Оксифимия

      — Мы подозреваем, что титаншей может быть Энни Леонхарт.       Киа сжимает пальцы на руках, косточки белеют, внутренняя сторона ладоней краснеет. Киа разжимает пальцы на руках. Коротко облизывает нижнюю губу и складывает руки на карте, взгляд бездумно утыкается в яркие красные пометки, в жирный крест. Перед глазами густеет, краснеет. Голос Эрвина Смита теряется в черепной коробке, смысл его слов непонятен, слишком недосягаем.       Киа повторяет мысленно: «Стахес». Подозреваемая находится в Стахесе, да. Подозреваемая является членом военной полиции. Она подозреваемая. Она, титанша, ещё один человек, девушка. Выпускница сто четвёртого кадетского набора.       — Энни похожа на титаншу, — говорит Микаса.       Да, похожа, думает Киа, подавляя вздох и желание поставить локти на стол, упасть лицом в ладони и надавить на глазницы, чтобы привести себя в чувство, наконец, поверить. Наконец понять, открыть глаза. Но вместо этого Киа отводит взгляд. И как-то так выходит, что он натыкается на лицо капрала Леви, сосредоточенно рассматривающего карту в руках и выслушавшего все догадки и предположения Армина и Ханджи. Он так же слушает и Эрена. Потом отрезает:       — Это ничего не меняет. Операция будет проведена.       Вот так просто. Несмотря на всякие доводы Йегера. Хотя они, признаться, слабоваты, подмечает Киа. Их вообще-то нет. Все его доводы строятся на прошлом. На том, что было буквально ещё месяц — чуть больше — назад, в кадетском корпусе. На том, что Энни не может быть Женской Особью. Почему? Ну потому что… Это же Энни. И всё это подкреплено его наивно-испугано-недоуменным взглядом, ищущим поддержки хотя бы в чьих-то глазах присутствующих.       Киа понимает: совсем неубедительно. Даже тогда, когда большие глаза Эрена перехватывают её взгляд. Киа возвращает его обратно к капралу Леви. К его пальцам, держащим кусок бумаги, запястьям, наполовину оголённым из-за собранных на локтях рукавах.       Леви чувствует, как чужой взгляд греет кожу на руках, поэтому не ждёт, не мнётся: спокойно переводит взор на лицо девушки. Та сразу моргает, глядит в ответ. На секунду. Потом снова утыкается в жирный красный крест.       Энни.       — Ты же Энни? — девушка приветливо улыбается. Хоть и чувствует себя неловко, старается убедиться в обратном. В том, что ей комфортно первой заговаривать с этой девчонкой, одиноко обедающей за отдельным столом. Ведь это совсем не так.       — Да, — ровно произносит та. Не холодно, не зло, не заинтересованно и не дружелюбно. Просто произносит. Отвечает на вопрос.       Киа приподнимает уголки губ и сужает веки. В голове тянет «ла-адно».       — А меня Киа, — сама представляется и охотно протягивает ладонь вперёд. Кожа на лопатках чешется, когда Энни смотрит на её протянутую руку несколько секунд, но беспокойство почти отпускает Ко, когда девушка всё же берётся за её ладонь и коротко, но крепко сжимает. Киа даже успевает подумать: ничего себе, какое крепкое рукопожатие. Но должного внимания не обращает на это.       — Я знаю, — произносит Энни.       И Ко удивляется. Её лицо сначала немного вытягивается, а затем на внешних уголках глаз появляются тонкие морщинки.       — Вот как.       Киа видит поднос возле Энни, полный еды, поэтому тут же указывает большими пальцами за спину, на дальний столик, откуда за ними наблюдает четыре пары любопытных глаз, застыв с ложками в руках.       — Не хочешь пообедать с нами?       Девушка заглядывает за её спину. Скорее, машинально, нежели действительно заинтересованно. Видит, как внезапно ребята начинают резво есть и изображают активное общение, а сами косятся на Энни и Кию.       — Нет, не думаю, извини.       Ко хмурится. Не поняла.       — Не хочешь? — уголки губ опускаются. И Киа вспоминает слова Жана:       — Да не надо к ней лезть. Она всегда сама, ну и что? Не просто же так, — потом недолго молчит. — И она жуткая.       — Разве? — лицо Саши изумлённо вытягивается. — Вроде милая.       — А как она на лопатки укладывает с одного маха, — хмыкает одобрительно Конни, на что получает недовольное Кирштейна:       — Ха-ха, идиот. Посмотрим, что ты скажешь, когда она тебя так перекинет.       Жан фыркает, а Конни не может прекратить его подначивать: как так вышло, что девчонка ему задницу надрала. Ему, Жану лучшеменятолькомикаса Кирштейну.       Киа качает головой. И думает, что нет, они не могут так говорить, ведь даже не попытались поговорить с Энни. И Саша тоже считает Энни милой. Но на доли секунд Ко действительно соглашается с Жаном: она жуткая. Такой уж у неё… Взгляд. И тон голоса непривычно ровный.       — Может быть, в другой раз? — пожимает плечами Энни, и Кие тут же становится ужасно неловко за свои мысли. И за мысли Жана. Так что Киа кивает. Поджимает губы.       — Если передумаешь, приходи.       — Да, спасибо, — отвечает девушка и отворачивается.       Саша вскидывает брови, глядя на Ко, мол, могло быть и хуже. А когда Киа садится к ним за стол, на своё место, Конни слабо сжимает её плечо, как бы ободряюще.       — Ты попыталась.       А Киа думает, что этого мало.       Вибрация под ногами отдаётся дрожью в теле. Девушка непроизвольно опускает ладонь на рукоятку меча, крепко сжимает. Мимо проносится ветер, и она вскидывает голову. Он мощно бьёт по телу, будто хочет снести с ног. Шаг вперёд — светлая голова бродит между разрушенных домов.       Киа сужает глаза. Вспоминает слова Микасы: «Энни похожа на титаншу». И соглашается. Похожи. Как можно было не понять это сразу: что здесь есть связь? Что очередной человек может оказаться гигантом? Оплошность.       Очередная оплошность разведки. И Кию это по-настоящему злит: быть постоянно на шаг позади не здорово.       В голове, будто закоротило. Титанша — Энни — титанша — Энни — титанша — Энни. По кругу.       Киа не глупая. Она видит. Она всё понимает. Это Энни. Бесспорно. Если бы это была не она, всего этого сейчас бы не происходило.       Леонхарт никогда не позволяла Кие подступиться ближе. Но ей всё равно сложно представить, что человек, который помогал ей в рукопашном бою и который говорил иногда до боли правильные вещи, может оказаться врагом. Что этот человек вообще мог быть с ней в одних рядах. Что она говорила с титаном; что спала, ела, училась рядом с Монстром.       Грёбанным волком в овечьей шкуре.       Киа думает, что так и параноиком стать недолго.       — Ко, — зовёт Ханджи. Зовёт и одёргивает от глупых мыслей.       Девушка вспоминает, где она находится. И чему здесь не место. Мыслям. На поле боя — только не вспоминай, что это город тысяч людей, их, теперь разрушенный, дом — не место мыслям, воспоминаниям и рассуждениям. На поле боя тебе дают команду — ты её выполняешь. Так говорил капрал Леви. В этом ведь нет ничего сложного, правда? Совсем ничего. Просто делай то, что тебе говорят. Просто не расслабляйся. Просто будь на стрёме. Просто будь внимательна.       Да, сейчас она должна слушать Зое. Так сказал капитан Леви. Значит, надо просто сделать это. Слушать её.       — Спустись вниз к ловушкам, — приказывает капитан Ханджи. И девушка недолго мнётся, выпускает гарпунные захваты. В этот же момент удары об землю становятся громче. Киа удивляется: как устройство для поимки титанов только от этого топота не разбивается об землю.       Она видит четырнадцатиметровую фигуру, туго натянутые мышцы. Она видит, как та приближается.       Ко сжимает зубы. Шире распахивает веки. «Жан. Там… Жан!». Прямо перед ней. И она почти готова ринуться к нему, но вовремя сжимает ладонь. Думает, что должна положиться на него. Потому что Жан молодец. Он хорошо владеет приводом. Намного лучшее неё. И её помощь ему не нужна.       Мощный удар об землю перечёркивает всё то дрожание до этого. Клубы пыли вздымаются в воздух. Киа рефлекторно закрывает веки, кашляет. Слышит тихое сопение. И резко открывает глаза. Практически у её ног огромное тело Женской Особи.       Ко отшатывается назад.       — Эй, ты в норме? — плечо Жана задевает девушку.       Она поднимает на него взгляд. Кивает. Опять смотрит на пойманную титаншу. И думает, что неужели всё так просто?.. Нескольких ловушек достаточно, чтобы схватить Женскую Особь?       Язык не поворачивается назвать это существо Энни.       — Где Эрен? — опять смотрит на Жана, и лицо того, при упоминании имени Йегера, мрачнеет. Становится злее.       Киа понимает: что-то пошло не так.       — Он не смог превратиться, — почти что выплёвывает Кирштейн.       — Что?! — выпаливает девушка, не сдержавшись, но взгляда от капитана Ханджи не отрывает: могут тут же последовать приказы и понадобится помощь.       Женщина спускается вниз. Размеренным шагом направляется в сторону поверженного титана с мечом в руках. Как всегда, с улыбкой, нараспев мило беседуя с разумным существом. Словно не с врагом, а давним другом.       — Вот и я того же мнения, — соглашается с реакцией Кии Жан. — Как Армин сказал, этот сопляк не может смириться с мыслью, что Энни оказалась титаншей. Кретин. Видимо, на него реально нельзя положиться. Придётся самим разбираться.       Киа знает, что у Кирштейна намного больше в голове, чем он говорит. Знает, что тот теперь ненавидит его ещё больше со своей праведной правильностью и верой в людей. Знает, что он думает, будто Эрен нехило их подвёл. И что рассчитывать на него было хреновой идеей.       Она всё это знает. И даже больше. Потому что они похожи, и Киа думает всё о том же.       Огромная стопа сносит ловушки — треск бьёт по ушам, щепки разлетаются в стороны вместе с металлом.       Киа успевает отвернуть лицо. Жан слабо толкает девушку за собой. Молниеносно. На долю секунды. Так, чтобы привести в чувство.       — Киа, скорее.       — Не могло всё быть так просто, — ворчит она под нос в воздухе на полпути к крыше чудом уцелевшего здания.       Яркий свет озаряет всё пространство вокруг. Ветер опять поднимается. Земля так сотрясается, что кажется, будто рухнет под ногами, расползётся кусками и сбросит их в самое горящее ядро, в самый Ад.       Но ничего такого не происходит.       Гулкий топот титанши возобновляется.       А взгляд цепляет Микасу и Армина. Они следуют за ней. Микаса падает, ещё несколько метров прокатывается по земле, пока не оказывается прижатой щекой к земле.       Армин кричит, но не останавливается. Нельзя.       — Останься, — говорит Жан в тот момент, когда Киа уже спешит к Микасе.       Где-то там Эрен. И сейчас здесь начнётся самая настоящая заварушка. Намного серьёзнее, чем поимка титанши в сети.       Она не считает бесконечные секунды расстояния до Микасы. Грубо приземляется на землю. Так, что в ступни током отдаёт, голени сводит едва ли не судорогой. Колени бьются об твёрдую поверхность.       Лицо девушки скрыто под длинной чёлкой.       — М-микаса… — шепчет Киа. Голос выходит немного хриплым. Она сводит брови к переносице. Повторяет громче:       — Микаса. Вставай, Микаса!       Убирает волосы с её лица. Девушка не смотрит на неё. Веки лишь слабо приоткрываются. Серые глаза смотрят куда-то перед собой. Видят только размытое пространство.       — Микаса, я сказала, поднимайся! — Киа злится.       Она оглядывается. Убеждается, что титанша теперь достаточно далеко от них. Но неизвестно, откуда сейчас может нагрянуть опасность. Им надо залезть куда повыше. Поэтому опускается ниже, на уровень глаз брюнетки.       — Микаса…       — Я-я… — перебивает девушка, сдавленно выдавливая. — Я в порядке, — она часто моргает. Приподнимает голову над руками. Смотрит вперёд, на удаляющуюся фигуру. — Где Эрен?       Конечно, как и всегда, то, что её волнует — Йегер. Мило, но до жути глупо.       — Я не знаю, — честно отвечает Киа. — Но, кажется, он превратился. Так что ты должна подняться, Микаса.       Брюнетка на несколько секунд крепко сжимает веки, полные песка, поднимает к лицу ободранную ладонь.       — Давай, Микаса, — поторапливает Ко. — Я помогу, только…       — Нет, я могу сама, — отрезает девушка. Упирается руками в землю и поднимает тело. — Всё, нормально, Киа. Правда. Давай уберёмся отсюда, ладно?

[…]

      Они почти добрались до цели. Однако, боковое зрение цепляет движение. Киа быстро находит движущуюся маленькую точку в нескольких метрах от здания, на котором стоят трое — Жан, Армин и Ханджи. И девушка забывает про Микасу. Про сильную, способную за себя постоять, Микасу, когда видит, кажется, ребёнка.       Киа недостаточно глупая для того, чтобы не выслушать внимательно план Эрвина до конца даже после того, как неё обрушилось подозрение Энни, словно по затылку ударив. И даже после того, как взгляд то и дело норовил соскользнуть вбок, влево. На мужчину.       Девушка ругает себя, потому что сейчас — определённо не время для всей этой путаницы. Она прожигает взглядом жирный красный крест, куда Микаса, Армин и Эрен должны завести Энни, под землю. И сильно надеется на то, что всё, чего они добьются, — неловкой ситуации, в которой будут вынуждены принести свои извинения Леонхарт.       Да, так они не сдвинутся в мертвой точки. Зато оставшаяся вера в людей в Кие продолжит тлеть.       Комната стремительно опустела. Первыми ушли Смит и Зое, следом — ребята.       Ко вздохнула.       — Она была чертовски хороша в ближнем бою, — неожиданно и — в то же время — ожидаемо говорит она.       Мужчина поднимает на неё взгляд. Хочет спросить: «Мне-то ты это на хрена говоришь?». Но вместо этого молчит, почему-то ждёт. Сужает веки, вглядывается в лицо Кии, и ждёт.       — Больше того: она была самой лучшей в этом во всём сто четвёртом наборе, — вскидывает брови она. — Энни даже помогала некоторым. Если сама хотела. Меня вот учила.       — Ну учитель из неё хреновый.       Киа тормозит: шутка или не шутка? Сводит брови к переносице и вскидывает напряжённый подбородок. Смотрит на капрала. Но ни одна мышца на его лице не выдаёт ни эмоции. Сплошное равнодушие.       Она опускает глаза ниже, на его шею и ровно поднимающуюся и опускающуюся твёрдую грудную клетку.       — Знаете, с ней даже когда-то Микаса соревновалась.       — Могу представить.       Леви поднимается. Складывает лист трижды пополам и прячет в задний карман. Судя по всему, хочет уйти, потому вызывает у Кии бурное негодование. Она, будто оскорблённо, спрашивает:       — Что, даже не дослушаете?       — Твою браваду о былых деньках в кадетском корпусе?       Он обходит стул, со скрежетом дерева об камень задвигает его за стол. Упирается в его спинку предплечьями и качает головой.       — Нет. Скажу только одно.       Леви наклоняет голову к плечу и серьёзно произносит:       — Не напортачь, Ко.       Светлые волосы, собранные в два хвостика и когда-то перевязанные синей лентой, теперь растрёпаны. Лёгкое платьице в цвет ленты, волосы изгвазданы в красных пятнах и пыли. Она медленно, но не осторожно, бесцельно бредёт прямо посреди улицы через развалины. Оглядывается только дрожащими зрачками зелёных глаз. Как в кошмарном сне. Без единой мысли в голове.       Киа опускается на землю, отрывается от, ничего не заметившей, Микасы.       — Эй!       Ребёнок не реагирует. Продолжает идти. Даже тогда, когда раздается рёв титана — Эрена. Топот. Удар.       Ко поднимает взор на звук на несколько мгновений. А после возвращает внимание к ребенку.       — Эй! — отпускает рукоятку. Создаёт из ладоней рупор.       Девочка продолжает идти. Рвано, испуганно дышит.       — Эй… — выдыхает и опускает руки Киа, приклеившись к её спине взором.       Уродцы вливаются в город потоком. Разбредаются по окрестностям. Грохот не прекращается: дома разносятся в щепки. Грохот мешается с криками, с мольбами. С болью. Настоящим уничтожением.       Она стоит. Немигающим взглядом смотрит с опущенными руками на мужчину. Смотрит на отца, приваленного балкой. Она почти уверена, что в тот момент, когда дом разнесли, слышала треск его хребта. Уверена разве что почти. Так много звуков.       Отец, кажется, плачет. Злится и плачет одновременно. Ругается на титанов, на весь мир. На сраный дом, придавивший его.       У Кии дрожит сердце.       — Эй!       Киа в трансе. Словно забыла, как двигаться. Внезапно разучилась. Так, чёрт возьми, не вовремя забыла, как шевелить конечностями.       — Эй! — опять чей-то голос слышен, как будто из-под толщи воды. Но она не уверена, что это ей. Здесь так много голосов. Так много криков. И так много слёз, что она просто напросто тонет. Канет во всей этой крови. Мир вокруг беснуется, сходит с грёбаного ума и толкает её за грань. Выталкивает. Раздавливает. Прогоняет.       — Скорее, идём! — это мужчина.       Первое и последнее, что она в нём видит и запоминает, что отпечатывается в жизни на остаток жизни, — седые виски.       — Нужно уходить, — говорит незнакомец в форме.       Звон в ушах мешает разглядеть — подумать это сделать — эмблему. Она даже не помнит, кто её увёл.       Этот кто-то просто подхватил её на руки и ринулся обратно. А Киа отвела взгляд от отца. Не тянулась к нему руками. Не плакала. Не умоляла помочь незнакомца своему родному отцу.       Позволила себя спасти.       Киа не плачет. Киа срывается с ног, ведь вдруг осознаёт, что воспоминание схватило её за горло и не давало пошевелиться не меньше минуты — вечность в этом хаосе.       Ко боковым зрением следит за титанами в нескольких метрах. Буквально в соседнем переулке.       Девочка совсем близко.       Жан бесшумно выдыхает — Микаса в порядке. Оказывается с ним на крыше. Совсем рядом. И ему кажется, что всё нормально, но под рёбрами что-то защемляет ни то предчувствие, ни то что-либо ещё. Словно что-то не так.       Киа.       — Микаса, где Киа?       На лбу у него появляются морщины. Он не смотрит больше ни на Энни, ни на Эрена. Напряжённо оглядывается по сторонам.       — Она… — девушка вдруг понимает, что не заметила, как та отбилась от неё. В голове только Эрен. — Я не… Я не знаю, — одними губами шепчет.       Она совсем рядом. Настолько рядом, что душа почти ликует. И Кию посещает призрачная надежда на то, что она отплатит тому незнакомцу. Сейчас она на что-то сгодится. Должна.       Ко не кричит, когда кирпичи здания слева от неё, впереди, вылетают: Энни бросает Эрена и наносит удар за ударом. Ко не кричит, когда ребёнка заваливает.       В голове что-то слетает. Ломается с глухим треском. И её клинит. Она видит приваленного балкой отца в одну секунду и сжатую детскую голову — в другую. Как помешанная, тщетно пытается столкнуть тяжёлые развалины, вглядываясь в зелёные глаза. В правый, залитый кровью.       — Эй, я помогу тебе, — уверенно.       Ребёнок хрипит. Задыхается.       — Пожалуйста, — просит Киа. — Пожалуйста, только потерпи.       Думает: ударить бы её за «потерпи».       Пальцы стираются в кровь об камни. А ребёнок ей кажется всё ещё задыхается. Всё ещё жив. Всё ещё борется за жизнь.       — Я помогу…       — Киа! — сильные руки хватают её за плечи со спины и тянут на себя. А потом Жан видит, что было за ней, и ужасается. Рот открывается, но крик не срывается, когда он видит раздавленную черепную коробку. Берёт себя в руки.       — Киа, уходим.       — Нет, я… — она слабо бьёт его по рукам и тянется обратно, сжимая зубы.       Но у Жана, — нет, — у них нет времени. Нужно уходить. Не время приводить её в чувство. Главное — вообще увести Кию.       Он сдавливает её ладонь.       — С ней уже всё, Ко.       Joji — Attention       Киа сбегает. Пренебрегает осторожностью, не оглядывается, чтобы убедиться, что за ней никто не следит и никто не хватится, а если и хватится — навряд ли найдёт. Сначала медленно, потом быстрее, делая шаги шире, ускользает от Жана. Сама не замечает, как переходит на бег по мере того, как пелена застилает глаза. Она несколько раз спотыкается, но в конечном итоге приваливается плечом к уцелевшей стене и цепляется короткими ногтями за шершавые кирпичи, чтобы не слечь здесь. Но чувствует — безуспешно. А в следующую секунду не выдерживает и сползает вниз, крепко зажмуривая веки и глубоко дыша.       Зелёные глаза — правый залитый кровью, — они смотрят на неё. И даже глубже. Пробуждают внутри столько ненужных воспоминаний, что в глотке застряёт бешено бьющееся сердце. И оно бьётся так сильно, так отчаянно, так тяжело. И так больно. Что ей кажется, что там уже ничего не осталось, кроме уродливых шрамов. Такое оно несчастное и слабое.       Кажется, вот оно остановится. Должно. Этого точно не выдержит.       Она перестаёт замечать вообще что-либо. И то, как садится на землю. И то, как поджимает ноги к груди. И то, как обнимает колени испачканными в грязи и крови руками. И то, как утыкается лицом в них. И то, как из грудины вырывается сначала один жалкий, скупой, почти сдержанный всхлип, а следом — ещё, ещё и ещё. Они сыплются один за другим, перерастают в громкое рыдание.       Простипростипростипростипрости.       Киа кашляет. Громко. Облизывает треснувшую губу и снова пускает всхлип. Прижимает ладони к глазам плотнее. Соль раздражает кожу.       Совсем как в детстве.       Но в детстве слёзы рано или поздно заканчивались, а сейчас — нет. Им нет ни конца ни краю. Словно она не может остановиться вечность. И будь Киа немного в себе — поняла бы, что тогда её уже давно нашли.       Не смогла. Опять ничего не сделала.       Жалкая. Безвольная. Слабая. Такая обыкновенная.       Такая… Человек.       Когда плач становится тише, успокаивается, опять появляются безжизненные зелёные детские глаза, и вдруг находятся силы на очередное проклинание своей никчёмной жизни.       Леви говорит недостаточно громко, когда видит сидящую на земле девушку:       — Чего ты тут прохлаждаешься?       И он почти повторяет свой вопрос в более грубой форме, если бы только по мере приближения к ней взгляд не отметил мелко дрожащие напряжённые плечи, а слух не уловил неприятный звук.       Леви не любит проявлять чувства. Эмоции в том числе. Он должен был не полюбить это делать, чтобы выжить в Подземном Городе, чтобы не дать слабину и не показать больные места. И теперь, когда он видит настолько открытого и незащищённого человека, ему всей своей тусклой душой хочется развернуться и в эту же секунду уйти прочь.       Закрыть глаза. Сделать вид, что он этого не видел. Поверить в это. Убедить самого себя. А о ней можно не беспокоиться — она и не узнает; она, вероятно, и не заметила, настолько поглощена.       Однако тут же что-то его останавливает. Ноги врастают в землю.       — Мне жаль.       — Не нужно.       — Всем нужно.       И в следующую секунду — он ругается:       — Да твою ж, блядь, мать, — грубо. И делает шаг вперёд, в сторону девушки.       Она не реагирует даже тогда, когда он опускается на корточки — сжимает зубы от тянущей боли в ноге, ведь выходка несдержанного Эрена, когда Леви пришлось его остановить, не обошлась бесследно.       Капрал хмурит брови.       Леви может что угодно. Абсолютно. Нет ничего, с чем бы он не справился. Пускай скрипя зубами, пускай спустив ни один пот, пускай разорвав всего себя на куски, но он справится с задачей непременно что бы то ни было. Он буквально сумеет сделать всё. Но…       Киа поднимает голову, смотрит перед собой, ведёт взглядом выше, к небу. Шмыгает носом.       — Там был ребёнок. Девочка, — откашливается. Поворачивает лицо к Леви.       Но он чувствует себя совершенно бессильным, когда видит покрасневшие белки карих глаз, покрасневшую кожу лица и то, как девушка смаргивает влагу и та остаётся прозрачными разводами под нижними ресницами.       Леви всё ещё с осторожностью разглядывает: какая же она открытая и незащищённая. Вся в слезах-соплях, с заплетающимся языком, грязная и измотанная.       — Я хотела ей помочь, — Киа глубоко вдыхает.       Глубоко вдыхает. Леви знает, что это за вдох: это тот самый необходимый, спасительный вдох, который держит тебя на грани от нового срыва. И иногда он совершенно не помогает, только подливает масла в огонь.       — Я пошла за ней, но я правда ужасный разведчик, — Киа стыдливо отводит взор на ряд пуговиц на рубашке мужчины. Концентрируется на них. — Я, кажется… Нет, я точно. Точно напортачила, — плечи опять вздрагивают. — Я знаю, Вы говорите, что нельзя знать исход выбора, но всё-таки, — вновь смотрит в серые глаза, пугаясь того, что так проще, держа с мужчиной зрительный контакт. — Если бы я только… — замолкает, бегает взглядом по лицу капрала.       Леви тоже молчит. Не думает, что должен что-либо говорить сейчас. Он даже не до конца понимает, что случилось. В общих чертах. Однако видит: этого достаточно, чтобы превратить обычно чуть более беспечную, чем позволительно, Кию в это. Чтобы сделать её вот такой.       Раздавленной. Поколоченной. Будто избитой. И он на мгновение ловит себя на мысли, что хотел не этого.       — «Если бы ты только» что? — подталкивает мужчина.       Киа будто забыла, что не одна. Отмерла.       — Не медлила. Тогда бы у меня не было этого, — на последней фразе голос срывается на сиплый шёпот. Она хватается ладонью за голову — «не было этого», и Леви сужает веки, вопросительно глядя на неё.       — Мёртвый взгляд. Этого ребенка. И всё из-за того, что я идиотка. Я опять пошла на поводу у эмоций.       Эмоции вообще непонятная штука, думает Леви. Они делают тебя, конечно, уязвимым, открытым для нападения, но при этом как же влекут. Особенно тогда, когда сам уже давно на них не способен. Когда эта способность, будто умерла. Ею так долго не пользовались, что она перестала… Быть. Её словно нет.       — Я не думала, что будет так, — признаётся Киа. — Так больно, — прикрывает опухшие веки.       Леви весь напрягается. Думает: сейчас что-то будет. Что-то ненужное им обоим. Что-то совершенно усугубляющее и без того хреновую ситуацию. Что-то, что выбьет его из душевного равновесия (как будто он не забыл, что это такое).       Он ждёт, что Киа что-то выкинет. Не ждёт, что он сам потянет её за голову к себе — она упрётся носом в сгиб шеи, губами в ключицу.       В одном Леви оказался прав — это что-то выбивает его из душевного равновесия.       — Это нечестно, — совсем тихо, почти неслышно, говорит Киа, снова шмыгая носом. Прижатые до того к груди руки, хватаются за зелёный плащ мужчины. А в одной из них крепко зажата голубая лента.       Я знаю. Он знает, это нечестно.       Леви смотрит на развалины и понимает, что вляпался по самые гланды. Нет, он тут же исправляет себя, ещё не вляпался. Ещё не поздно. Это просто то, что ей сейчас нужно. Показать: кто-то тут. Кто-то рядом. До тех пор, пока она не окажется в руках у своих друзей. Вот они потом пускай с ней нянчатся.       Леви непроизвольно вдыхает. Приятный аромат. Непонятный. Хмурит тонкие брови и машинально ведёт носом ниже — едва затрагивает светлые волосы там, где находится темя. Случайно, вместе с вдохом, в нос бьёт еле ощутимый запах.       Она сказала: «Я напортачила». Но Леви тогда имел в виду совсем не это. Он только хотел сказать, что больше всего на свете терпеть не может глупую, недостойную смерть.