Оксифимия

      В натянутую спину упирается холодное металлическое кольцо — кажется, дуло. Киа почти уверена в этом. Она смотрит перед собой, на секунду в голове вяло проскальзывает мысль: надеялась, что обойдётся без этого, прокатит, проканает, ведь, в конце концов, не может же ей так не везти. Не может, да?       Очень даже может, думает Киа, когда дуло прижимается плотнее. Она инстинктивно дёргается вперёд, как будто это, блин, так просто. Нет, это так не работает: нельзя ускакать, когда ты на мушке, особенно, если тебе говорят:       — Ещё шаг, и я прострелю тебе хребет.       Киа облизывает губы, прикрывает веки, смаргивает усталость и сглатывает ком во рту. Не то чтобы ей страшно, просто немного волнительно и… Да, страшно.       — А мне не хочется, веришь или нет, — Ко вдруг удивляется, думает, что напоролась на не самого бесчестного солдата гарнизона, но тут же захлёбывается в негодовании, когда мужской голос ехидно добавляет, прыщет горьким ядом:       — Фигурка у тебя вроде ничё, жаль будет если пропадёт. Может, и лицом удалась, а?       Киа скрипит зубами. От внезапной злости даже почти забывает о том, что к спине прижато дуло. И именно в этот момент в голове что-то щёлкает, точнее, кто-то. Этот кто-то показывает несколько несложных движений для условно ближнего боя. Этот кто-то её много ругает и называет соплячкой. И этот кто-то отбирает у неё импровизированное орудие — швабру, толкает к стене и напирает сверху.       Киа понимает, что у неё может не получиться, но…       — Ты же одна из повстанцев? — голос, кажется, прокуренный, девушку от этого передёргивает. — Знаешь, убью я тебя или что угодно сделаю — всем будет всё равно, никто и не узнает. Об этом я позабочусь.       Но после противного смеха, Киа забывает о том, что у неё может не получиться, резким — важно быстрым — движением оборачивается, крепко обхватывая пальцами длинный ствол и толкая в сторону. Сжав, поддаётся рукой вперёд и тут же назад, вырывая оружие. Подкидывает немного вверх, чтобы в руках оказалась рукоятка.       — Ты чё… — озлобленно нахмурившись и шагнув назад, рассеянно протянул мужик в форме бойца гарнизона. Рыжий, с проплешиной на затылке: совсем не так она успела его себе обрисовать.       Расчёт был на одно: урод не будет ожидать от неё, девушки, чего-то вроде этого. Очевидно, он именно тот, кто станет недооценивать «слабый» пол.       Бесит, думает Киа.       Но главное, что расчёт оказался верным. В это мгновение Ко обещает себе: если выживет после этой стычки, то обязательно поблагодарит капитана. Дважды. Нет, трижды. И чай ему будет заваривать. Минимум неделю (а он больше и не вытерпит, потому как чай у неё, говорит, отвратный).       Господи, просто спасибо, думает Киа.       — Чё, думаешь, отняла у меня пушку и всё на этом? — вдруг усмехается мужик, его тело расслабляется, он качает головой и опять, чёрт возьми, недооценивающе рассматривает девушку. — Им ещё и пользоваться надо уметь, а не стоять, свирепо на врага таращиться.       — А ты мне и не враг, — не своим голосом выдавила Ко. Не выдержала, не хотела в принципе заговаривать с этим куском дерьма. Хотела только молча разобраться.       Щелчок — оружие снято с предохранителя. Как доказательство серьёзности.       — На это у тебя мозгов хватило, но выстрелить — кишка тонка, — всё в том же тоне, ни капли не напрягшись, подмечает мужик.       И Киа с горечью осознаёт, что он прав.       Человеческая жизнь для неё всё ещё значит намного больше, чем желание доказать какому-то придурку уверенность и силу в её действиях. Но всё же того небольшого хладнокровия, что у неё есть, достаточно для того, чтобы с размаху всандалить ему в солнышко, совсем не по назначению воспользовавшись ружьём.       — Ещё руки об тебя марать, — усмехается девушка. Ядом на яд.       Киа скидывает с головы капюшон.       — Может быть, я тебя и не убью, но прострелить ногу могу запросто.       Мужик только фыркает. Не воспринимает её всерьёз даже тогда, когда в груди что-то сдавливает и не отпускает после удара. Он сжимает рукой рубашку на том месте и, чуть сгорбившись, смотрит за плечо девушки сначала раз. Потом два. И три. Его лицо всё больше озаряется ехидством.       Киа не сразу напрягается. Тяжело дышит, думая, что ей делать. На это уходит слишком много времени.       — Почему ты…       — Как я и думал, ты такая тупая.       Опять щелчок. И это уже не Киа. Снова за спиной.       Да что же это такое, блин?       Девушка в очередной раз сглатывает жидкость во рту, растягивает губы, глядя на мужика перед собой. Всей душой хочет послать его как можно дальше. И начистить рожу. Она успела пожалеть, что, как минимум, не вырубила его.       — Подними руки, — приказывает второй голос.       И Киа поднимает. Но в следующую секунду слышит:       — Какого хера?!       Хочет обернуться, но соображает, что не должна выпускать из виду рыжего мужика в любом случае.       — Отпускай оружие, — спокойно, но в то же время угрожающе произносит знакомый голос. И Кие внезапно становится в тысячу раз легче, потому что наступает уверенность в том, что всё-таки сегодня она не умрёт. По крайней мере, от рук этих солдат.       Леви может надавить совсем немного сильнее — и на шее мужчины останется кровавый след. Ему ничего не стоит полоснуть и глубже. Убить к чертям собачьим. Прискорбно, конечно, но вот, блядь, либо ты их, либо они тебя. И выбор очевиден. Просто до смешного прост и очевиден.       — Я сказал, брось его на землю.       И как только незнакомец бросает, получает по голове, отчего падает на землю.       Только теперь рыжий действительно напрягается. Его ухмылка больше не кажется настолько насмешливой. Скорее, нервной. Будто он смотрит и понимает, какая участь его поджидает. И эта перспектива солдата совсем не радует. Да так, что он готов рискнуть и побежать в другую сторону: авось у этой соплячки не хватит духу выстрелить.       Леви смотрит на него, не отводит взгляда ни на секунду даже тогда, когда переступает второго солдата, поднимает с земли его оружие. Словно прочитав и разобрав весь сумбур в голове рыжего, он отрезает:       — Только дёрнись.       Леви шуршит ботинками по траве.       Мужик против воли делает шаг назад.       — Тебе уши заложило? Или у вас там в Гарнизоне у всех проблемы со слухом?       От его тона сжалась даже Киа.       — Парень, давай найдём компромисс.       Ко может сдержаться и не прыснуть из-за «парня», винить в этом никого не может: капитану Леви не дашь больше двадцати пяти. Она даже вспоминает, как они шутили с ребятами про всяких там младенцев и их кровь. Да, становится стыдно, и да, они были немножко пьяны. В общем, это Киа понять может, но вот часть про компромисс — никак.       Какой ещё на хрен компромисс, хмурится она.       — Какой же? — спрашивает Леви.       Если бы Ко не была бы с ним знакома лично или не знала капрала хотя бы немного, однозначно бы поверила его заинтересованности, но это совсем не так, поэтому она мечется между двух огней: справедливостью и жалостью.       — Сделаем вид, что я не видел вас, а вы — меня, как вам такое?       Так себе, думает Киа.       Леви останавливается сбоку от девушки. Та машинально чуть расслабляется, смотрит на него. Капрал оценивает ружьё в её руках. Странно, у этих двух они разные. То, что у Ко будет потяжелее, поэтому Леви жестом просит отдать, та послушно отдаёт и принимает из его рук то, что полегче.       Киа непонимающе разглядывает мужчину. Внутри что-то тянет и обеспокоено разрывает.       — Нет, не думаю, — наконец, отвечает Леви и разбивает луч надежды в глазах рыжего. — Давай лучше поговорим о том, что ты тут собирался делать, — предлагает. — С ней, — и кивает головой на девушку.       Он идёт дальше, ближе к мужчине, наступает на него, опасно подбирается ближе, готовый разорвать на куски. Сам не знает, почему. Что за чувство внутри движет ним. Такое жгучее, капающее на нервы. Так и хочется кого-нибудь хорошенько поколотить, все соки выпустить, чтобы ни звука больше из поганого рта не слетело. Чтобы это физически стало невозможным.       Нет, он врёт. Леви знает, что это. Леви не тупой. Он прошёл уже тот возраст, когда любая привязанность сопровождалась стойким отрицанием. Теперь оно превратилось в стойкое сопротивление. Почти пассивное.       Но Леви бы сделал то же самое для той же Саши, будь она на месте Кии. Сделал бы то же самое, но чувствовал совершенно разное.       Блядь.       — Я-я ничего не собирался… — сглатывает мужик, когда замечает, как умело капитан обхватывает ружьё руками, приближаясь в его сторону.       — Капрал, давайте просто уйдём, — почти не слышно говорит Ко, ноги которой будто вросли в землю.       — Уйдём, — соглашается мужчина. И Киа почти рада, но тут он добавляет:       — Только тут закончим.       Леви приподнимает подбородок, снова обращаясь к мужику:       — Значит, мне послышалось?       Тут лицо Ко вытягивается. Сколько же он тут был? Получается, выжидал?       — Н-нет п-просто… Слышь, парень, ты бы, — мужик сглатывает и рукой показывает опустить оружие, но капитан и не думает использовать его по назначению.       Киа поглядывает на второго мужчину без сознания, чтобы избежать повторения ситуации: навряд ли тут объявится второй такой Леви. О, нет, думает Киа, второго точно не будет. Даже существования этого вызывает подозрения, ведь не может же человек быть настолько… таким. Стальным. Прущим напролом. Без колебаний.       Да, грубым. Да, не умеющим подбирать выражения (на самом деле даже не пытающимся делать это). Да, требовательным. Но именно в этот момент, когда Леви буквально уничтожает мерзавца одним суровым взглядом серых, как хмурое небо, глаз, Ко понимает, что эти «недостатки» слишком мнительные. И вроде бы уже и не кажутся недостатками.       Наверное, она просто под впечатлением. Ей так кажется.       Ко резко глубоко вдыхает, её веки широко распахиваются, когда Леви тяжёлой рукояткой ружья врезает незнакомцу по лицу. Тот сгибается, хватается за горящее от боли место. Громко ругается, матерится. Леви не ждёт, не медлит. Ногой бьёт в плечо, валит на спину. Дышит уже глубже. Опять рукояткой по телу, теперь по рёбрам. И ещё раз ниже живота, в пах.       Киа пребывает в шоке. Вцепившись в отданное капитаном оружие, прижимает его к груди.       — Капрал, посто…       «Постойте» растворяется, когда у незнакомца хрустят кости.       Ко вся сжимается вновь. Жмурится и оттого видит красное размытое пятно на фоне зелёной длинной травы. Ей хочется позвать его опять, сказать: «Леви, достаточно», и от этого пробирает. Потому что в голове это звучит слишком неправдоподобно. Потому что Леви — капитан. Или капрал. Для неё только так.       — Пожалуйста, капрал, — Киа отмирает, осторожно подходит к мужчине со спины, — идёмте.       Леви выравнивается не потому, что его попросили, а потому, что он уже закончил. Он коротко смачивает губы кончиком языка. Сводит брови к переносице и почти не разглядывает содеянное, не считает, что должен жалеть о ком-то вроде такого куска дерьма. Тем более, что жить он будет. Сломанный нос и пара рёбер вроде бы ещё никого не убили. В любом случае насрать.       Капитан готов был уже обернуться, когда почувствовал женскую руку на предплечье руки, сжимающей оружие. То, как она коснулась локтя и витиевато скользнула ниже. Мужчина замер только на мгновения, после взглянул на неё и едва не опешил, когда Киа тихо, почти интимно, спросила:       — Вы в порядке?       Леви думает: я?       — Это у тебя нужно спросить, — сразу отвечает, игнорирует то, что ладонь Ко всё ещё касается его. — Небось, в штаны наложила, — добавляет и свободной рукой легко набрасывает на её голову обратно капюшон.       — Ничего я никуда не наложила, — возмущённо выпаливает Киа. — Вы что, не видели, как я у него ружьё отобрала? Как Вы показывали. Забыли, а? Где моя похвала? Вот слова от Вас доброго не дождёшься, — бухтит она и медленно опускает глаза на свою руку, замедленно одёргивает и поджимает губы, проверяя реакцию на лице мужчины.       Тот никак не реагирует. Просто теперь оголённую — из-за закатанных рукавов кофты — кожу не греет чужая кожа.       Леви шагает ко второму вырубленному солдату и, опустившись на корточки, начинает шарить по его карманам: мало ли найдётся что-нибудь полезное, раз уж они встряли так.       А Киа так и остаётся стоять. Сжимает и разжимает пальцы. Какое странное ощущение: в руке всё ещё широкое предплечье с выступающими венами под нежной кожей и лучевой костью на обратной стороне под более грубой. И это ощущение понемногу растворяется, оставляя после себя только призрачное существование.       — Эй, ты чего там встала? Сюда иди, — говорит Леви летающей в облаках девушке, и та, будто очнувшись, торопится к нему. Он отдаёт ей нож, спрятанный в кожаный чехол, опять говорит:       — Пускай будет у тебя.       Киа кивает, прижимая к себе уже два оружия.       — Нужно убираться отсюда. Пойдём.       Киа молчит. Пережёвывает произошедшее в третий раз, прокручивает каждую деталь, отматывает назад и смотрит на то, как Леви, не колеблясь, избивает мужчину. Слишком холодно и отчуждённо. Она бы даже сказала отточено.       Девушка косится на него. И понимает, что ей не кажется, да и она не настолько глупая, чтобы не осознавать, что так и есть: Леви делал подобное не впервые. Даже с тем, как он относится к жизни человека, это в его жизни, как ему самому иногда было неприятно признавать, происходило слишком часто. В последние лет пять, конечно, реже, потому что он был в основном занят титанами, а остальное время либо гонял кадетов, либо… просто жил. То есть как обычный человек. Леви же человек.       Киа думает: действительно, странно. Леви — человек. Не только капитан или сильнейший воин человечества. В самом деле, настоящий человек.       Он страдает от бессонницы, пьёт чай по утрам, следит за собой, убирается, приводит вещи в порядок, отправляется в город за продуктами, говорит с другими людьми не только о работе. И да, он работает с бумагами, засиживается до поздна, устаёт, сердится, если что-то не получается. Точнее, так было. Неизвестно, когда всё вернётся на круги своя и вернётся ли вообще.       Леви, как бы это не удивляло, делает тысячи тех же вещей, что и окружающие.       — Капрал, — зовёт девушка. Произносит быстро, как бы, чтобы не успеть передумать, потому что выбора нет, когда мужчина отзывается:       — Чего?       Он на неё не смотрит. Скорее всего, Киа переживает и теперь много думает о произошедшем. Это вполне ожидаемо от неё. Но он не хочет как-либо это замечать.       — Хотела сказать спасибо.       — На здоровье, — почти безразлично бросает, всё-таки немного подъёбливо.       Ко цокает языком и тяжело вздыхает.       — Меня мучает совесть.       — С чего бы это? — теперь он хмурится и смотрит на неё. Ладно, заинтересовала.       — Ну не знаю, — неуверенно тянет она, переступая раскинувшиеся корни дерева. — Типа мы могли бы, знаете, просто уйти. Вряд ли бы он что-то сделал, — она задумывается и останавливается на месте. — По крайней мере, на тот момент.       Леви сужает веки и машинально тоже останавливается, смотрит девушке в лицо, спрашивая:       — У тебя как, мозги отшибло? Ты понимаешь, что он хотел сделать? — чуть вкрадчиво, будто у Кии реально отшибло мозги.       Карие глаза недовольно и в то же время напряжённо бегают по лицу капитана.       — Тебя хотели трахнуть и зарыть, как псину, Ко. Выброси этот мусор из головы.       — Да, я понимаю, — спокойно отвечает девушка, скользя взглядом по кронам деревьев.       Леви упирается глазами в шею девушки. Надеется, что ей сейчас не стукнет в башку распустить сопли и здесь. И она пока что не распускает. Только поджимает розовые губы. Леви прикусывает кончик языка и сглатывает, опуская взор ниже по груди и животу. Опять на лицо.       Киа делает шаг вперёд. Глубоко вдыхает и облизывает губы.       Леви вдруг осознаёт, что она делает. Как пытается приблизиться к нему и вдохнуть снова глубже, чтобы вместе с лесным воздухом в грудь зашёл его запах.       Леви сжимает челюсти, отчего линия губ немного изгибается. Неотрывно продолжает смотреть в ответ, пока не говорит:       — Ты даже здесь думаешь не о том.       И он прав. Киа абсолютно согласна, но ничего поделать с собой не может. Поэтому жмётся ближе.       В траву ныряет оружие.       Леви наклоняется, слишком резко врезается в чужие губы, ладонью накрывая затылок. Он чувствует, как у девушки перехватывает дыхание. Не выдерживает, скользит второй рукой от шеи по линии челюсти к подбородку, мягко и требовательно нажимает, отчаянно вынуждает приоткрыть губы, чтобы почувствовать влажный язык. Распробовать на вкус опять.       На груди скручивается ткань — Киа сжимает ладони. Она рвано выдыхает через нос, чувствуя, как мужская ладонь путается в волосах, скользит вниз по шее, перебирая хрупкие позвонки, затем — вдоль спины, вжимая пальцы в тело.       Становится досадно: Леви, что кожу девушки и его ладонь разделяет ткань рубашки и плаща; Кие, что не может полностью ощутить шершавые руки капрала. Она запомнила, что они чуть огрубевшие от жизни, в которой он не выпускает мечи из рук, но всё равно приятные. Тёплые и большие, они запускают внутри что-то горькое и горячее, клубком ворошащееся в лёгких, рядом с сердцем, и в животе так, что пробивает нечто похожее на озноб. Только ей не холодно — в этом разница.       Леви хочется расшибить себе мозги. Нет, сначала получить то, что так долго и изнывательно просит естество, сжирая изнутри, а уже потом — расшибить мозги, в кровь, в мясо. Так, чтобы больше не возникло ни единой мысли о чём-то подобном, потому что он уже, откровенно говоря, подзаебался от всего пиздеца, что творится в его голове. Это уже как-то слишком, это уже ненормально, с этим пора завязывать.       Точно, с этим пора завязывать, думает Леви. И отпускает чужие губы, готовый — практически, блядь, готовый — оторваться, наконец, остановить эту хреновую ситуацию, но в тот момент, когда он на считанные доли секунд целует уголок чужого рта, юркий кончик языка обжигает влагой нижнюю губу.       Кажется, это не закончится. Будет больно, если закончится. Если не закончится — тоже.       Леви думает опять — вот такой он, много думает, потому что есть, чем это делать: нет, серьёзно, блядь, остановись уже. Думает: ты грёбаный мудак, просто перестань. И тут же опять: и она не лучше, чем голова забита только.       Нетнетнет.       Сука.       Леви выдыхает так, что у Кии, кажется, закладывает уши, и она безмолвно отвечает тем же. Так же выдыхает. Ему в рот, опустив на тот глаза. Смотрит совсем затуманено, конечно, всё понимает. Может быть, мыслит не абсолютно здраво, но всё же понимает. И на секунду соглашается: кажется, капрал прав; кажется, я немного всё-таки эгоистка. Самую малость. Но почему тогда так наплевать? Как будто это имеет хоть какое-то значение.       Мужские ладони обхватывают лицо, большие пальцы ложатся на косое углубление, стремящееся вверх, — на скулы. Чуть сжимают, давят, просят.       Просят: хватит.       Просят: остановись.       И просят: пожалуйста, не надо.       Он почти срывается, почти падает в пучину вновь, когда тёмные ресницы резко взлетают вверх, раскрывая блестящие глаза. Очень тёмные. Почти пугающе тёмные. И Леви зол, ужасно зол. Не больше, чем совсем недавно, когда хотелось выдавить глазные яблоки уроду, но так, что на языке вертится ругань, куча неприятных, даже ранящих, слов, которые, возможно, помогут. Возможно, оттолкнут. Потому что как ещё? Как ещё, блядь, сделать так, чтобы у Ко не было желания вот так прижаться и не то что целовать, а даже трогать, обнимать за плечи и елозить ладонями по грудной клетке, крепкой шее, задевать кадык?       Серые глаза так и спрашивают, прямо: как ещё?..       Карие отблёскивают: никак.       Леви не верит. Леви знает, что просто надо ещё попытаться. Леви осознаёт, что всему есть предел, только он его ещё не обнаружил.       Леви не надо опускать взгляд, чтобы понять — он ощущает, что в паху опять теплеет. Не критично. Почти исправимо, если Ко додумается отлипнуть. Если в её безмозглой голове прорастёт семя умной мысли. И, наверное, она бы и отлипла, если бы ладони пригревающие щёки так и не лежали на ней, смиренно ждущей… хотя бы чего-то. Ей всё равно, кажется. Но где-то глубоко в её мечтах, фантазиях, хотелось бы чего-то далёкого отсюда. Чего-то личного.       Леви хрипло произносит:       — Никогда больше.       И Кие становится больно от сочетания хриплого голоса и слова «никогда», потому что если это означает, что вместе с тем она никогда — действительно, никогда — не услышит этот тон, то это самое настоящее наказание. Ко не успевает оправиться, низкий голос опять вырывает внутренности, режет нервные окончания:       — Никогда, ты меня слышишь?       Леви не верит, слова чужие. Зато наивно верит Киа: голос кажется ей столь серьёзным и уверенным. Робкое сомнение закрадывается только тогда, когда она чувствует: большой палец всё ещё интимно трёт нежно-розовый шрам.