Оксифимия

      — Теперь ей, наверное, будет не до нас, — говорит Конни, развалившись на лавочке, оббитой мягким красным бархатом, — это тебе не деревянные лавки в столовой штаб-квартиры разведывательного корпуса, тут со вкусом и дорого.       Киа хмыкает и, конечно, соглашается, но всё же про себя думает, что не так плохо внезапно оказаться наследницей престола. В конце концов, теперь у Кристы — нет, Хистории — больше шансов на то, что она не будет сожрана титаном; девушка может больше не брать в руки устройство пространственного маневрирования и забыть, что такое физическая подготовка. Теперь она может делать другие вещи. Например, спать в мягкой большой всегда тёплой постели. Скорее всего, с балдахином и многочисленными рюшами.       Со стороны может показаться, что Киа завидует. Но это совсем не так. Просто сложно привыкнуть к мысли, что кто-то, с кем ты делил сухой паёк, вдруг мог оказаться… Скажем, человеком, которому негоже вообще сухим пайком давиться.       — Чего ты там крутишься возле того зеркала?       Конни, наконец, решает оторвать взгляд от созерцания высоких белоснежных потолков (такие в штаб-квартире разведки тоже не увидишь) и посмотреть на Кию, усердно приводящую себя в порядок каждые пять минут: то ремень туже затянет, то воротник уложит, то волосы проверит, чтобы не торчали, то сапоги тернёт. Суетливая какая-то. Сначала будет коронация, потом — банкет, на котором их хорошо покормят, так сядь и наслаждайся — нет же.       — Переживает, всё-таки капитан там тоже будет, — улыбается Саша, выглядывая из-за зеркала. Говорит, совершенно не думая. Так, сказать, чтобы сказать.       Вообще-то, будут вообще все. Событие таких масштабов, каких за свои года жизни Киа не помнит. Она родилась — король был, она росла — король был, она выросла — и король всё ещё был. А теперь его место займёт не просто другой человек, а настоящая наследница.       Киа сразу ощетинилась, свела брови к переносице и недовольно зыркнула на Сашу.       Не то задела, не то просто взбесила.       — И что с того? Он-то тут причём? Какое мне дело, есть он или нет его, этот…       — Думаю, всё вот-вот должно начаться. Говорят, минут пятнадцать от силы надо подождать, но есть подозрения, что мне нагло совра… — Жан напарывается на колючий взгляд Кии. — Что с лицом?       — А с твоим? — вылетает незамедлительно.       — 1:0 в пользу Кии, — ехидно тянет Конни, приняв нормальную позу в кресле. А Жан почти показывает ему неприличный жест, но вовремя останавливается, а то в таком жеманном месте неуместны такие босяцкие приколы, думает Кирштейн.       Вместо этого Жан возвращает Кие должок, не оглядываясь, нет ли рядом Йегера:       — Тебя чё, Эрен покусал?       — 1:1, — вставляет Конни, и Киа закатывает глаза.       — Смотри, чтоб тебя никто не покусал… — буркнула она себе под нос.       Жан только усмехнулся и почти растормошил волосы девушке, но та предупреждающе ткнула его пальцем в грудь и сделала шаг назад.       — Только попробуй.       — Я уже и забыл, какая колючая ты можешь быть.       — А вот зря.       Кирштейн махнул на неё рукой и побрёл в сторону Конни, чтобы сесть рядом. Как только они оба увлекаются разговором, Саша осторожно тянет Кию за край рукава к себе, чтобы тихо спросить:       — У тебя что, эти?..       Ко непонимающе хмурит брови. И кивает головой, мол, кто?       — Ну, эти… Понимаешь?       — Если бы я понимала, я бы уже сказала, — раздражённо шепчет Киа, но после её лицо меняется, и она громче, чем стоило бы, говорит:       — Да нет у меня месячных!       И даже не оборачивается, чтобы оглянуться, пока Жан не комментирует:       — Мы рады знать, дорогуша, но будь потише, ладно?       Ко смутилась всего на секунду, но вроде бы никто, кроме ребят, больше не обратил особого внимания на неё, поэтому ей осталось только вздохнуть и порадоваться этому. Хотя плевать. Впервые позорится, что ли?       — Кстати, Саша, — Киа вернула внимание к девушке и та аж вздрогнула: подруга явно не в духе, давно с ней такого не бывало. Однако, вопреки ожиданиям, Ко спокойно сказала:       — Где ты уже успела поесть?       — А?.. — её брови вопросительно изламываются. Саша натягивается струной и возражает:       — Я не ела.       — Да что ты?.. — лукаво ухмыляется Киа. — Что это у тебя тогда возле рта?       Саша несколько разочарованно в себе вздыхает и трёт область рта, но всё мимо. Киа качает головой и, прежде чем подруга успеет посмотреть в зеркало, сама вытирает. Похоже на соус.       — Ладно, — сдаётся Саша, будто у неё был выбор, и складывает руки на груди, — да они сами виноваты, там никто за этим даже не следит.       — Никто ж не думал, что тут варвары сельские понаедут, — вставляет Жан, за что получает локтем под рёбра от Конни. — Да чё ты, тебя это не касается, пока ты не тыришь жрачку.       Киа цокает языком. Кирштейн выразился, конечно, грубо, но суть подал верно. Она почти расслабилась, хотела спокойно спросить что-то вроде, чем их будут кормить, но когда Ко открыла рот, Браус перевела взгляд за спину, а Киа следом туда же.       — Пойдёмте, — голос капрала прозвучал сухо, но этого оказалось достаточно, чтобы Ко прилипла взглядом к мужчине и прокрутила слово — просто потому, что оно сказано его голосом — в голове со скоростью три раза в секунду.       Жан взглянул сначала на него, потом — на Кию. Ничего необычного. Она просто кивнула. Подождала, пока ребята пойдут вперёд за капитаном, и осталась плестись позади.       Никогда больше, значит?       Хорошо.       Леви останавливается, пропускает сначала Сашу, как и кучу раз Ко до этого, как и любую особь женского пола. Это хорошо, потому что это означает, что Леви не чуждо уважение к девушкам. Но Киа внезапно ощущает себя идиоткой. Как будто впервые.       Потому что это так глупо — собирать чьё-то внимание по крупицам и превозносить его, как истину.       Ко отводит взгляд, когда Жан смотрит через плечо, чтобы она поторапливалась за Сашей. Киа прошмыгивает между ним и Конни, не смотрит на капрала. И Кирштейн замечает, что тот тоже не смотрит. Вместо этого он пересекается взором с мужчиной сам. Тот не напрягается, но как будто что-то понимает. Мысленно бросает в лицо: ну и что ты хочешь увидеть?       Но рта не раскрывает, ведь очень важно не усугубить ситуацию. Не для него, для Кии. Придётся несладко только ей, ему плевать, что там в башке у этого сопляка.       — Держи, — говорит Жан, широко улыбаясь.       — Вино? — хмурится Киа.       Когда они были в кадетском корпусе и до него, она никогда не была против выпить, но после того, что случилось в последний раз пойти на подобное сложно. И страшно. Она второй раз такого не переживёт. Физически. Капитан её разорвёт, честное слово. Особенно после этого его «никогда больше».       Киа сводит брови к переносице. Может быть, тогда и всё равно?       — Ты не смотри на него, а пей, — подначивает Жан, кивая. Он касается донышка и подталкивает вверх к губам Ко, которая смотрит на него с подозрительным прищуром.       — Откуда это желание меня напоить?       — А ты посмотри на себя. У тебя мина кислая, а ты как выпьешь, намного милее становишься.       — Вот спасибо, — нарочито улыбается Киа, но всё же поддаётся и делает первый глоток, а Жан довольно ухмыляется:       — Вот пожалуйста. Ну правда, сегодня мы можем отдохнуть, когда нам ещё такой шанс выпадет? — говорит он и забрасывает руку ей на плечи, подминая под бок. — Ты за сегодня улыбнулась только один раз.       Киа такого не помнит, поэтому вопросительно смотрит на друга.       — Когда Хисторию короновали. Как только всё закончилось — шух! — и обратно своё не-трогайте-меня лицо нацепила. А теперь стоишь тут, привалившись к этой колонне, как бедная сиротка, — парень тащит её в центр, а когда девушка хочет вырваться, то только усиливает хватку и добавляет:       — Не переживай, эта махина без тебя не надломится.       Ко закатила глаза и опять отпила вино. Просто потому что оно в руках. Один бокал же можно? Так, чтобы не выделяться из толпы.       Она оглядывается вокруг: все, действительно, отдыхают. Особенно Дот Пиксис, поздоровавшийся с ними только что (первый!). Ох, и это неудивительно, он-то выпить любитель, уже небось одну бутылку вина в одиночку всадил точно.       — Ты только посмотри, — Жан слабо дёргает её за волосы, чтобы Киа подняла голову. — Какие тут люстры… Где ты такое видела?       Люстры. Ага.       Киа смотрит вверх, чуть прищурившись от тёплого света. И с удивлением осознаёт, что Жану для счастья мало надо — красивые люстры. Поразительное открытие, кто бы мог подумать.       — Действительно, нигде, — соглашается таким тоном, что Кирштейну хочется её взять за плечи и хорошенько растормошить, потому что: ну что с тобой не так?! Вместо этого парень опускает глаза на светлую макушку и спрашивает:       — Тебя что-то беспокоит? — на полном серьёзе.       — Нет, — сразу отрезает. И тут же пригубила вино.       Жан думает: вот засранка, врёт же. И следом улыбается, потому что это ничего, у него есть ещё целый вечер, чтобы проконтролировать, что Киа выпьет достаточно, чтобы расслабиться, ведь ей это нужно.       Киа выпивает достаточно. Так, чтобы, наконец, убрать хмурое выражение лица и постараться улыбаться шире. Чтобы на какое-то время, хотя бы жалких пару часов, забыть и про страхи, и про переживания. И достаточно, чтобы в который раз разочароваться в себе: обещала же, никакого алкоголя. Один бокал — хорошо, пожалуйста, вполне себе безвредно звучит. Второй — уже проблематично, потому что она себя знает: за ним последует третий. И этот бесконечный круг, пожалуй, возможно оборвать лишь в том случае, если она налакается так сильно-сильно, что очень-очень облажается. Настолько очень-очень, что вскроется.       В такие моменты Киа отчаянно пытается оправдаться, что это просто наследственное, да, вот так вот бывает: кому-то достаются от отца широкие скулы, а кому-то — алкоголизм, дурные привычки. Что поделать, это жизнь. А как только трезвеет, испытывает острое желание надавать себе подзатыльников, чтобы и думать перестала о глупостях подобного рода: нет, ну правда, что за бред? Слишком жалкое оправдание. Вот то ли дело: стала бы она таким человеком, что столько повидала, столько пережила и столько научилась делать, что имела бы твёрдое моральное право сидеть с бокалом, полным до краёв, и отдыхать от бренной жизни. Совсем другая история — быть награждённой алкоголизмом за заслуги перед человечеством.       Леви бы не согласился. Ни под каким предлогом.       Киа, нетрезвая и уставшая, что очень важно заметить, думает и одновременно признаётся самой себе: наверное, поэтому он, капрал, ей и нравится.       Вообще-то, Ко из тех людей, у которых, когда они выпьют, в голове разворачивается целый монолог, соизмеримый с тем, что может посчастливиться услышать от Ханджи о титанах. Вот как, например, Эрену. Бедный, бедный Эрен слушал её однажды всю ночь. Он даже как-то в шутку обронил — это было сложнее, чем весь курс математики. Но на самом деле Киа знает, что Йегер туговат, что касается учёбы, так что верить ему — последнее дело.       Вот и сейчас в голове так много всего, но что хорошо — всё ненужное, лишнее, отвлекающее. Должно помочь.       Киа щурится, чтобы разглядеть в потёмках махину огромных размеров — похоже на клавишный инструмент. Рояль.       Чего только не найдёшь в таком-то замке.       Ко не смотрит за спину, чтобы убедиться, что она одна, входит вглубь, рассеянно оглядываясь вокруг. Тут целых три окна и только одно из них завешано не белой тканью, а тонким тюлем. Полы деревянные, не пыльные. Но комната пуста. Кроме инструмента, тут ничего больше и нет. Поэтому, когда она шагает, в ушах отдаётся эхо, тут очень высокие потолки.       Прежде чем девушка опускается на холодную, покрытую лаком, деревянную лавочку и осторожно поднимает крышку инструмента, она кладёт свой плащ поверх рояля. Боится трогать, нажать, создать громкий звук. А ещё не хочет касаться чего-то настолько дорогостоящего.       — И что ты тут делаешь?       Девушка не вздрагивает, когда слышит мужской голос, но заметно напрягается. Не в том смысле, что пугается, а в том, что волнуется.       — А вы? – задаёт встречный вопрос, наблюдая за тем, как знакомая тёмная фигура (она опять поражается тому, насколько у Леви красивые широкие плечи) оставляет за спиной свет. Его лица почти не видно отсюда, но глаза понемногу привыкают, он становится ближе, и Киа может разглядеть его черты, как будто она не изучила их вдоль и поперёк за несколько месяцев.       Леви не отвечает, даже в голову не приходит, что нужно. Садится рядом, когда Ко отъезжает задницей по гладкой поверхности немного в сторону.       — Ты умеешь играть?       Леви не смотрит в лицо Кии, смотрит на пальцы, осторожно трогающие гладкие клавиши без нажима, чтобы ненароком не создать громкий звук и не привлечь внимание. Только невесомо касается, чтобы ощутить прохладу, и всё.       Девушка немного смущается, когда честно отвечает:       — Нет, — коротко смотрит на него и сразу добавляет, чтобы не казаться совсем уж глупой:       — Но моя мама умела, только она играла на пианино. Я очень любила слушать её.       Киа не думает, что пожалеет о своей откровенности. Она не всегда позволяет себе быть такой, но когда решается — не сожалеет. Киа не столько скрывается, сколько просто не хочет вспоминать либо же кого-либо такими вещами стеснять, потому что тогда люди абсолютно точно уверены, что ты переживаешь, что тебе больно и сложно (пускай это и так) и что ты не готов говорить об этом, даже если хочешь того сам. Но им, по правде говоря, самим неудобно.       Так бывает, ничего страшного в этом нет.       А с Леви, кажется, можно говорить. Он ведь не сожалеет, правда? Сам твердит, что изводить себя — гиблое дело. Так, значит, получается, что вот с ним можно говорить, и он не станет притворничать и причитать что-то вроде «бедняжка», «сочувствую» или придумывать тираду о том, что всё, что нас не убивает — делает сильнее. Это ведь и так ясно. Зачем сотрясать воздух?       Леви не станет так делать. Он не любит сотрясать воздух.       Однако сейчас, когда Киа сидит в потёмках, на расстоянии пяти дюймов и так спокойно дышит, когда она так открыта и беззащитна, создаётся впечатление, что стащи он с неё рубашку — и увидит сочащиеся раны, которых девушка точно постыдится. Не станет закрывать и прятать, но всё же будет стыдиться.       Однако сейчас хочется спросить:       — Почему сама не научилась?       — В детстве у меня не особо получалось, — призналась она, — а потом мамы не стало, и некому уже было учить. Да и пианино, на котором она играла, сначала расстроилось, а пото-ом… — протянула и замолчала, нахмурив брови.       Леви скользнул глазами — сжала пальцы и опустила на колени. Оттуда выше — взглянул на её лицо. У неё немного растрепались волосы, но ей, вообще-то, идёт.       — Что потом? — подталкивает, а девушка совсем не гордится тем, что отвечает, словно в этом может быть её вина:       — Потом папа его продал. Задешево. Чтобы «рухлядь место не занимала», — через силу произносит. — Вот так, — неловко поджимает губы. — Ну а дальше было падение стены, промежуток до кадетского корпуса и кадетский корпус. Так что не то чтобы у меня было время этим заниматься.       — Значит, ты хочешь? — опять вопрос.       Леви сам не замечает, как рассматривает мягкие щёки и губы, изгиб носа и ресницы. Киа под действием алкоголя часто задумчиво мычит, местами немного мямлит и тянет буквы, а ещё немного горбится и часто вздыхает. Как сейчас.       Киа думает: что же за вопросы такие сложные?       Хочет ли она?       — Без разницы, правда, — отвечает, но через несколько мгновений говорит:       — Да, наверное. Как бы нет у меня в планах становиться великой пианисткой, — насмешливо улыбнулась она и посмотрела на мужчину, тот в свою очередь выглядел серьёзным, поэтому и её уголки губ поползли вниз. — Но… Понимаете? Просто как память. Чтобы хоть что-то связывало меня с мамой, было бы хорошо уметь, — пожимает плечами.       — Понимаю, — без задней мысли отзывается.       Киа думает: вот оно! И хватается за возможность, потому что очень сильно сомневается, что ей скоро ещё выпадет такой шанс узнать что-нибудь — правда, что угодно, хотя бы самую малость — о Леви.       — А что насчёт Вас?       — А я не хочу играть.       — Вы же поняли, о чём я, — цокает языком.       Понял. Конечно, понял. Но твоё ли это вообще дело?       — Я не особо помню мать, — говорит вместо того, чтобы сказать правду: последнее воспоминание — долгие часы, растянувшиеся на дни, когда тело женщины стало разлагаться. Вот так вот, последнее, что он помнит, как мать отравляла его. Буквально. Трупным ядом.       Киа поворачивает голову и долго смотрит. Что-то там разглядывает в лице капрала, пытается поймать, вновь ухватиться за что-то, но всё тщетно, потому что глазам сложно сфокусироваться на чём-то, в голове как-то пусто. Только в груди немного тепло не то от алкоголя, не то от присутствия Леви. Совсем уж как-то тихо и спокойно. Так, что она почти чувствует, что скучает по штаб-квартире разведки, а если точнее — по тому времени. Будь она чуточку трезвее, то сообразила бы, что, скорее всего, дело лишь в том, что тогда всё было чуть проще, менее сложно и противоречиво.       Леви видит стеклянные глаза, поэтому произносит:       — Тебе нужно поспать.       Тут же получает, как ему кажется, капризное пьяное:       — Нет, я не могу, — Киа качает головой и поджимает губы.       — Скоро и так все будут расходиться.       — Вы не поняли, — опять качает головой. — Я не могу в прямом смысле. То есть, в последние недели дни я плохо сплю.       Она утомлённо зарылась лицом в ладони. Потёрла его и взглянула на мужчину едва ли не сквозь пальцы, тихо говоря:       — Столько мыслей в голове. И картинок очень много. Кажется, что вот, усну — и что-нибудь тут же лезет в голову.       Леви вдруг обращает внимание, что под карими глазами и правда пролегли тени. Ещё немного — и будут, как у него. А это о чём-то уже говорит.       Странно, раньше ничего подобного он не замечал. Раньше он видел только большие карие глаза.       — Ладно, — хрипло выдыхает Леви. — Пойдём со мной.       Мужчина поднимается с места и ждёт, пока девушка выберется следом.       — Куда?       Сначала идёт за ним, потом спрашивает. Настолько напилась или настолько доверчивая? В любом случае, Леви неприятно осознавать, что внутри от этого как-то всё стянулось. А сам он сразу взглянул на её немного растерянное лицо с немного покрасневшими щеками.       — Я же сказал, спать.       — Но…       — У меня для тебя кое-что есть, хотя, с учётом того, как ты стоишь на ногах, ты и без того бы уснула.       «Как ты стоишь на ногах» — ткну в тебя пальцем, и ты упадешь жопой на пол.       — А ребята?..       — Да уж, как они без такого головореза, как ты, доберутся до своих кроватей, — с этими словами он взял с рояля плащ девушки.       — Ого, — прищуривается она, — шутите. Со мной, — изумлённо округлила глаза.       Киа повернулась к нему спиной, а Леви свёл брови к переносице, мол, гляди какая, ещё и одеться ей помоги. Но мужчина всё-таки расправил плащ и даже всунул её руки в рукава. Пришлось: она сама промахнулась раза три.       — Шутить с тобой и над тобой — это разное, не путай, — говорит капрал и разворачивает девушку к себе за талию. Та смотрит ему в лицо и — почему-то — блаженно улыбается. Что-то совсем её крыть начинает. Вот дура.       Леви забивает хер на приколы в её башке и запахивает плащ — девушка поднимает руки под углом девяносто градусов и смиренно даёт завязать на себе пояс.       — Ты можешь не дёргаться? — раздражённо одёргивает мужчина Кию, когда она под натиском его движущихся рук слегка пошатывается.       — Могу, если не будете так грубо… — она крепко задумалась, сверля пустым взглядом пространство между бровей мужчины, где пролегла недовольная складка.       — Что? — почти терпеливо, на самом деле на грани, переспрашивает Леви, а Киа громко и как-то слишком тяжко для человека, которого одевают, вздыхает и спрашивает:       — А как называется то, что вы сейчас делаете? Я слово забыла. Ну, вот это, с поясом…       Леви закрывает глаза, вдыхает, выдыхает и открывает глаза. Спать, спать, спать.       — Пойдём через чёрный выход. Не хочу, чтобы тебя такой видели, — говорит он, идя к двери, ведущей в коридор, а оттуда — на лестницу. — За ручку хоть вести не надо?       — Необязательно, конечно, но я бы не отказалась.       Леви не думает, Леви понимает: это из тех случаев, когда, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Не то чтобы это плохо, просто это катастрофически ужасно. Грёбаный конец света. Тотальный пиздец. Поэтому, пожалуйста, блядь, отлипни и не жмись так, пока плетёшься рядом.       Мужчина бросает на неё косой взгляд и говорит:       — Ты позоришь мой отряд.       Вот так, побольнее, да погрубее. И опять, не жмись, пожалуйста, ближе.       — Вы уже говорили, — улыбается.       Леви едва не судорожно думает: почему ты улыбаешься? Какого хера? Это не должно радовать, веселить тоже. Ты должна обидеться, а в идеале — разозлиться так сильно, как только можешь. Так почему тогда ты просто улыбаешься?       — Но больше я не буду плакать из-за этого, — ещё шире улыбается.       Мужчина глубоко вдыхает. Случайно. Сжимает кулаки в карманах зелёного плаща и челюсти, продолжая наблюдать за опущенной головой девушки.       Он же не дурак. Прекрасно знает сам, да ему и говорили, хотя бы вот Ханджи, что его речь не самая доброжелательная. И не только по отношению к Ко. Так со всеми. Но чтобы плакать? В самом деле?       Как он и думал, мудак. Самый натуральный.       — Вы иногда такой грубый, почти всегда. Я, если честно, Вас придурком называла, — виновато признаётся, — и кретином, да.       Леви вскидывает брови. У Кии и без того язык, как помело, а когда выпьет, видимо, вообще тормоза отказывают, всё как на духу выложит. Интересно, завтра будет извиняться?       — Но потом, — она подняла голову и схватилась пальцами за рукав мужчины, когда они дошли до лестницы, — я поняла, что Вы очень даже ничего. Добрый, — Киа вытягивает шею и заглядывает ему лицо, всё так же улыбаясь.       — Ладно, замолчи, — Леви отворачивается, выравнивает осанку, не смотрит в карие глаза. Лучше не надо. — Болтаешь без умолку, аж голова трещит от тебя.       И он даже хочет вытащить руки, чтобы оттолкнуть, убрать её руку с себя, но когда слышит спокойное дыхание вблизи, не делает ничего. Молча разрешает и дальше держаться за него, пока она поспевает за ним на шатких ногах.       И он даже замедляет шаг. Совсем немного. Почти неощутимо.       — Не торопись, — звучит слишком не характерно для него, мягковато, что ли, и самую малость оберегающе (так кажется ей), — или нос сейчас расквасишь, я и пальцем не шелохну.       Девушка не слышит всё, что после «не торопись». Заостряет внимание на двух словах и не торопится.       Меньшее, чего ожидала Киа, когда Леви повёл её за собой, что в конечном итоге они вдвоём окажутся около двери в его комнату.       Мужчина поворачивает ключ вправо два раза, толкает деревянную поверхность от себя и делает шаг в сторону, опуская глаза на Кию. Та нерешительно смотрит в ответ и всё же переступает порог, за ней и Леви.       — И чего на месте встала? — слышит Ко в затылок, поэтому торопливо оборачивается. Леви, не глядя, закрывает за спиной дверь одной рукой и потом ею же касается поясницы девушки — та вспыхивает, но он всего лишь цепляется за плащ и оттягивает её с дороги.       — Ты такая заторможенная, будто не четыре бокала выпила, а выжрала суточную норму Пиксиса.       Киа пожимает плечами и вздыхает.       Господи, как же много она, блин, вздыхает.       Леви хочется хорошенько потрусить головой, чтобы избавиться от шума и прийти в норму. Однако он только стягивает плащ с плеч, бросает на стул. Пока идёт к столу, расстёгивает пуговицы на рукавах, закатывает их, а подойдя, находит спички, чтобы поджечь несколько свечей.       А Киа стоит. На том же месте. Переминается с ноги на ногу и осматривается.       — Кого ждём? — спрашивает Леви.       — Я…       Он сразу предполагает наихудшее:       — Только не говори, что ты сейчас блевать будешь. Я тебя выгоню без зазрения совести.       — А, нет, — улыбается девушка и тихо хихикает. — Я просто…       Она говорит так медленно, что это нервирует. Леви вообще не любит слушать Кию, а когда она в таком состоянии — подавно, поэтому просто говорит:       — Тогда раздевайся.       — Что? — испуганные нотки в голосе вынуждают капрала взглянуть на взволнованную девушку. И когда он видит её, кажется, почти протрезвевшее за несколько мгновений лицо, до него доходит:       — Ты совсем глупая? Плащ сними.       Киа кивает, мол, поняла.       — И всё?       — Как хочешь. Можешь хоть до белья, мне всё равно. Просто присядь и подожди немного, — Леви не выдерживает, чуть повышает голос.       Радует, что Ко не восприняла его слова буквально и не потянулась ни к рубашке, ни к штанам.       Девушка проходит глубже в комнату, одновременно стягивая резинку с волос и расчёсывая волосы руками. Леви бросает короткий взгляд, совсем недолгий, прежде чем двинуться обратно к двери.       Киа потерянно смотрит в его спину, но он этого не видит.       — Я вернусь через десять минут. Две просьбы: не ройся в моих вещах и сделай так, чтобы здесь всё осталось целым.       Ко чуть ли не захлёбывается возмущением. Что значит «не ройся»? За кого он вообще её принимает? Но она чувствует себя такой обмякшей, что не хочет говорить ни слова, поэтому только бесшумно передразнивает его. Благо, что он не смотрит.