The last: survive and take revenge

Из-за скопившейся во рту крови невозможно уже было произнести ни слова, и Минхо лишь поглаживал еле-еле мягкую шерсть, даже не заметив, как солнечный свет вдруг перестал слепить глаза, не в силах пробиться через образовавшуюся тень. «Неужели это конец? Прости, Джисон…» — пронеслось последнее в голове. Перед глазами потемнело, и Ли уже решил, что для него все действительно почти закончилось. Тяжелые веки опустили широкий веер ресниц на пыльные щеки, как вдруг по телу начало разноситься странное тепло, — словно маг залез в ванну с горячей водой. Тепло постепенно проникало в каждую клеточку, окутывая раны непонятной энергией — слишком живой и яркой, будто бы… …будто бы сам Джисон стоял рядом, крепко обнимая и согревая после утомительного смертельного боя. На висках ощущались чьи-то мягкие руки, нежно касающиеся слипшихся от крови и пота огненных волос, и было так хорошо и правильно, словно и не существовало никакой битвы, и никуда Минхо не ходил, а всего лишь крепко уснул в саду, пока сейчас мага осторожно будили. Никакое солнце не стояло рядом с его улыбкой, которую Ли ощущал даже с закрытыми глазами. Ему стоило усилий разлепить свинцовые веки и сфокусировать взгляд, попутно пытаясь успокоить отчего-то взбесившееся сердце, что галопом начало путешествие наружу из распоротой груди. Полуночные глаза блестели даже сквозь покрытый туманной пеленой взгляд мага, а дрожащая рука сама собой потянулась к пухлым щекам. — Привет, — Минхо все-таки ослепило. Ослепило радостью, которой светился наклонившийся над ним целитель. Из глаз сами собой потекли слезы, стоило только заслышать звук голоса, а пальцам — коснуться бронзовой кожи. Щеки обжигало солью и влагой, но слезы не прекращали течь, как бы маг ни старался их остановить. — Ты не умер, — сообщил, предупреждая только зарождающуюся у Минхо мысль, Хан. Он опустился перед Ли на колени, снова возвращая власть вездесущему солнечному свету. Маг лишь зажмурился ненадолго, смаргивая было остановившиеся слезы. — И я настоящий. Живой. Прямо тут, с тобой, — добавил целитель, ухмыляясь. По телу все также продолжало разноситься тепло, и наконец начало доходить, что это такое было: Хан держал руки на висках Ли, передавая целебную магию, то и дело подшептывая заклинания. Слова почему-то сами собой пропали, даже не проявляясь на языке. Только вкус соли на губах и засыхающие дорожки на грязных щеках. Джисон убрал одну руку, осторожно стирая подушечкой пальца следы от слез на лице Минхо. Тот было хотел что-то сказать, но пересохшие губы двинулись слегка, приподнимая один уголок в подобии слабой полуулыбки, а после тяжелая подрагивающая ладонь резко сорвалась с щеки Хана, и маг безвольно повис на его руках. — Когда проснешься, все закончится, — прошептал целитель, аккуратно перехватывая Ли, чтобы не допустить повторного открытия ран, которые едва-едва затянулись благодаря вмешательству Джисона. Он понимал: опоздай он хотя бы на минуту — спасти Минхо точно бы не успел. Пока что утомленный, ослабленный и потерявший много крови маг лежал на песке без сознания. В первую очередь надо было закрыть все смертельные раны и вылечить переломы, а уже после — транспортировать в лазарет. Чанбин пребывал не в лучшем состоянии в сравнении со своим бывшим противником. Поддерживаемый крепкими руками Чана, он прижимал ко лбу пришпиленный целителем листок подорожника, который тот накачал целительной магией. Благодаря ему, некромант все еще держался, пока друг занимался ранами Минхо. Он не винил Джисона нисколько за это решение — все понимал. И попросту не было сил. Чанбин сам оказался в шоке, когда целитель смог окончательно разрушить свою «клетку», да и пока Хан старательно лепил подорожник некроманту, они с драконом подозрительно долго и внимательно смотрели друг на друга, словно безмолвно переговаривались. Некромант был почти уверен в том, что Джисон оставил его в покое, ограничившись таким малым средством по просьбе Чана. По какой причине — неясно, но судя по тому, сколько не затраченной ранее энергии, а потому скопившейся в огромном объеме, целитель оставил в этом жалком листке, то он явно собирался и о друге позаботиться, хотя и после мага, которому помощь требовалась незамедлительно. По крайней мере, в этом убеждал себя некромант, пока еще был способен мыслить. — Ты же хочешь жить? — больше для какой-то условной формальности уточнил дракон, перемещая одну ладонь на раненую грудь. Вопрос риторический, но Чанбин отчаянно дернул головой, почти что всхлипывая от нарастающей, несмотря на действие магии, боли. — Способностей твоего друга здесь будет недостаточно, — покачал головой Чан. Мёд его глаз потемнел, заполняясь беспокойством и тяжестью. Взгляд метался туда-сюда, осматривая некроманта. — Единственный способ тебя спасти — запечатление. Обожженное действием Дара сознание подкинуло смутные воспоминания. Запечатление использовали драконьи всадники во время одной из магических войн. Вроде бы суть заключалась в установлении какой-то связи между драконом и его всадником, но большего Чанбин вспомнить не мог — впрочем, как и понять, каким образом здесь поможет запечатление. Но выбора особо не было, потому что очень хотелось жить, и неважно, с помощью чего. Его некромантская сущность сама по себе являлась противоречащей естественной природе, и что-то из ряда вон выходящее не могло уже ни смутить Чанбина, ни удивить. — И как… как оно проводится? — прошептал некромант. Говорить было тяжело, и он чудом держался на самом краю опасной пропасти, удерживаемый силами Чана и Джисона. — Через поцелуй, — растянул губы в улыбке дракон, растворяя ею всю суровую серьезность, отбрасывая волнение, словно уверенный в стопроцентном успехе. Миндалевидные зрачки расширились, заполняя золотистую радужку. Чанбин лишь вздохнул, не разделяя преждевременной радости, но тут же поплатился за свою скептичность, закашлявшись и выхаркивая на ладонь сгустки черной крови. Дракон, не дожидаясь больше ответа, наклонился к лицу некроманта, провел пальцем по испачканным губам, стирая с них кровь, и прильнул, погружая обоих в неглубокий поцелуй. Чанбин устало прикрыл глаза, позволяя Чану приблизиться. Он не думал о том, насколько действенным окажется этот метод, но в тот момент, когда кожу обожгло сначала прикосновением горячих пальцев, а затем и других губ, мысли и вовсе исчезли. Дракон осторожно сминал искусанные во время боя губы, иссушенные без воды, но с каждой секундой все сильнее льнущие к его. Чанбин с каким-то отчаянием отвечал на поцелуй, цепляясь рукой за шею дракона, соскальзывая на его мускулистое плечо, сжимая крепко, будто только от силы хватки зависела его жизнь. От дракона пахло жаром, пóтом и кожей, а губы на вкус немного отдавали гарью, но некромант, как безумный, впитывал все. Этот поцелуй казался ему последней связью с жизнью, с миром, с Чаном… Он не заметил даже, как в голове прояснилось, а тело постепенно возвращало потерянную силу. Сильные руки надежно держали Чанбина, пока он впутывал свои пальцы в светлые кудри, втягивая носом запах его решимости. Дракон всем сердцем желал спасти некроманта, и тот в буквальном смысле кожей ощущал это стремление. Когда привычный жар, исходящий от Чана, ставший до боли необходимым и даже в какой-то мере родным, исчез, оставив лишь остаточные ощущения, Чанбин нехотя открыл глаза, более-менее прояснившимся взглядом уставившись на буквально сияющего отчего-то дракона. Некромант радости не разделял. Наоборот, казалось, будто ему пообещали исцеление, а вместо этого просто попользовались, еще и платить заставили. — Я ничего не почувствовал, — буркнул Чанбин. — Ты меня обманул? — Мне просто захотелось поцеловать тебя, — еще шире улыбнулся Чан, осторожно скользя ладонью под ткань местами порванного и изрядно пропылившегося и пропитавшегося кровью плаща. И вновь тело пронзило мягким жаром с кончиков пальцев дракона, которыми он аккуратно выводил какие-то узоры на голой коже, слегка косясь в сторону Хана, который был занят лечением Минхо. — Я убью тебя, — тихий злобный шепот коснулся ушей Чана, и он обернулся на угрожающего Чанбина, одаривая его такой улыбкой, что даже золотистые глаза превратились в две щелочки, пряча свою необычность. Некромант ощущал лишь текущую по венам жизнь, что впитывалась в него через все контакты с его израненным телом: там, где покоилась ладонь Чана, грудь горела под жаром расплавленного пламени, а кровь вновь разгонялась по сосудам, заводя почти затормозивший сердечный мотор. Он словно оживал, возрождался, отступал все дальше от опасного края на безопасное расстояние. Проведя всю жизнь бок о бок со смертью, падать в ее ледяные объятия совершенно не хотелось — да и не дали бы. Впрочем, Чанбин был совсем не против. Он бы любые променял на те жаркие, крепкие, уютные, защищающие — от Чана. А смерть подождет. — Что это? — глаза некроманта внезапно расширились, когда он внезапно осознал, что почувствовал что-то неизведанно-новое, не просто капля за каплей, но нарастающим потоком вливающее в него жизнь. Раны щипало, безумно обжигая внутренности, но казалось, будто они затягивались, потому что болезненные ощущения начали пропадать. Чанбин вцепился в обнаженное плечо, и даже Чан понял, что в эти пальцы вернулись силы. — Твои магические каналы сейчас полностью открыты после того, как ты использовал свои способности. Так что я могу делать с тобой все, что захочу… — таинственно понизил голос дракон, но красноречиво впивающиеся в кожу короткие ногти некроманта говорили о том, что даже полуживой, он все еще представлял собой опасность для одного зазнавшегося ящера. Чан сдался. — Ладно-ладно, не переживай, я просто слил свою магию с твоей. У драконов она древняя и мощная, и только эта магия способна противостоять ядовитой силе твоего Дара. У Чанбина глаза все еще огромные, а дыхание настолько частое, что Чан невольно задумался: не переборщил ли он? В следующее мгновение некромант замахнулся, словно желая ударить, но то ли непоколебимость дракона его остановила, то ли не до конца восстановившаяся сила в конечностях, но еще слабая рука просто опустилась на гладкую щеку, чуть задерживаясь. «Наглая драконья морда», как про себя давно окрестил Чана Джисон, толкнулась в ладонь, невесомо касаясь губами и нежно потираясь щекой, ластясь, как большой кот. Сравнение дракона с его самыми лютыми (наверное, даже больше, чем перворожденные) врагами показалось некроманту забавным, но руку он все же убрал. Смеющиеся глаза Чана не скрывали золотистые искры в них, что заменяли яркие солнечные лучи, не проникающие из-за нависающей монолитом фигуры, так что полностью прояснившийся взгляд Чанбина мог отчетливо рассмотреть каждую деталь на лице дракона, словно он никогда не видел его. Скользнув глазами чуть ниже, некромант на пару мгновений завис, с мысленным вздохом отмечая, что после перевоплощения Чан опять голый… Джисон обернулся на громкий вой и уже было дернулся спасать друга, который, как он решил, уже отправился в мир Теней, но оценив ситуацию, покачал головой и вернулся к своему занятию, периодически бросая недвусмысленно любопытные взгляды в сторону светловолосого эльфа, проводящего какие-то манипуляции над распластанным на земле трупом. Перворожденный оставался единственным выжившим, помимо трех людей и дракона, поэтому целитель был крайне озадачен и боролся с желанием подойти и, возможно, помочь. Чанбин в свою очередь, уведомив о своем состоянии тем самым громким воем, скатился с рук Чана, гулко ударяясь о землю в попытке стащить с себя плащ. Потрепанный боем и жизнью, он был впечатан в грудь дракона, до сего момента заботливо наблюдающего за изысканиями одного едва восстановившего силы некроманта. — Но мне нечего стесняться! — заныл Чан, сжимая в руках плотную ткань. — Ты меня отвлекаешь! — парировал некромант. Под его тяжелым взглядом дракон таки сдался, натягивая на себя плащ и кутаясь в него под сменяющееся на удовлетворенное выражение лица Чанбина. — Все никак не привыкнешь? — возникшая рядом фигура Хана с бессознательным Минхо на спине заставила некроманта вздрогнуть, а после совершила и вовсе, как он посчитал, подлость. — Давай вставай, смертник. Подорожник зачем отлепил? — проворчал Джисон, подпинывая носком сапога мясистый бок друга. — Я вообще-то только что умирал! Обращайся со мной нежнее! — возмутился таким отношением со стороны целителя Чанбин. В ответ ему прилетел легкий пинок под зад. — У него после заточения тело непривычно ощущается, наверное, — вставил Чан, потирая кончик носа и слишком явно скрывая рвущиеся наружу смешки. — Джисон просто не контролирует конечности, вот они и летят в разные стороны… — Вставай, это целебные пинки. На ноги всяких зараз поднимают за раз, — кивнул целитель. — Я и без того чувствую, как ты переполняешься жизненной энергией. Мог бы и не делиться с ним, я ж правда не знал, сработает ли. — Последнюю фразу Хан обратил к дракону. Тот снисходительно улыбнулся, махнул согласно рукой и наклонился, чтобы помочь Чанбину подняться. С кряхтением трехсотлетнего старика (потому что их двухсотлетний с хвостиком ректор отличался манерами и не кряхтел на людях… пока что) некромант кое-как встал на ноги, цепляясь за Чана, как за дерево, в глубине души желая на этом дереве и остаться, а еще лучше, чтобы дерево транспортировало его в кровать. Хан деловито крякнул и озабоченно обернулся на Феликса, все еще одиноко сидящего над трупом брата. Когда к нему подошли, он заканчивал с заклинанием. Перворожденный долго и пристально наблюдал за Джисоном, пока тот с любопытством, но благоговейно рассматривал прекрасное лицо Правителя, неземную утонченность и изящность которого не покоробила даже смерть. Заметив на себе усталый взгляд светлых глаз, целитель отпрянул, судорожно кланяясь прямо с Минхо на спине. Его кошечки вяло плелись сзади — их тоже успел подлатать Хан, с трудом вытащив из мертвой хватки мага. — К сожалению, я не смог изменить предсказание, — с явной грустью в голосе, но почти не меняясь в лице произнес Феликс, снизу вверх глядя на некроманта с драконом. Рядом суетливый целитель укладывал Минхо на землю, а после порхал над раненой ногой брата Правителя. Тот пытался остановить его движением руки, но Джисон будто не видел этого, продолжая заниматься обычным ритуалом по спасению пораженных конечностей. Не хватало еще перворожденному без ноги остаться. Феликс благодарно кивнул, потому что помощь ему действительно была необходима — даже подняться с такой ногой он уже не мог, рана разрасталась и отдавала сильнейшей болью. — Но вам, кажется, удалось сломить пророчество, — продолжил эльф. Чанбин, не задумываясь, кивнул. Он держал странные слова предсказания Сынмина в голове, прокручивая их неприятные колкие отзвуки у себя на языке. Хвала небесам, с которых к нему упал Чан, что все закончилось и причем довольно удачно для них обоих, — вопреки пророчеству и некромант, и дракон остались живы. Еще по пути из подземелья королевского дворца Чанбин поделился с Феликсом своим предсказанием, так что перворожденный знал, о чем говорил. И был прав: в отличие от него, этим двоим удалось изменить судьбу. Краем глаза некромант уцепил растворяющееся вдали яркое облачко фиолетовой дымки, но когда повернул голову, чтобы рассмотреть получше, все исчезло: оставался только едкий черный дым от догорающих катапульт и трупов. — Теперь ты Правитель, — обращаясь к Феликсу, Чан проглотил эмоции. Он не смотрел на лежащего рядом с братом Хвана — поверженный враг удостаивался чести быть погребенным выжившими собратьями либо обращался в пепел и прах разрушающим древним пламенем. Как бы ни жалко было Феликса, Чан не мог простить и забыть то, что сотворил его брат, поэтому ни капли должного сочувствия не выказывал. Только хладнокровная отрешенность, чтобы не демонстрировать своих истинных чувств погруженному в скорбь перворожденному. Все же он оказал немыслимую услугу, когда помог сбежать сначала дракону, а потом и некроманту. Это мало того, что смахивало на государственную измену, так еще и попросту являлось предательством брата. Чан хранил благодарность и почтение к Феликсу, но старался показывать только уважение к погибшему врагу, справиться с которым удалось только совместными усилиями. Он не смотрел на Хвана: слишком много неприятных чувств и воспоминаний вызывало это лицо — словно навеки застывшее в своем прекрасном обличье, достойном и воина, и Правителя, — не иначе как эльфийская магия. Зато Чанбин с Джисоном смотрели во все глаза. Хан — потому что первый раз видел Правителя так близко, видел того, кто по рассказам лучшего друга причинил ему невероятное количество боли. В душе царил хаос из противоречий, в голове роилась туча нескладных мыслей. Целитель занимался раненой ногой Феликса, но не мог заставить себя не обращать внимание на лежащий рядом труп. Некромант до уродливого просто думал одно: «Заслужил». Конечно, целью его путешествия не было уничтожение главы эльфийского клана, а спасение друга, но когда под угрозой оказалось все и закончилось в итоге относительно благополучно, то другие мысли уже не посещали. Он столько лет скрывался, пережил столько, что и врагу не пожелаешь, — потому что врагу он хоть и желал совершенно другого: по доброте душевной мучиться немного меньше. Чанбин полагал, что имел право так думать. Однако глубоко в душе он мечтал о том, что в итоге произошло. Мечтал отомстить эльфийскому выродку, который лишил его всего. Что ж, теперь он стоял над трупом поверженного врага, чувствуя на спине крепкую руку, поддерживающую его, чтобы попросту не упал, и размышлял, что хотя бы души погибших родителей смогут благополучно упокоиться, избавившись от сожалений и привязанности к этому миру. Чанбин так и не отыскал их, хотя тайком пытался множество раз, однако сейчас точно знал, что это больше не нужно. — Достаточно произошло, — произнес Феликс, когда Хан оставил наконец в покое его ногу. Без помощи банальных лекарств, трав, настоев и прочего необходимого целителю инструментария пришлось крайне сложно, но спасало то, что магии было вдоволь и некоторые заклинания помогали лечить и без подручных средств. Перворожденный поднялся, опираясь на плечо целителя, выпрямился и принял серьезный вид, как и подобало новому Правителю. — Возвращайтесь домой. Он порывался было всунуть Чану последний оставшийся артефакт, так как остальные были уничтожены во время боя, но тот мягко отстранил изящную руку с зажатым в ней камнем, глазами говоря, что у него есть способ получше. Чанбин непонимающе смотрел на то, как ему в руки вернулся плащ, а Чан отошел на приличное расстояние. Мигом просекший все Джисон протопал мимо, подхватывая осторожно Минхо, о руки которого грустно терлись кошки. Через некоторое время из огромного растворяющего золотистого облака показался дракон. Феликс кивнул ему и обратился к некроманту. — Я не в силах исправить то, что сделал мой брат, но создать новое будущее вполне способен, — светлые глаза, было потускневшие от тоски и печали, сейчас возвращали себе былой блеск, а во взгляде просачивалась небывалая твердость. — Знаю, что это не вернет твоих погибших родственников, но ты больше не вне закона. Можешь не скрываться. Это мой первый указ как Правителя. Чанбин гулко выдохнул, стараясь удержаться на нетвердых ногах. Рядом возник Хан, подставляя плечо, чтобы некромант смог опереться. Кроткая улыбка целителя придала немного сил, а Феликс принял неопределенный кивок за положительный ответ. — Мы еще встретимся, — пообещал перворожденный, и впервые за недолгое время на его лице расцвела улыбка. Некромант довольно хмыкнул и с помощью Джисона направился в сторону дракона. Они не прощались; Феликс с привычной эльфийской стойкостью выжидал, пока Чанбин усядется на спину Чана, подсказывая целителю, что лучшее место для транспортировки тяжело раненных — мотающийся драконий хвост. Джисон, конечно же, друга не послушал, закрепляя бездыханное тело Минхо между гребней с помощью найденной в сумке, которая одиноко оставалась на поле, веревки. Кошки прошипели некроманту все, что они о нем думали, тот пробурчал что-то в ответ. Пререкания прекратились, как только Чан в нетерпении ударил хвостом о землю, поднимая тучу песка. У него оставалось немного сил, чтобы совершить перелет; артефакт он предпочел оставить эльфу для собственного перемещения. Как только изумрудная тень сообщила о своем исчезновении последним отблеском, Феликс опустил голову, вновь падая на колени перед остывшим телом брата. Перворожденные редко плачут, проливая от силы несколько слезинок, но сейчас Феликс впервые за свою не самую долгую жизнь по-настоящему разрыдался.

***

Над головой — знакомый белый потолок и светлые стены. В воздухе приятно пахло какими-то целебными травами, а еще чем-то сладковатым, но Минхо никак не мог разобрать, что это за аромат. Рядом случайно скрипнул стул, и над румяным лицом мага возникли округлые щеки и большие угольно-черные глаза, блестящие как два агата. Губы растянулись в широкой улыбке, что скрыла маленькую родинку на щеке, в которую маг снова захотел ненавязчиво ткнуть. Повернув голову, Ли увидел садящегося обратно на стул Джисона. Целитель не успел даже открыть рот, чтобы что-то сказать, как маг опередил его. — Ты точно не сон? — тихо уточнил Минхо, словно боясь, что его голос отразится эхом от высоких стен и разнесется по всему лазарету. Они наверняка были не одни, но тонкая белоснежная ширма нисколько не задерживала звук. — Нет, это не сон, Минхо, — Хан сидел самый что ни на есть настоящий, положив ладони на голые колени, что открывались из-под широких коротких штанов. Даже его небрежно заправленная синяя рубашка с едва заметным темным пятном — то ли от зелья, то ли от еды, — и та казалась слишком уж реальной. Маг промолчал и перевел взгляд на столик у койки: кувшин с водой, чаша для питья и ваза с небольшим букетом ярко-рыжих орхидей, источавших тонкий, ненавязчивый и совсем не приторный аромат. Крупные бутоны завораживали взгляд, пламенея на плотных зеленых стеблях, заставляя мага мысленно возвращаться в его прошлое посещение лазарета, когда точно такие же цветы украшали пространство. — Так это был ты? Тот, кто оставил мне тогда цветы? — Минхо не застал вопросом врасплох, потому что Джисон внимательно следил за каждым движением Ли. — Я подумал, что они очень подходят к твоим волосам, — целитель хоть и улыбался, но по мотающимся коленкам можно было сказать, что он отчего-то мялся и волновался. — В тот раз я решил, что ты мне приснился, а оказалось, был рядом… — Минхо приложил ладонь ко лбу, стряхивая с него огненную челку. В районе груди ощущались плотные повязки, хотя в конечностях уже не было слабости. И все же самая сильная боль, терзающая Минхо долгое время, растворилась, словно ее и не было никогда. Боль в почти что наживую развороченном сердце, которое все никак не находило себе места. В груди теплились лишь долгожданные спокойствие и умиротворение. Пусть он и лежал с заживающей дыркой промеж ребер, но все же думал, что не зря. И пробитая мечом грудь, и случайная жертва перворожденного, и даже обман некроманта с амулетом — все стоило того, чтобы сейчас видеть перед собой кусающего в волнении губы Джисона в рубашке с дурацким волнистым воротником, живого, настоящего, полного сил. Минхо с облегчением думал, что цель его нелегкого путешествия была с успехом достигнута. Впрочем, оставалась только пара вещей, от которых собранное заново этими целительскими руками сердце трепетало, как у влюбленной девушки при виде объекта воздыхания. О первой не терпелось услышать сейчас, а для второй необходимо дождаться своего времени… Внезапно маг положил руку на край койки, уставившись на Джисона изучающе. В голове крутилась мысль, которая не давала покоя еще с момента, как Ли покинул Академию в поисках Хана. — Что с тобой произошло? Целитель заскреб кончиками пальцев по голой коже, шумно втягивая носом воздух, и все же отвел взгляд. Он боялся этого вопроса, но понимал, что сейчас должен рассказать. К тому же он пообещал Чанбину — еще тогда, в гостинице с источником, — что откроет Минхо всю правду. Маг обязан был знать, что случилось, — после всего, что он пережил, из-за чего ввязался в ту страшную авантюру. — Родовое проклятье, — глухо признался Хан, возвращая взгляд на Минхо. Глаза полнились слезами, но целитель держался. Он увидел кроткую полуулыбку на бледных губах напротив, почувствовал на своей руке теплые пальцы мага, что осторожно сжали ладонь, словно успокаивая и молчаливо давая понять, что Джисон может доверить все, что его беспокоило. Хан слегка улыбнулся и принялся за трудный рассказ: с самого начала, не упуская ничего, включая то, как плохо ему было и как Чанбин пытался помочь. Минхо честно держался, чтобы не сморщиться при упоминании имени некроманта, поэтому лишь крепче сжимал руку целителя, пока тот говорил. В то же время сам Чанбин лежал на кровати в своей комнатушке, где после триумфального возвращения таки пришлось наводить порядок. Огромная черная пентаграмма, выжженная на полу, убийственная духота и вонь от пролитых зелий, не выветрившаяся за время отсутствия, развороченная комната, по которой некромант носился, собирая в замагиченную сумку вещи, перед тем, как покинуть Академию с заточенным в амулет Джисоном, — все это не доставляло никакой радости и не создавало условий для полноценного отдыха после тяжелого путешествия, завершившегося смертельным боем. В общем, некроманту пришлось убираться в своем жилище, потому что сосед Хана вернулся и просто так отлеживать бока в комнате друга уже не получалось. Чан развалился на соседней пустой кровати, лежа на животе и повернув голову к Чанбину. Тот имитировал труп, сложив руки на груди и закрыв глаза, пытаясь не реагировать на внешние раздражители в лице дракона, но все равно чувствовал на себе его взгляд. Чана всего несколько часов как выпустили из подземелья Академии, куда заточили сразу же после прилета и где он провел минимум пару дней, поэтому дракон откровенно скучал и развлекал себя, как мог. Они навели небывалый шум своим прибытием. Шутка ли — во двор Академии спустился огромный изумрудный дракон, мощный костяной гребень которого отливал рубиново-красным в свете дневного солнца. Завороженные красотой, студенты даже не сразу поняли, что перед ними не иллюзия, а самый, что ни на есть настоящий представитель драконьего рода. На широкой площади, выложенной гранитными плитами, перед парадным входом Академии начал собираться народ. Лезли даже из окон, наперебой галдя и тыча пальцами в невиданное зрелище. Когда же с дракона слезли числящиеся пропавшими студенты с факультетов целительства и ведьмовства, так и вовсе поднялся невероятный шум. Вызвали ректора. Команда истребителей материализовалась на месте сбора быстрее, но они дело имели раньше только с нежитью и то мелкой, а тут огромный реликтовый ящер, считавшийся уничтоженным к тому же. Приятным бонусом для охотников стало обнаружение стаскиваемого с хвоста оного ящера собственного капитана. Отряд истребителей быстренько внял тону Хана, не обращая внимания на его приказной оттенок, и мигом удалился, транспортируя раненого Минхо в лазарет. Джисон тут же умчался следом, распихивая ахающую толпу, которая не вовремя начала смыкать импровизированный живой коридор. Но самый большой фурор произвело даже не появление одного из лучших студентов Академии, окровавленного и раненого, снятого с хвоста дракона, а сам дракон, который не придумал ничего умнее, как принять свою человеческую форму прямо здесь. Чанбин, якобы нехотя помогавший до этого целителю, даже не успел среагировать, как оказался в золотистой блестящей дымке. Смог только закатить глаза — и снова взвыть, потому что прямо перед ним возник ректор, строго сдвигающий брови под музыкальное сопровождение из визгов, охов и вздохов женской части Академии. К счастливым вздохам девушек прибавились завистливые мужские. Студентки сыпались из окон, как спелые вишни с дерева, а за спиной некроманта стоял, несколько испуганно взирая на медленно окружавшую его толпу молодых людей Чан. Как обычно, совершенно голый после трансформации. Чанбин буквально содрал с себя мантию, обеими руками запутывая в нее дракона, косясь на ректора и мысленно подбирая себе местечко в саду Академии, куда Джисон позже закопает его прах. Предстоял долгий и очень серьезный разговор. Чана под конвоем из все тех же истребителей отправили в подземелье. Чанбин едва успел сунуть ему его одежду из сумки, чтобы не смущал местных привидений. Заключенных там не держали, студентов тоже не запирали, сохраняя подземелье больше как назидание и средство воздействия. И как постоянное жилище для неприкаянных душ и призраков. На непонимающий взгляд золотистых глаз Чанбин мысленно ответил, что со всем разберется. Не знал, дошли ли его слова или нет, но от Чана ничего не получил, а после его увели. Студенты начали расходиться, боясь грозы от ректора. Некромант нервно сглотнул, сжимая в руках сумку, и поплелся за архимагом, мученически ожидая того, что ему придется объясняться. Мужчина перед ним излучал угрожающую ауру, поэтому Чанбин вел себя максимально тихо, стараясь слиться с местностью и не отсвечивать лишний раз. Ректор периодически поглядывал на него, краем глаза замечая уносящихся в сторону сада кошек. Перед тем, как убежать в лазарет, Джисон сказал им быстренько убраться подальше, чтобы не привлекать лишнего внимания, поэтому три пушистых комка, восстановив достаточно сил в полете, отдавив руки Хану (к Чанбину не пошли, нашипев на него и с гордостью прошагав мимо на колени к целителю), тихо и быстро промелькнули в толпе и побежали в сторону жилища. Разбирались со всем долго и нудно. Толковых объяснений от Чанбина получить не удалось, потому что тот не знал, как построить свой рассказ, не раскрыв свою истинную сущность. В общих чертах он все же описал ситуацию с Ханом, то, как встретил Чана. Про свои походы в запретный сектор библиотеки распространяться очень не хотелось, поэтому Чанбин сослался на то, что это дракон обладал широким кругом знаний в области магии, но пентаграмма в комнате, о которой не преминули доложить ректору во время поисков, заставила замолчать, признавая часть из сказанного ложью. Оказалось, архимаг лично осмотрел сие творение рук некроманта. Книжки из библиотеки Чанбин предусмотрительно свалил в сумку, не зная, какая из них также может пригодиться в пути, — как выяснилось, не зря. В общем, пришлось раскрываться и рассказывать все, как есть. На счастье, ректор слушал очень внимательно, но действий никаких не предпринимал. Раз уж несколько лет не мог под боком разглядеть некроманта, то и сейчас колебался, не в силах привести в жизнь инструкцию, существовавшую на случай (как предполагалось, на самый фантастический случай), если вдруг все же обнаружится какой-нибудь представитель поганого некромантского рода, — его необходимо было уничтожить на месте. Пожилой маг, хоть и тоже участвовал в последней войне, да и подчинялся режиму Хвана, но в Чанбине видел всего лишь очень способного и в меру ленивого юношу. За время обучения в Академии о нем ходило множество слухов, вероятно, правдивых, но чтобы просто взять и просто так последовать предписанным крайним мерам — это было слишком. В итоге Чанбина ректор оставил у себя в кабинете, решив по ходу придумать, что с ним делать. При нем некромант только в полном отчаянии мог вытворить что-то из ряда вон выходящее. Но студент таковым не казался, хотя ректор все равно настороженно смотрел на него, осмысливая ситуацию. Отправлять в подземелье или помещать под охрану в комнату не собирался также — чтобы не сбежал и не выпустил дракона. Ожидать можно было чего угодно, а перестраховаться — просто необходимо. Чанбин провел там несколько часов, пока ректор вел переговоры насчет него. Еще одной шокирующей новостью стала смерть Правителя, а новый попросил подождать письменного приказа касательно некроманта. В столице явно было не до этого: похороны Хёнджина заняли все внимание Феликса, впрочем, о своих словах он не забыл. Некроманту повезло больше — не пришлось второй раз заседать на холодном каменном полу подземелья с риском простудить себе все жизненно важные места в отсутствии каких-либо людей вокруг. Чан, в отличие от него, познал все прелести повторного заседания в темном помещении без окон в антимагических браслетах. Они, к слову, попались то ли бракованные, то ли слабые, рассчитанные, видимо, на ограничение магических способностей мага-человека. У эльфов побрякушки были во много раз сильнее, но дракон виду не подал, тихо-мирно ожидая, когда его наконец выпустят погреть пузо на солнышке. Он надеялся, что и за него Феликс замолвит словечко, понимая, что сейчас сообщали все новости и получали распоряжения насчет незваного гостя наверняка через нового Правителя. Как только в большом хрустальном шаре на золотой подставке отобразилось белокожее лицо в обрамлении светлых волос, сверкающие непривычной строгостью глаза, ректору стало понятно, что наступало совершенно новое время. Прошлый Правитель никогда лично не связывался через шар, предоставляя это ближайшему советнику. Все приказы были выслушаны, новые инструкции получены. Чанбина отпустили, пообещав ректору наведаться с визитом. Некромант, покидая кабинет, даже поймал себя на том, что слышал, с каким облегчением выдохнул архимаг. Он на вид не слишком удивился рассказанному и поразил выдержкой, достойной даже перворожденного. И бровью не повел, когда услышал, кто на самом деле сидит перед ним. Это не могло не радовать Чанбина — потому что после этого все вопросы отпали сами собой. Когда же он обернулся, чтобы спросить про Чана, дверь перед носом уже захлопнулась, отрезая возможность узнать что-либо про дракона. Впрочем, когда он через несколько дней завалился в комнату Чанбина в сопровождении двух магов, что когда-то уже бывали здесь с Минхо, оставив после себя разломанную дверь, то некромант даже уронил книгу, которую читал. Дракон широко улыбнулся под грохот закрываемой двери, к ее чести, выдержавшей очередной налет нерадивых магов. Чанбин устало откинулся назад, потому что, признаваться в этом вслух не собирался, конечно же, но он волновался. О подземелье ходили самые невероятные слухи, проверять которые никто особо не торопился, поэтому неизвестно, что там было с Чаном, а некромант действительно переживал. — Что ты чувствуешь после того, как Хван умер? — спросил некоторое время спустя дракон, уже вдоль и поперек изучив кровать, расположение мебели в комнате Чанбина, запомнив каждое пятно и цвет сосулек на подоконнике, даже разобрав древний язык надписей по окружности пентаграммы. Делать было нечего, а на разговор некромант почему-то выводился плохо. — Странные ощущения, — Чанбин отложил книгу, закидывая руки за голову и потирая босые ступни друг о друга. — Вероятно, облегчение, раз я отомстил? Но остальное как-то непонятно, ведь по сути, начинается новая жизнь, где можно больше не скрываться. Я не привык к этому. Хотя несколько вещей все равно не меняются: студенты по-прежнему меня сторонятся, а тот рыжий идиот — ненавидит. — Знаешь, я думаю на самом деле он тебе очень благодарен, просто никогда не признается в этом, — хихикнул с соседней кровати Чан, переворачиваясь на живот и подкладывая ладони под щеку. Смотрел с улыбкой на Чанбина, с облегчением думая, что совершенно не мог поверить в то, что все закончилось. Некромант ответил вопросительным взглядом, приподнимаясь на локте и не веря своим ушам. Чтобы Минхо — и был благодарен Чанбину? — Джисон все рассказал ему, как и обещал. Порхает над ним, как фейри, лечит вроде… — не иначе, потом некроманта ждет смерть в муках. Раз маг все узнал, то наверняка заточит огромный зуб за то, что Чанбин сотворил с Ханом. Чан тем не менее продолжил: — Мы встретились по пути, когда его вызывали к вашему главному. Неплохой мужик, но за подземелье я ему случайно лысину подпалил. Бывает такое, неконтролируемое… — Дракон замялся, краснея кончиками ушей. — Знаешь, когда остатки пламени сами собой вырываются… Чанбин улыбнулся и хрюкнул в кулак. Чан засиял, потому что до этого момента некромант давил своей непробиваемой серьезностью, так что дракон решил разбавить атмосферу. Правда то была или нет, но Чанбину даже захотелось поглядеть на подкопченную голову ректора. Хотя, если там рядом находился Хан, наверняка завтра об инциденте будет трепаться вся Академия. Внезапно Чан дернулся и стек с кровати. Как он оказался рядом, некромант упустил, но почувствовал на себе заинтересованный и ожидающий взгляд: золото и мёд вокруг расширенного миндалевидного зрачка, темного, как беззвездная ночь. Сильные руки нашли опору на кровати, а сам дракон сидел на полу, игнорируя слой пыли на нем и тихарящихся в тени тараканов. — Что насчет тебя? — обрушил вопрос Чан, подаваясь чуть вперед. — О чем ты? — переспросил Чанбин, отчего-то найдя вопрос и обстановку очень смущающими. — Твои мысли на поле боя. Я все слышал. Не хочешь объяснить, что ты имел в виду, когда думал о своих чувствах ко мне? — некромант игру в гляделки проиграл и покраснел сам, резко подрываясь на месте и пересаживаясь ближе к спинке кровати. Пухлые щеки отсвечивали вкусным румянцем, а посветлевшие волосы приятно золотились в свете клонящегося к закату солнца. Чанбин отвел глаза, пытаясь вспомнить, что он надумал в бреду. Вспомнилось все — на удивление, очень подробно. Рядом было слышно улыбку на наглом лице, чуть смеющемся; боковым зрением некромант даже мог разглядеть две милые ямочки, которые показывались редко, но зато тогда, когда дракон улыбался от всей души. — Ты еще должен ответить за то, что назвал меня придурком, — послышалось над самым ухом, шею обожгло дыханием, а потом горячие руки притянули к себе, обвивая, насколько возможно, вжимаясь губами в чанбиновы. Он не сопротивлялся, с каждой секундой все больше ощущая, насколько глубоко осознает свои же мысли. Привычное тепло, обнимающее так, как должно, мягкие руки, невесомо касающиеся спрятанной под тканью рубашки спины, какое-то странное светлое чувство, словно зажженный факел, греющее и снаружи, и изнутри. Отпускать Чана не хотелось. Чанбин чувствовал, что здесь и сейчас он может отдохнуть лучше и больше, чем на самой мягкой кровати. Рядом с этим парнем ощущался такой комфорт, будто это было то, чего некромант ждал и искал всю жизнь. Благодаря Чану он смог выжить. Именно он спас это тело, а главное — душу, что готов был разорвать на куски собственный Дар. В жилах текла перемешанная со Светлой Темная магия, но теперь в этой дикой смеси находились золотые крупицы силы дракона — будто он сам, растворенный внутри. Чан целовал нежно, словно боялся спугнуть и без того паникующего Чанбина. Но вскоре тот успокоился и сам усилил напор, чувствуя, что не насытился. От мягкости этих губ некромант буквально сходил с ума, желая вкушать их как можно дольше. В ванильного цвета кудри впутались чужие пальцы, пока руки Чана скользили вверх по груди к шее, опускаясь на румяную жаркую щеку. Некромант не преминул потереться ею о ладонь, повторяя жест дракона на поле боя. — Кажется, я знаю, какое сокровище буду охранять до конца жизни, — на губы Чанбина опустился едва слышный шепот, а после он уже ничего не помнил, кроме слепящего глаза рыже-красного закатного солнца, потому что в очередной раз тонул в ставших родными объятиях и поцелуях. Разрушительный грохот заставил резко обернуться в сторону входа, где дверь с треском впечатывалась в стену. Залетевший в комнату с ноги Джисон темно-синим вихрем очутился в центре и с восхищенным видом громко сообщил: — Дружище, ты не поверишь!.. А после, изменяя лицо на иронично-довольное, без всякого сожаления выдал: — Ой, простите… Продолжайте. И на цыпочках прокрался обратно к двери, под тяжелым взглядом Чана, какого еще не видел никогда, — кажется, появление целителя и правда пришлось не вовремя. Дракон сверкнул золотистым пламенем в глазах, и круглая моська, осторожно выглянувшая в это время из-за створки, мигом скрылась. — Как же ты быстро сдался, Чанбин! — заржал на весь коридор Хан и, громко топая, со скоростью удирающего от бешеного волколака унесся прочь.