Оксифимия

      — У тебя жар, — сообщает голос парня сбоку. — Был.        «Слава богу», — добавляет он про себя.       Жан Кирштейн упирается локтями в колени, наклоняя голову, когда замечает, что веки девушки часто вздрагивают, как трепещут крылья бабочки, вынырнувшей из куколки. Она открывает глаза и слишком резко переводит взгляд на сидящего рядом друга. Так резко, что в висках отдаётся острой болью.       Киа облизывает сухие губы, но всё равно чувствует, как дерёт горло, когда говорит:       — Как ты?       Жан не сдерживается, широко улыбается, польщённый волнением Ко даже тогда, когда сама она разваливается на части. Во всех смыслах. Смотрит на него. Отчётливо помнит вылазку и почти полностью всё то, что произошло во время и после неё, когда уставшее тело сбила с ног зараза.       Жан тянется к ней, убирает со лба влажную тряпку, пропитанную насквозь уксусом. Теперь девушка вдруг чувствует неприятный запах, поэтому морщит нос. И старается не думать о том, что так лечила её в последний раз мама. В детстве. Тогда Киа вспоминает, что не болела настолько серьёзно, кажется, целую вечность.       — Всё в порядке. В отличии от тебя.       Ко подтягивается на кровати. Отмечает, что нет прежних ни вялости, ни ломки, ни чувствительности тела. Ничего из того, что беспокоило её физическое здоровье до того, как ей дали отоспаться часов шестнадцать. Не меньше.       — Пустяк, — роняет Киа.       — Не стоило тебе отправляться с нами.       Ей хочется завыть от теперь головной боли — выбор без сожалений. Какое это имеет значение: стоило или не стоило? Она отправилась в экспедицию со всеми, как должна была, как диктовал ей долг. Что она успела усвоить из времени, проведённого с капитаном Леви, так это то, что сожаление порой не имеет никакого смысла. В подавляющей части случаев. Самобичевание, пережёвывание, конечно, поглотительное, но не действенное.       — Скоро придут Саша и Конни. Саша сказала, что принесёт тебе что-нибудь поесть и даже постарается, чтобы это было вкусно и аппетитно.       Киа искренне засмеялась, отчего Жан, показалось ей, дёрнулся. Только сейчас она, действительно, обратила внимание на его дрожащие зрачки и сведённые к переносице брови. Только сейчас, правда, поняла, что он переживал.       И как бы Кие не было от этого приятно, она меньше всего хотела, чтобы Жан когда-либо волновался, беспокоился или переживал.       — Иди сюда, — Ко подвинулась на узкой односпальной постели в сторону, освобождая место для парня. Тот, не задумываясь, опустился рядом, но как-то скованно, поодаль, поэтому Киа потянула его за руку. Поняла, что придётся сделать всё самой.       Жан вздрогнул, когда почувствовал, как руки девушки обхватывают его тело, ладони накрывают лопатки, а нос утыкается ему в грудь. Он втянул воздух. Вот что значит — сбит с толку.       — У тебя взгляд, как у потерянного щенка, — нечленораздельно пробубнила Киа в рубашку. — Всё в порядке. Я жива.       Ты жива. Да, ты жива, думает Жан. Он вообще много, о чём думает. О слишком трогательном и сопливом, так что кривит губы:       — Щенка?       Но его руки всё равно прижимают на несколько секунд тело Кии к себе. Ненадолго. Так, чтобы убедиться в том, что это не сон и она действительно в порядке. И ей лучше. Намного лучше, чем до этого. Её не лихорадит, у неё не сломаны конечности. Разве что пара ссадин найдется. Но это ничего. И правда, главное, что жива.       Спасибо, что ты, блин, жива.       — Да, — кивает Ко, отстранившись. — У меня возле дома жил дядька, — вдруг вспоминает она. — Он был не очень хорошим человеком, я так думаю, понимаешь? Типа он мог выгнать свою собаку на улицу в дождь или холод, и мне всегда было очень её жаль. Один раз я даже притащила её домой, — с улыбкой рассказывает, но та театрально меркнет, когда Киа добавляет:       — А потом я получила нагоняй от отца. И от соседа. Пришёл скандалить, что я украла его собаку. Вот идиот, правда? — опять смеётся.       Смеётся так легко, что Жан убеждается — с ней всё в порядке.       — Вот у неё такой же взгляд был.       Киа устраивается на постели удобнее и поджимает колени к груди. Чувствует касание тёплых лучей к лицу. В комнате так светло и просторно. Совсем не как в их спальне с девочками в замке. Даже жаль, что у неё нет такой комнаты. И вообще дома.       Возможно, будет, думает Киа. Когда-нибудь в далёком будущем, возможно, старости. И, быть может, там она будет жить не одна. «Надеюсь», — тоскливо проскальзывает в голове.       — Ладно, позволяю тебе сегодня понаглеть. Но только на сегодня, — почти оскорблённый Жан решает закрыть глаза на длинный язык Кии.       — Да, сэ-эр, — тянет она.       — Ты проснулась!       В дверях появляется Саша, она расплывается в широкой улыбке и с разгону плюхается на кровать рядом, разглядывая девушку, будто в попытке разглядеть её самочувствие и без подсказок Ко. За ней осторожно входит Конни с подносом на ножках.       — Как себя чувствуешь? — произносит он, кивнув головой, чтобы Киа выпрямила ноги, после чего ставит поднос перед ней.       Пар от ароматного горячего супа вытесняет запах разведённого уксуса. Девушка сразу хватается за ложку, напоминая сейчас больше Сашу, нежели саму себя. Просто живот как-то внезапно скручивает от голода. Прежде ей было не до того.       — Порядок, — говорит она и слишком быстро пихает суп в рот. Киа начинает шипеть, открывает рот и машет руками.       — Ну зачем ты?.. — корчит лицо Саша, представляя себе эту боль.       — Давай подую, — предлагает Жан и Киа уже готова подставить ему рот, но слышит голос Конни:       — Фу.       — Ой, да завали, — говорит Кирштейн.       — Сам завали.       — Так, ладно, приятного, — обрывает их Саша. — Ешь.       Киа отрывается от парней и продолжает есть, как говорит подруга. Но осторожно. Хотя желудок китом воет. И при этом она определённо чувствует, что на неё пялятся, поэтому не выдерживает «давления»:       — Господи, да в самом деле, не воскресла же я, — неловко смеётся. Ещё минута молчания и наблюдения — и точно подавится куском хлеба.       Жан понимает, что тишина и правда затянулась, поэтому быстро находит тему для разговора, к которому они вообще-то должны были прийти естественным путём:       — Вы, ребята, собрали вещи? — смотрит на Сашу и Конни.       — Вещи? — хмурится Киа, бегая взглядом от парня к девушке — и обратно.       — Нас отсылают отсюда, — отвечает Блаус.       — Ненадолго, — добавляет Конни. — Разведывательный корпус пришёл к выводу, что кто-либо из нас вполне может быть титаном.       — Типа как Женская Особь, — говорит Саша. — Помнишь что-нибудь об этом?       — Да, с памятью порядок, — поджимает губы Киа. — У меня же простуда была, — мягко намекает, а то ощущение, что с ней говорят так, будто уродливый гигант съел её мозг, всё не исчезало. — Ну а ты? — смотрит на Жана.       — Я никуда не еду, как и ты.       — Капрал ведь заходил, чтобы сказать об этом, да? — интересуется Конни, тарабаня пальцами по внутренней поверхности лавочки возле кровати.       — Да, но она тогда ещё спала.        «Ту-дум». Сердце странно сжимается, будто загнанное в угол животное. Жмётся сильнее, становится меньше. И с грохотом ударяется о рёбра. Пропускает по телу лёгкую дрожь и напоминает о сухости во рту.       Значит, Леви был тут. Значит, скорее всего, видел её хотя бы краем глаза.       — Мы вне подозрений, — заметив, как побледнело лицо подруги, говорит Жан. — А ещё ты нужна Ханджи. Я случайно слышал, что она спрашивала у капрала, как быть с тобой.       Причина бледности у Кии другая.       — Понятно, — говорит она.       Опускает глаза на почти остывшую тарелку супа, доедает, взгляд больше почти не поднимает, но улыбается и когда Жан шутит, и когда Конни подкалывает его, и когда Саша дожёвывает её булочку с капустой.       Киа привела себя в порядок. Избавилась от въедливого запаха уксуса, сменила одежду, причесалась, собрала волосы. И потратила некоторое время, чтобы найти капитана Леви.       Разведывательный корпус понёс значительные потери, в том числе и их отряд специального назначения. Все те, кто был раньше с Леви, кому он доверял, умерли.       Умерли — от этого слова в груди Кии участилось сердцебиение.       Эрд и Гюнтер, она их почти не знала, зато знала Оруо, любившего присесть на ухо, чтобы рассказывать о своих достижениях, и всё контролировать, будто он второй по главенству после капитана Леви. И знала Петру, солнечную и тёплую.       Ко понимает, наверное, он сейчас разбит на острые осколки. И если она попытается, просто попытается, протянуть к нему руки — порежется до крови, оставит следы до костей. Это как минимум. В худшем случае уколет ледяным тоном, как обычно. Особенно с учётом того, что произошло в последний раз, когда она стала нащупывать его криво заросшие раны.       Киа удивлена, что её руки не дрожат, и когда она стучится в дверь, и когда ей отвечает голос капитана, разрешая войти. Она сжимает ручку, надавливает и толкает вперёд, а в душе надеется на то, что Леви один. И ей становится чуточку легче, когда Ко видит, что так и есть. Но только чуточку.       — Вот как, значит, ты уже на ногах, — говорит он, чуть повернув голову в сторону девушки.       Леви стоит у окна, подпирая плечом оконную раму, в одной руке дымится чашка с чёрным чаем. На нём костюм, из-за чего Киа дёргает бровями вверх.       А ему хорошо, думает она.       — Жан сказал, что Вы приходили.       Ко прикрывает дверь и осторожно облокачивается на неё, захлопывая. А затем утыкается в мужчину долгим неотрывным взглядом.       — Хотел сказать, что ты останешься с нами.       Киа поджимает губы и слабо кивает. Вместе с тем начинает себя сильно ругать, что могла — нет — позволила себе предположить, что причина, по которой он столкнулся в комнате, где она лежала больной, с Жаном, может быть чуть более… Интимной. Личной. Однако как только Леви произносит свои слова, странные фантазии рассеиваются, и Киа спускается с небес на землю. Всё становится сразу понятно. Как-то просто и легко, по щелчку. И в то же время больно.       — Хочешь?       Чужой голос вырывает Кию из жужжащих мыслей.       — А?..       Мужчина глубоко вдыхает и терпеливо смотрит на Ко, подходя к столу и отодвигая стул. Всё-таки Киа без труда выскальзывает из реальности. Она очень рассеянная.       — Я спросил, будешь ли ты чай?       Девушка проглатывает «ого», но лёгкую улыбку на губах не сдерживает. В уголках глаз собираются крошечные мимические морщинки, и она быстро усаживается на другой стороне стола рядом с Леви. Оставляет дистанцию. Хоть и не слишком большую.       — Понял, — говорит капитан и ставит перед ней небольшую чашку. — Я заварил его недавно, так что он ещё горячий.       Он наливает ей чай, следит за тем, чтобы не перелить через край. Но всё равно чувствует взор моментально повеселевшей Кии на себе. Ладно, возможно, он пожалеет о своём предложении: она быстро свыкнется с обстановкой, расслабится и её язык развяжется. Как всегда. Он знает, что с ней так происходит всегда — она сначала стесняется, потом свыкается (ей достаточно нескольких минут) и чувствует себя, как в своей тарелке. Вот заставь Ко потом рот закрыть.       — Кстати!        «Ну вот, началось», — пролетает в голове у Леви.       Киа обхватывает ладонями действительно горячую чашку. Но чай — лишь приятный бонус, ведь гораздо больше рада тому, что видит капитана прямо перед собой: даже не скрывает, почти не старается это сделать, от самой себя. Потому как что бы не значило волнительное ощущение под рёбрами, оно ей нравится, и ей хочется насладиться ним хотя бы втайне.       — А как Ваша нога? — интересуется, немного наклоняя голову, чтобы взглянуть под стол.       Леви щурит веки — замечает румянец на щеках и кончике носа и слышит в голосе дрожащий трепет.       — Ничего критичного. Всё будет в норме уже через неделю, максимум — две. Ты полностью выздоровела?       Киа делает глоток, облизывает губы.       — А что, боитесь заразиться от меня? — шутливо. Вопросом на вопрос.       — Именно этого и боюсь, — ровным тоном отвечает.       — Могли бы и соврать ради приличия, что ли, — пробормотала Ко и свела брови к переносице. Как-то совсем не мило получается.       Леви открывает рот, чтобы ответить, но вовремя подносит чашку к губам и на секунду прикрывает веки. А он и соврал. Но лучше промолчать. Ей так будет лучше. И ему так тоже будет лучше. А ещё будет лучше умолчать, что приходил он к Ко вовсе не один-единственный раз, чтобы сообщить дальнейший ход событий, и даже не два, возможно, три-четыре. И будет лучше умолчать, что сказать он это мог в любое другое время и не только прямо ей в лицо.       Леви думает, что лучше не упоминать об этом, когда глядит на небольшую ладонь правой руки с едва заметным бледным шрамом на большом пальце — она порезалась ножом на кухне почти в первый день в разведывательном корпусе.       Леви хочется убить себя за все те мысли, что находятся в нём. Просто разорвать на куски каждую мысль, касающуюся Кии, ибо им тут не рады. Им тут не место. Ей буквально нечего делать в его жизни. Ко должна оставаться очередным разведчиком, очередным подопечным. Но её «а как Ваша нога?» выбивает почву из-под ног даже сильнее, чем «Вы не завтракаете?» и «Вы не голодны? День ведь будет насыщенным».       Удивительное открытие: Киа настолько же заботливая, насколько бестактная.       Киа молчит. И это кажется Леви слишком подозрительным. Однако не рискует трогать её, потому что знает — в её голове шумно, и она может в один момент вывалить на него кучу всего.       — Можем мы поговорить?       Леви не шокирован ни капли. Он ждал. Но, тем не менее, чувствует раздражение. Леви определенно не готов к стенаниям Кии о том, что между ними происходит. Потому что не происходит ничего. Ничего не может и не должно происходить. Леви не хочет видеть её расстроенное лицо, прекрасно зная, как она выглядит в такие моменты. Ровно так, что ты на грани отказа на несколько минут от своих принципов, ещё немного — и точно ляпнешь то, что пустит всё ко дну.       Кию необходимо держать от себя подальше.       Леви считает себя немного эгоистом, ведь по большей части делает это ради своего же блага, а позитивное влияние и на Ко — только побочный эффект.       — О Петре и… В общем, остальных. О всех.       Леви ждал не этого. Но резко задумывается о том, какой же сценарий хуже. Реальный или придуманный ним.       Киа следит за выражением лица капитана. Наблюдает и ожидает изменений на нём, однако, ни одна его мышца не дёрнулась.       — И о чём тут говорить, солдат?       Действительно, а о чём тут говорить? Ко и сама понятия не имеет. Просто чувствует, что должна дать понять, что она тут. Наверное, это очень важно: знать, что кто-то ещё рядом, когда кажется лишился всех вокруг. Даже если это не самый, казалось бы, близкий человек. Иногда присутствие кого-то спасает, напоминает о том, что всё это — боль, страдания, переживания — временно. Просто Киа знает, что у неё есть ребята, а потом задумывается, кто же есть у капитана Леви? И вот ноги приносят её туда, где она есть.       — Мне жаль.       — Не нужно.       — Всем нужно.       Леви поднимает серо-голубые глаза на карие. Вдруг замечает, что они не такие уж и карие, скорее, карие с оливковым отливом.       — Мне не нужно, — уверенно говорит мужчина.       — Они были Вам дороги?       — Были, — незамедлительно отвечает.       — Тогда я не… — она прикусывает губу. — Не понимаю. Извините.       — Ты и не должна. Тебе ещё рано.       Киа устало ухмыляется и пожимает плечами. Неужели опять будет давить на незрелость?       — И как мне это понимать? Может быть, попробуете хотя бы разок, не знаю… Объяснить мне?       Мужчина выдыхает и вскидывает нахмуренные брови. Сам не знает в чём дело — усталости или же неплохом расположении духа, — но ставит чашку на стол и откидывается на спинку стула, глядя на девушку.       — Я уверен, что Петра разболтала тебе обо мне много всякого. Я попал в разведывательный корпус со своими товарищами. При всём моём уважении к ним, их банально съели титаны. Чувствовал ли я себя дерьмово? Чувствовал. Смысла в этом, конечно, не было, потому что дело было сделано. И время вспять не повернёшь. Я не говорю, что нужно отключить эмоции, это так не работает. Чувства есть чувства, они возникают сами по себе, это природа и своего рода химия, их нельзя изменить, но можно контролировать, понимаешь, о чём я?       — Ну… — надула губы Киа.       — Ясно. Я о том, что ты не понесла достаточно потерь, чтобы понять всю суть.       Ко поняла. Прекрасно поняла, что капитан, сидящий рядом, не может изживать себя терзаниями по людям, риск смерти которых слишком высок. И поняла, что ему точно больно. Но он не собирается делиться этим, хотя бы по той причине, что это тянет за собой новую привязанность. Но всё же…       — Ваше правило распространяется и на кого-то вроде Петры?       — Что это значит?       — Ну… — опять потянула Киа, чего мужчина категорически не любил, идиотская и раздражающая привычка.       — Господи. Чего ты себе напридумывала?       Ко сразу ощетинилась, но зрительного контакта с капитаном избежала.       — Я ничего не придумывала.       — Раньше Петра была единственной девушкой в моём отряде, вот и всё.       — А когда их стало больше, Вы вдруг растратили свою снисходительность, — обиженно выпалила Киа, и хотя почувствовала себя глупо, слова вернуть обратно не хотела.       — Её промахи компенсировала исполнительность, а ты и тупишь, и вредная. Не сравнивай.       Девушка злобно сверкнула глазами и цокнула языком. Но мгновенно остыла, когда взор самовольно сконцентрировался на сосредоточенном лице капитана.       — Не собираешься навестить никого в городе?       Она, откровенно говоря, стушевалась. Леви никогда не спрашивал её о личном. Вроде бы. Киа практически уверена в этом. Поэтому подобного она ожидала меньше всего.       — Мне некого, — отвечает Ко с улыбкой. — Ни здесь, ни где бы то ни было ещё.       На неприятные вопросы всегда проще отвечать с улыбкой, пускай это и вскрывает рану перед спросившим.       Девушка вдруг видит за окном закатывающееся солнце, на смену которому вот-вот придут сумерки, поэтому думает, что ей здесь делать больше нечего.       — Знаете, я думаю, что Вам стоит отдохнуть, — вздыхает Киа и опять выдавливает улыбку.       Леви понимает, читает по лицу. Ему не нужно попытаться трактовать эмоции, всё предельно ясно. Отслеживает, как девушка доходит до двери и вполне искренне произносит:       — Хорошего вечера, капрал. И спасибо.       Он не успевает обдумать слова и небрежно обронить что-либо — замок щёлкает. Леви освобождает грудную клетку от тяжёлого воздуха и переводит взор за окно, играя желваками. А потом накрывает рукой глаза, давит на глазницы и тут — его прошибает дождливая ночь.       Ощущение влажной, липнущей к телу, одежды Леви не любит. И сопровождаемое её ощущение тяжести тоже не любит. Как и грязь, может стерпеть, проигнорировать, закрыть глаза, когда есть проблемы поважнее, однако, ему мерзко, неприятно и вообще не по себе. Особенно, когда обдаёт холодом от тёмных давящих на спину стен.       Одежда летит на пол резко. Сначала с лязгом приземляется куртка — пуговицы ударяются о поверхность. Потом к ней же рубашка.       Леви морщится. В голову бьёт отпечатавшаяся под веками картина — большие карие глаза. Он выдыхает. Прикладывается лбом к стене. Рука тянется к тугому вентилю. Леви просто надеется, что осталась вода. Пускай не горячая. Пускай и не тёплая. Даже если холодная. Пускай просто она будет.       Шум воды оглушает. Еле тёплые слабые струи мягко разбиваются о горячую грудь. И где-то между этим шумом возникает высокий стон где-то в области висков. Где-то в черепе. Нет, гораздо глубже.       Леви чувствует боль. Член трётся о тесную ткань белых штанов. Он ругается, но всё же избавляет от них тело, откидывая куда-то в сторону так, будто это они виноваты во всём произошедшем. В том, что Киа — нет, он ругает себя, давай без имён — оказалась не спящей этой ночью. В том, что он оказался рядом. В том, что пошёл грёбаный дождь. В том, что они попали под него. В том, что она слишком наивная, слишком заботится об остальных и слишком любопытная. В том, что пытается влезть в его голову, чего он не позволяет буквально никому, ни одному живому существу, его не знает никто, так не должно быть. В том, что он срывается, и в том, что он сам целует её.       В ушах опять стон и всхлип.       Леви сжимает зубы. Отрывисто выдыхает. Злость — и на неё и на себя — нарастает, ведь отчётливо понимает: попытка снять напряжение закончится тем, что он поимеет девушку во всех возможных позах в своей голове.       Противно ли ему от самого себя? Определённо. Но лишь на некоторое время, потому что кровь приливает к органу сильнее, он набухает и боль становится всё более нестерпимой.       Закрывает глаза, облизывает губы и думает, что надо взять себя в руки. Воображение рисует силуэт девушки: маленькую грудь, узкую талию, худые ноги — полную противоположность ей.       Только бы не подумать ненароком о ней. О больших карих глазах со скопившейся от жара жидкостью в уголках, распухшими губами и быстро вздымающейся пышной груди. И не вспомнить удары сонной артерии под пальцами, бешеного пульса. Только бы забыть про смесь запахов, забивающих ноздри рядом с ней.       Блять.       Она жмётся сильнее спиной к стене под прессом мужского тела. Мажет губами по скуле, линии челюсти, шее. Утыкается носом во впадинку над ключицей.       Леви шумно выдыхает. Раздражение растёт. Пробегает электрическим током по лопаткам к затылку.       С усилием прогоняет её из головы. С таким же рьяным, но усталым усилием вталкивает образ несуществующей девушки. Да, с маленькой грудью. Да, с узкой талией. Да, с худыми, блин, ногами. Да, она к нему так не жмётся и на ухо не вздыхает. Да, она не такая тёплая и не смотрит стеклянным взглядом. И да, уж тем более, не обдаёт своим горячим «пожалуйста».       Холодная ладонь — та самая, контрастирующая с его телом — уже не считает позвонки, а проскальзывает под брюки. Размазывает смазку по члену, жёстко ведёт по венам.       Хотя нет, она бы не делала это жёстко. Возможно, нежно и сбивчиво — как-то хаотично.       Леви сжимает губы в тонкую линию, когда тепло в паху затрагивает низ живота и разрастается от бёдер по всему телу. Но он всё ещё усердно пытается переключиться на маленькую грудь, узкую талию, худые бёдра.       Но это, чёрт возьми, не работает. Не работает.       Податливые губы сминаются под его, наполняют уши звуком выдохов, прерываемым шумом неравномерного потока воды. И опять, снова всхлип: «Капрал, пожалуйста».       Под рёбрами колотится горькое разочарование в себе. Дрочить в душе, как малолетка, на кого-то вроде неё — последнее, чего он ожидал в своей дерьмовой жизни. Но, даже несмотря на это, движения её руки становятся только быстрее и резче, и это её ладонь сжимается сильнее, откладывая всякие размышления о правильности и неправильности на потом и уступая место пробивающему тело жару и наслаждению.       Убить мало, думает Леви, выдыхая.