Невозможно насмотреться, Чимин каждый раз не может, гулко сглатывает. Эти руки будоражат всё его естество. А затем всё-таки начинается сказка. Разворачивая с помощью своей ладони руку Пака, Чонгук несильно надавливает на мочалку и начинает медленно проводить ей по коже. По внутренней и внешней стороне кисти, доходит до локтя и тянет руку Чимина чуть на себя, заставляя того приблизиться ближе, почти нос к носу. Намыливает уже выше, потирает плечи, выпирающие ключицы. Тут щекотно, но Пак ловит с этого такой дикий кайф. В какой-то момент он просто закрыл глаза, перестал смотреть и переключил всё своё внимание на тактильные ощущения, пытался прочувствовать каждое движение Чона, пропитаться ими. Пак уже ушёл далеко за горизонт событий, потерявшись в удовольствии, когда рядом с ухом прозвучал тихий голос: — Вот о чём я говорил, когда сказал, что вы должны посвящать время себе. Именно об этом. Просто лежать в ванне. Так часто, как хотите, а не только тогда, когда валитесь с ног. Перестать брать работу на дом, вы всё равно не сможете сделать её всю. Вы делаете себе хуже, что не отдыхаете, и всегда в стрессе. Вы не сможете заработать всех денег, но убьете себя, свою нервную систему. Мурашки снуют по коже туда-сюда. Прикосновения переходят на грудь, и это щекотно. Чимин зажимается, отстраняется чуть назад, пытается уйти от прикосновений и хихикает, но быстро привыкает, продолжая слушать и впитывать всё то, чему его пытаются научить. Удивительно, но это поразительным образом действует, он хочет слушаться, хочет подчиняться и беспрекословно доверяет всему, что ему говорят. Хриплый голос проникает во все клеточки тела и струится по венам вместе с кровью, заставляя его подрагивать. — Если вы хотите прийти с работы и просто полежать, сделайте это, никто вас не осудит, ни я, ни тем более ваш дедушка, так что и вы сами должны понимать это. Не нужно сразу бежать на кухню, заниматься домашними делами. У вас есть я, господин Пак, вы платите мне, и я никогда не против помочь вам, не пытайтесь все сделать самостоятельно, — Чонгук сам ныряет рукой под воду и достает оттуда вторую руку, проделывая те же манипуляции. Паку кажется, что он уже засыпает, прикосновения успокаивают, чужой голос усыпляет, вода дарит какое-то удивительное спокойствие. Но блаженная дрёма испаряется как по щелчку, стоит Чонгуку снова заговорить. — Сядете ко мне спиной, на бортик? Он говорит это так же тихо и успокаивающе, продолжая водить мочалкой по ключицам и груди. Ниже достать не может, там Пака скрывает вода и густая пена. Готов ли Чимин пойти на такое? Они же взрослые люди с одной стороны, чего Чонгук там мог не видеть. А с другой смущение и мысль о том, что сидеть к нему спиной, голой задницей — это так интимно. Но сам Пак вроде и не против, а Чонгук уж точно не просил бы, если бы не хотел. — Я могу отвернуться, если нужно. — Нет, все нормально, — Пак опирается руками о дно ванны, подтягивает ноги к груди и приседает сначала на корточки под водой, разворачиваясь к Чону спиной, а потом уже садится на бортик. Как же это смущает всё-таки. Пак Чимин жил в общаге, он знает, каково это — светить всеми своими прелестями на глазах ещё у половины десятка других парней. Но дело в том, что там никому нет до этого дела, а здесь? А здесь есть? Чимин вчера сказал, что Чонгук оценил его зад ещё при первой встрече, а тот даже не стал скрывать этот факт. Боже, ну почему эти мысли приходят так вовремя, заставляя щёки Пака залиться румянцем. Чимину вроде придает уверенности то, что на него засматривались, но эстетичен ли он? Привлекает ли он внимание? Одно дело смотреть на человека в одежде, а другое вот так открыто. Чимин слишком давно не ходил в зал, не занимался спортом. Он не оброс жиром, нет, но его тело далеко от тела Чонгука. То есть тот очевидный качок, а Пак скорее худой, не мускулистый, хотя какие-то задатки прошлого всё-таки остались, но рельефность уже не та. Он не чувствует себя уверенно ни в своем теле, ни в правильности всего происходящего, но отступать уже поздно. Он давно так не отдыхал, не расслаблялся, не наслаждался чужими прикосновениями, и о нём давно так не заботились и не были нежны. Он хочет этого, так какого чёрта тогда? Да о чём он вообще? Паку нравится Чонгук и, кажется, он тоже тому нравится, так что к чёрту всё это. Чонгук сам слазит с бортика, встаёт за спиной Чимина, начиная водить мочалкой от одного плеча к другому, через лопатки, а Пак похож в этот момент на безвольную куклу, отзывающуюся на каждое лёгкое прикосновение. Он наклоняет голову то в одну, то в другую сторону в зависимости от того, с какой стороны находится рука Чонгука. Опускает её вниз, горбится в спине, когда мочалка проходится по чувствительной зоне между лопаток, сам напрашивается на более чувственные движения, но выгибается дугой, стоит Чонгуку провести вдоль позвоночника и вслед за мочалкой провести пальцем. Пак почти скатывается с бортика от такого контакта и в этот момент чувствует, как струйка пены стекает прямо в ложбинку между его ягодицами, это щекотно, и он так чувствителен сейчас. — Отклонитесь чуть назад, можете положить голову мне на плечо, — голос в самое ухо, горячее дыхание обжигает ещё более горячую кожу, и Чимин чувствует, как к его спине прижимается твердая грудь. Чонгуку точно неудобно стоять в этой позе, он просто склоняется над сидящим Паком. — Я мокрый, ты тоже вымокнешь. — Вы посмеётесь, если я скажу фразу по типу «для некоторых людей не жалко и вымокнуть»? — Чимин чуть ли не хрюкает, и сахар на зубах от приторности фразы скрипит. А такая атмосфера была. — Я просто выйду. Не выйдет, оба это знают. Вместо этого Пак отклоняется назад, пока не чувствует под своей спиной широкую грудь. Чимин ожидал, что вот сейчас Чонгук наверное будет шоркать ему грудь, но это всё равно получается слишком неожиданно. Он оказывается слишком чувствительным, слишком неготовым к тому, что жёсткая мочалка может пройтись по вставшим и чувствительным соскам. Кажется, у кого-то тут проблемы… О боже. Пак в панике опускает глаза на свою промежность и понимает, что его член твердеет и уже наполовину вставший, его отчётливо видно и не скрыть, ведь Чонгук буквально смотрит на него через плечо, так что Чимин решает свести ноги и просто не замечать этот весьма очевидный факт. — Не смущайтесь. Вообще-то мне это льстит. Только один вопрос: это потому, что я мастерски тру спинку, или потому, что я сам по себе ахуенный? Как он делает это вообще? Заставляет Пака спорить с ним, не позволить загордиться, и это полностью заглушает все мысли о смущении, о чужой руке у него на животе, и что кто-то смотрит на его вставший член… Да. — Это потому, что я представил, как могу разбить тебе нос за такие слова, — такое можно считать за пассивную агрессию? Грудь Чонгука начинает подрагивать за спиной Пака, а потом он проходится носом по ушной раковине и легонько целует. — Я так и подумал. Чувствовать поглаживания внизу живота, так близко к уже почти полностью вставшему члену, видеть, как эти татуированные руки, на которые Пак пускал слюни месяц, обвиваются вокруг его талии, такие большие и сильные, — это какой-то особенный оргазм для глаз Чимина. Чон уделяет особое внимание тазовым косточкам, и давление на них особо интенсивно. Чонгук заводит его специально, даже не пытается это скрыть, хочет заставить Пака полностью возбудиться. Чон просто мастер на все руки, а член настойчиво требует к себе внимания и прикосновений. Чонгук спускается к бёдрам, доводит руку до колен, а потом заводит её на внутреннюю сторону бедра, почти касается яичек. Пака буквально подбрасывает от ощущений. Щёки уже горят, дыхание сбивается, и всё, что он может сделать, — это сжать бортик руками и прошептать только одно имя: — Чонгук. — Вам хорошо? — Ммм. — А были такой злюкой, — он продолжает упираться носом то в шею, то в ухо, нашептывая, опаляя горячим дыханием. — Хочу прикоснуться к вам, вы такой красивый, — дарит лёгкие поцелуи шее. — Да, пожалуйста. — Пожалуйста? Он насмехается над ним. Да этот парень точно получит в нос, даже несмотря на то, какой он охуенный. Это не даёт ему права быть таким самоуверенным и наглым, когда в его руках чужой член. Или даёт?… Головка уже стала ярко красной, Чимину точно не потребуется много времени, чтобы кончить. Он не помнит, когда вообще последний раз уделял себе здесь внимание, за исключением быстрой дрочки. Никаких прелюдий или ласк, поэтому сейчас у него как будто яйца звенят, всё чувствуется очень интенсивно. То, как Чонгук обхватывает его головку, сильно сжимает, смазывает пальцем капельку выделившейся смазки, проводит мыльной и влажной рукой вниз до самого основания, опять сжимает. Чимин и сам не понимает, как стон срывается с его губ, толкается в руку, выгибается сильнее и ёрзает головой по плечу Чона. — Чонгук, — Чимин раскрывает губы, думает о том, как же сильно он хочет, чтобы его поцеловали. Чонгук телепат, не иначе, его губы накрывают чужие, мягко сминают сначала одну, потом другую. Он проводит языком по дёснам, и от этого просто крышу сносит. Чимин сам толкается языком в чужой рот, хотя бы здесь проявляет инициативу, кладёт свои руки поверх других на своем члене, прося сделать хватку сильнее, водить быстрее, и на последнем, особо сильном толчке, прикусывает губу Чонгука особенно сильно, настолько, что во рту чувствуется привкус металла. В глазах темнеет, стайка мурашек бежит до самого загривка, и его как будто окунают в воду с головой и обратно. Дрожь расползается по всему телу так, что он соскальзывает с бортика, благо сильные руки успевают перехватить и усадить на место. Глубокие и быстрые вдохи-выдохи разносятся по всей ванной, отскакивая и отдаваясь оглушительным эхом. Голова ещё сильно кружится, всё кажется нереальным, пока мягкий поцелуй не ложится на его плечо и Чимин не выныривает из прострации. Чонгук мягко тянет его за талию, просит этим жестом подняться, разворачивает к себе и сам, буквально на ручках, вытаскивает Пака из ванны как маленького сонного ребенка. Тот только успевает слегка взвизгнуть от неожиданности. Чимин даже забывает о смущении, да и уже смущаться некого, все всё видели. Чон доводит Пака до душа, настраивает воду, смывает пену с тела и закутывает в полотенце, а затем и в халат, успевает заключить в объятья, сказать какой же Чимин красивый, быстро чмокнув в шею. Заботливо спрашивает, сможет ли Чимин дойти до кровати, а когда получает в ответ уверенный кивок, слегка поддерживая за талию, доводит до дивана, укладывает и садится рядом, поглаживая по влажным волосам. — Думаю, я буду спать, как младенец. — Как жаль, я думал, у нас будут другие планы. Был бы у Чимина рядом чай, он бы обязательно подавился. Когда их отношения перешли на откровенный флирт? Это после того поцелуя? Этот парень почувствовал свою уверенность и отдачу? Пак так-то тоже не лучше. Он пусть и строит из себя токсика, но в действительности сам сейчас стонал его имя в ванной. Господи. Неожиданное, запоздалое осознание. Пак Чимин сейчас стонал имя Чонгука в ванной, когда тот ему дрочил. В ванной. Чонгук. Какая из этих двух вещей убьет его быстрее? Как бы поскорее уснуть и не проснуться? — Ты стал каким-то смелым. Ты всегда был таким наглым? А так долго прикидывался милашкой. — Я — милашка? — Я сказал милашка? Я хотел сказать заноза в заднице. — Вам виднее, — уже собирается поиграть бровями, когда ловит полный решимости взгляд от Чимина, быстро меняет тему. — Вы тоже стали смелее. Кажется, сексуальное возбуждение делает вас немного агрессивным. — Высокомерные красавчики делают меня агрессивным. — Ещё я красавчик? — Чимин кидает на него наигранно злой взгляд. — А пять секунд назад я был милашкой. — Я спать, — не дожидаясь ответа, он поглубже зарывается в одеяло, уже даже плевать на мокрые волосы. — И вот так всегда, — Чонгук продолжает внимательно смотреть на Пака поглаживая по голове. — Поговорим завтра? Фраза отличалась от всего сказанного. Возможно, сам того не ожидая, Чонгук вложил в неё чуть больше неуверенности, чем хотел бы, она была значимой и не была игривой. Чимин ловит внимательный взгляд и кивает, даря одобрительную улыбку. Захотелось улыбнуться. Чонгук может сейчас и стал чуть уверенней, но у него всё та же вселенная в глазах, невинность и искренность. Он может быть таким же смущёнными и сбитым с толку. — Это уж точно, — уже чуть более уверенно. Хочется закрепить их соглашение. — Спокойной ночи. Где-то на периферии сна и яви Чимин чувствует, как что-то влажное и тёплое касается его скулы. Поцелуй на ночь, как это мило, когда он его получал в своей жизни в последний раз? Слишком много рядом с Чонгуком этих «когда это было в последний раз». Додумать он так и не успевает, всё тело обволакивает приятная лёгкость, и мысли больше не вяжутся между собой.