Оксифимия

      Жан смотрит на голубую ленту. Очень долго и с прищуром. Сам удивляется тому, что узнаёт её, и он твёрдо уверен в этом, потому что раздавленный череп ребёнка — одна из последних вещей в жизни, которую он когда-либо сможет забыть. К сожалению. И Жан точно никогда не забудет взгляд Ко.       Он переводит глаза на её лицо. Ровное, но серое и бледное. Киа почти не позволяет держать зрительный контакт с собой: намеренно или нет — известно только ей.       Жан понимает, что никогда не забудет этот момент — будто в голове что-то… Климануло. Закоротило. Будто вышла из строя важная деталь, отвечающая за здравомыслие. Или просто шок? Что бы то ни было — оно смогло испугать Жана. Он больше не хочет видеть, как Киа спасает труп.       Опять смотрит на ленту в руках Ко. Она перестаёт её теребить в руках.       И Жан думает, это, блин, уже ненормально. Вот сейчас правда. Точно. Таскать ленту для волос умершего незнакомого ребёнка… Это ни в какие ворота.       Сейчас они одни: ни Саши, ни Конни. Поэтому Кирштейн чувствует ответственность за девушку: кто, если не он, поддержит её? Они так привыкли. У них это нормально. Даже правильно. Кучкой легче, особенно в таком непредсказуемом мире, хотя страх и сжирает, ведь каждый день существует вероятность, что кого-то из них вычеркнут из этого несложного уравнения.       Определённо, Жан считает, что только он должен и может подставить ей плечо, пускай ему и самому не по себе, в голове крутится: «Стрёмно», потому как Жан совершенно не знает, что нужно делать в таких ситуациях. Таких необычных, неординарных. Он бы даже сказал пиздецовых.       Кто, если не он? В голове Жана проскальзывает боль от мозолей на руках и Киа идущая вслед за капралом. Откуда-то изнутри города вяло выползает на своих двоих, опухшая и бледная, оставляя позади улицу между разваленными домами Стахеса. Он размыто вспоминает, как капитан Леви возвращается и примыкает к Эрвину и Ханджи, а Киа буквально не находит себе места и теряется.       И всё же, что это было? Что за на хрен происходит?       Но Жан молчит, не спрашивает, не напирает. Смотрит на девичьи руки, перебирающие ленту время от времени. И ему, конечно, столько всего хочется сказать, узнать, но он видит небольшую дрожь в руках и ясно, с мужеством, осознаёт — сейчас не время, есть проблемы важнее. Например, голова Ко. Что-то там не так.       — Может, тебе поесть? — голос старается сделать ровнее, ждёт замедленный ответ, и, возможно, даже вялый, но девушка, вопреки его ожиданиям, быстро и ровным тоном отвечает:       — Не хочу.       Жан облизывает губы. Кивает и отводит взгляд вперёд. Потом напрягает брови, отчего между ними и вокруг глаз образуются морщины. Берёт из корзины рядом красное яблоко и протягивает.       — Хотя бы яблоко. Не?       — Не, — повторяет за ним Киа и слабо растягивает уголки губ, переводя на него взгляд. И что-то внутри Жана разжимается. Не полностью, скорее, с опаской, осторожно и медленно, будто недоверчиво. Будто он не совсем уверен в этом её подобии улыбки.       Ко прекрасно чувствует эмоции людей. Почти всегда. Почти.       — Ты же знаешь, я не люблю яблоки.       Ого. Наконец-то, что-то длиннее двух-четырёх слов. Жан своё удивление подавляет, но его повеселевшее выражение лица говорит само за себя.       — Знаю, но попытаться стоило, — поджимает губы.       — Что ж, спасибо, — вроде бы и в шутку, но действительно серьёзно произносит Киа. И внезапно лезет ближе, кладёт руку на плечо и утыкается щекой в спину парня. — Скучаю по Конни и по Саше.       — Надеюсь, их там хорошо кормят.       — Или Саша им устроит.       Жан хмыкает и усмехается. Но всё равно косится на ленту.       — Хочешь поговорить?       — Не особо, — честно говорит Ко.       — Тогда скажешь, почему ты…       Киа прикрывает на секунду глаза и бесшумно выдыхает — Жан чувствует щекой этот выдох. И девушка не разрешает ему спросить:       — Забей, ладно? — взлохмачивает волосы на макушке Жана, тот хмурит брови и сам от себя не ожидает:       — Не ладно.       Киа не хочет говорить об этом с ним сейчас. Вообще когда бы то ни было. Всё, чего хочет Киа, — проглотить случившееся, пережевать это стекло и… Нет, не забыть. Но убрать подальше, долго не вспоминать: пока заплывшие кровью зелёные глаза не явятся ночью, не заставят сердце биться о рёбра так, что будет больно физически. С этим по-другому нельзя справиться. Остаётся только привычно пережить эту боль, даже когда складывается впечатление, будто она пустила корни так глубоко, что добралась куда-то дальше, до чего-то меньшего, чем какое-то сердце весом в триста граммов.       Что радует и удручает одновременно, так это то, что ей не привыкать. Просто душу берёт разочарование, что вот, придётся испытать это снова. И ещё неизвестно сколько раз.       — Ты не в порядке. Ни хрена не ешь и не спала сегодня толком.       — Прошло мало времени, — спокойно отвечает Киа. И она мысленно добавляет: «Я ещё неплохо справляюсь». — Ладно, я хотела ещё к Ханджи зайти, — она поднялась с места и направилась к дверям. Возле порога обернулась, чтобы предложить:       — Хочешь пойти со мной?       Жан фыркнул.       — Ты же знаешь, я не люблю… Это всё.       — Знаю, — пожимает плечами Киа. — Но попытаться стоило.       Парень поднялся с места и пошёл за ней. Он поджал губы и уже серьёзным тоном ответил:       — Хочу зайти к Микасе.       — Она всё ещё с Эреном? — Ко заглянула в лицо друга, не выражающее ни одной эмоции. И ей вдруг стало стыдно, что она совсем забыла о том, что он сейчас переживает, наверное, не самые приятные чувства. Однако Жан, конечно, не жалуется. Всё это — забота об Эрене — настолько обыденная вещь, что хоть и ранит, но не удивляет. Слишком привычно больно.       Жан кивает, когда они шагают по коридору первого этажа с окнами в пол.       Киа ночью почти не сомкнула глаз. Два раза от силы, и то это сопровождалось жуткими картинками и образами под веками, так что попытки уснуть она прекратила и остаток ночи провела пялясь то в стену, то в окно. И Киа знает, что Микаса ночью так и не появилась в их комнате, поэтому она отмечает про себя, что надо будет попытаться уболтать ту передохнуть сегодня.

***

      С битвы в Стахесе прошло уже несколько дней. Каждый из них хоть и однообразен, но до одури непривычен. Чтобы вызвать привыкание достаточно месяца, тридцати суток, и ежедневное повторение. И этого месяца вполне оказалось достаточно, чтобы вызвать болезненную и очень странную привязанность к замку, штаб-квартире разведкорпуса. Несмотря на то, что тот видел немало стенаний, разочарований, бессонных мыслей и физической (часто и моральной) усталости, всё равно вызывал теперь у Кии отклик в душе. Крошечный, но светлый, как зажжённая спичка посреди густо-тёмного пустого помещения длиною и шириною в сотни квадратных метров. Всё тут не так, как там. И хотя Киа прекрасно понимала, что что-то обязательно изменится после их второй экспедиции за стены, она не думала, что настолько.       Всё равно не ожидала, всё равно оказалась не готова.       Когда Ко задумывается о своей жизни, представляет сплошную багровую линию с чёрточками поперёк. Одна чёрточка — день, который лучше никогда не вспоминать, а в идеале вообще забыть, стереть из памяти. Обычно такие дни она помнит лучше всего. События тасуются и горят, но общая суть всегда запоминается слишком ярко.       Вот так к своим годам она может посчитать: одна, две, три, четыре… И сбивается.       Честно говоря, Кие надоело делить свою жизнь на временные отрезки. Но она неосознанно делает это из раза в раз, как и сейчас: события между двумя крайними точками — выпуском из кадетского корпуса и пятьдесят седьмой экспедицией за стены — почти что безмятежные. Сложные и порой тяжёлые, но безмятежные настолько, что уже, казалось, будто какая-то там вылазка — не конец света. Однако это не так. Для кого-то экспедиция и то, что она за собой повлекла — Стахес рушится перед глазами Кии — действительно стали концом.       Вспоминать временной отрезок, где разведчики жили в замке, приятно, а то, чем он начался и закончился — болезненно.       Киа ловит себя на мысли, что уже никогда не избавится от этой — только ей известной — багровой линии. А следом её догоняет другая мысль: разве что в конце.       Ко пережёвывает это всё в тот момент, когда смотрит на огромный кристалл с девушкой внутри. И каким-то образом она вдруг понимает, что на мгновение завидует ей. Что быть запечатанной и оторванной от всего хаоса, что творится вокруг, — не так уж и плохо. Очень даже неплохо исчезнуть. Не умереть — именно исчезнуть. Потому что Киа никогда бы не пожелала умереть. Она слишком сентиментальная для этого: сразу думается ей о тысячах, миллионах вещей, ради которых, пожалуй, есть смысл открывать глаза по утрам. Даже когда грудную клетку разрывает.       — Что у тебя с лицом?       Киа вздрагивает и поводит плечами в стороны, скрывая это. Смотрит на мужчину в тот момент, когда он отводит беспристрастный взгляд на кристалл. Как будто его вовсе не напрягает то, что в нём живой человек. Кажется, вообще никого не напрягает. А Кие немного жутко. Особенно с учётом того, каких дел она может наворотить, пожелай вылезти из своей «кожуры».       — Да так, — пожала плечами девушка в ответ. — Просто подумала, что завидую ей.       Леви свёл брови к переносице и глаза его стали темнее, возможно, дело в плохом освещении подземелья.       — Быть убийцей сотни людей — определённо есть, чему завидовать.       — Да нет же, — закатила глаза Киа. Затем вздохнула и покачала головой. — Быть в этой штуке, наверное, получше, чем расхлёбывать кашу, разве нет?       В этом голосе Леви чувствует скрытую усталость. Такую скрытую, как вода за старой полуразваленной плотиной.       — Ханджи долго нет, — Киа не хочет молчать. Теперь. Потому что теперь она вырвалась удивительным — благодаря Леви — способом из мыслей и возвращаться в них гиблое дело, не сулящее ничего хорошего, так что, почему бы не попытаться ухватиться за шанс и удержаться на поверхности?       Быть здесь, с Леви, куда лучше, чем выгрызать себе яму. Даже если он снова огреет её холодным взглядом. Всё лучше.       Мужчина соскальзывает глазами на нежно-розовую полосу на щеке девушки и понимает, что так даже лучше: пускай работает с Ханджи, пускай она её запряжёт работой. По-хорошему так, чтобы та из-за стола, считай, не вставала. Он знает: просто есть такие люди, которым это помогает; для них муторная работа спасение. Вот Киа из таких.       Ко поворачивает голову — сжимает ленту, повязанную на запястье. Глядит на Леви, утыкается в его висок, потому что он чуть поворачивает голову и, сузив веки, прожигает её запястье.       Девушка всё ещё не хочет молчать. Но капитан не отвечает ей.       Она… Зачем она это вообще таскает?       — Немного напрягает то, что прямо под нами всё время она, — говорит Киа. Хоть её попытки поговорить и игнорируют, она всё равно долбится лбом о стену. И наконец, получает, что хочет:       — Всё под контролем.       — Всегда может что-то пойти не так, Вы же сами знаете.       — Поэтому она и в наших руках. Только разведкорпус может поймать её.       Киа хмыкает.       — Поймали один раз, поймаем и другой?       — Да, — сухо отвечает Леви и косится на титаншу. — Только хрен его знает, во сколько нам обойдётся эта свидетельница.       Ко почти говорит, что её надо было убить. Не знает, что движет ней: та самая крайняя точка или просто родившееся чувство — нет, не ненависти — отвращения. Как помутнение рассудка, которого не хочется лишаться, потому что этого даже недостаточно, чтобы всё было по-честному. Как будто её, Энни Леонхарт, жизнь может быть равноценна жизни ребёнка. И ещё кучи людей, в том числе и разведкорпуса.       Какого это знать, что убийца кого-то очень близкого и родного, всё ещё жив? Всё ещё имеет на это право?       В груди печёт от несправедливости.       Киа почти говорит о том, что Энни Леонхарт достойна смерти, но её осаждает ровный, спокойный тон капитана Леви:       — Раз тебя прорывает почесать языком…       Понял. Заметил. Услышал в голосе, в абсолютно пустых бессмысленных словах.       — Расскажи, — мужчина обхватывает рукой запястье девушки, поднимая на уровень её глаз, — почему ещё не избавилась от этого?       Ко вздыхает. Шумно. Поджимает губы и опускает глаза на уровень шеи капитана Леви.       — Я даже не знаю, что сказать.       Удивила.       Леви хмурится ещё сильнее.       — Ты её не знала. Избавься.       Киа вдруг понимает, что жгучее чувство, сравнимое со злостью, которое распирает обычно рёбра и давит извне, очень сильно напоминает то волнение, которое возникает у неё в присутствии мужчины. Такое же неконтролируемое.       — И что? — выходит как-то слишком резко. Девушка выдёргивает своё запястье из руки капрала Леви. Делает шаг назад и поворачивается полностью — ему приходится сделать то же самое.       — Это означает, что я не могу сожалеть ей?       Леви думает опять: глупая, просто идиотка.       Смотрит на него, как обозлённая кошка, которой на хвост наступили. Будь у неё хвост — стоял бы трубой, а шерсть дыбом.       Обуздать девушку чуть сложнее. Это тебе не парень, как например, Йегер (хотя это, конечно, вообще запущенный случай), которому можно надавать пинков и привести чувство. Нет, с девушками так нельзя. Значит, надо подбирать слова. Значит, надо попробовать по-другому.       Леви не приходилось изучать людей. Поведение, мысли, реакцию — ничего такого. Так что он пробует на ощупь: давит на кнопки и просто наблюдает. Сейчас проскальзывает задняя мысль: грубость на агрессию вызывает ещё больше злости.       — Я сказал не это, — тем же тоном произносит капрал Леви. Хотя взгляд его густеет, становится сильнее. Буквально приказывает: закрой уже рот и включи голову. И если бы Киа не была глупой, просто идиоткой, она бы это заметила. Но вместо этого сжимает челюсти.       — А что Вы сказали?       В карих глазах нет оливкого отлива. Они наливаются чем-то горячим и обжигающим. Леви смотрит в них, даже не на Кию, исключительно в них. Долго. Девушке кажется, что с минуту. И всё это время тело колотит дрожь, пока… Пока мужской голос не отпускает:       — Успокойся.       И Киа успокаивается. Не моментально — постепенно. Постепенно находит что-то во взгляде Леви.       Когда умирают близкие люди — это больно. По-настоящему. Так, что хочется взяться за нож. А когда умирают незнакомые люди — это неприятно, это накладывается липким слоем на память.       Мужчина запускает руку в карман и вынимает коробок спичек — девушка внимательно отслеживает. Он протягивает его ей и та незамедлительно берёт.       Боль разрушает изнутри. И очень часто есть смысл с ней бороться. Очень часто важно найти в себе силы послать её на хер.       Это никак не касается мизантропии, просто боль — не выход.       Киа чувствует на себе взор мужчины, возможно, поэтому ей так неловко развязывать ленту, вытягивать спичку и чиркать нею по боку коробка. Она бросает на него взгляд всего на мгновение, потом опять на свои руки. С вдохом подносит к ленте огонь, и тот быстро занимается, как будто всё это время ждал возможности сожрать длинную голубую ткань.       — Это какой-то психологический приём или типа того? — выдержав паузу, спросила Киа и разжала пальцы: дотлевающая ткань бесшумно упала на каменную холодную поверхностью.       — Нет, — отвечает Леви и носком чёрного — Ко обратила внимание — вылизанного до блеска туфля заминает ленту. — Это типа, — подчёркнуто повторяет за ней, — не нормально таскать везде вещь мёртвого человека. Тем более, незнакомого.       Киа морщит нос — получается кислая мина. Думает, что если бы капитан соврал и сказал, что: да, психологический приём, то она бы легко ему поверила.       Да, помогает. Да, тебе прямо сейчас должно стать легче. Да, этой ночью ты будешь спать сладко, не увидишь ни одного кошмара, от которого бросит в пот. Да, залитые кровью глаза перестанут мешаться под веками.       Она думает, что поверила бы любому «да».