Оксифимия

      Женщина цепляет взглядом из зелёного покрова светлую макушку: у маленькой Кии волосы переливаются золотом на солнце. Она следит мельком, почти украдкой, с тенью улыбки на лице.       Больше, чем запах травы (особенно скошенной отцом близь дома), Киа любит только свежий сладкий аромат земляники. С небольшой корзинкой в руках она на корточках заглядывает под крошечные кустики, и только каждая третья-четвёртая оказываются на её дне, вся остальная пачкает руки и рот. Киа облизывается, тянет пальцы к губам, за что её постоянно одёргивает мама, и с звонким визгом вскакивает с места, когда нашаривает ладошкой густую серую паутину с пауком, — каждый раз как первый. Но женщине даже не приходится успокаивать её, потому что ребёнок быстро переключается: отвлекается на острые кончики рябых ушек и, не сдерживаясь, несётся в их сторону, передавливая пятками всю сладость.       — Киа, постой! Ты куда? — женщина поднимается в полный рост и прикрывает глаза от солнца рукой, чтобы уследить за силуэтом девочки, стремительно приближающимся к краю луга, который уходит склоном к старице.       — Киа! — громче повторяет женщина и, придерживая подол старого зелёного платья, ускоренным шагом идёт за ней, не жалея землянику. — Осторожнее, пожалуйста!       Киа слышит, но не слушает. С детским восторгом бежит за длинными ушками, исчезнувшими внизу. Бежит так быстро и неосторожно, что то немалое количество земляники, которую она собрала вместо того, чтобы съесть, рассыпается, попадает на синюю юбку, мажет ткань, вбивает сладкий запах.       Женщина, правда, торопится. И ругается, что снова взяла её с собой. С Кией каши не сваришь. Но выбора, как такового, и не было. Поэтому всё, что ей остаётся, — опять поддаться ребёнку. Каждый раз обещает себе, что вот эту выходку она уже не стерпит, должна отчитать, хотя бы потому, что в этом долг матери, но потом смотрит в карие глаза с оливковым отливом и всякая строгость на её лице испаряется.       Если не она подарит ей всю свою любовь, то кто?       — Киа! — выкрикивает женщина, когда подбегает к линии, где начинается склон; бегает глазами из стороны в сторону и находит взглядом грустную девочку, которая бредёт обратно к матери.       — Я не смогла его поймать.       — Кого?       Женщина оставляет корзину на траве и поднимает руки, чтобы стянуть резинку с волос ребёнка и заплести их заново.       — Киа… — устало вздыхает она. — Опять у тебя на голове гнездо, — ворчит. — А руки? Покажи.       — Кролика, — тихо отвечает девочка и показывает изгвазданные ладони, на что мама опять начинает причитать:       — И платье испачкала всё. Ты похожа на свинку, Киа, я не шучу. Нравится тебе быть похожей на свинку?       — Может быть, — улыбается девочка, и хочет было обтереть руки об платье, но женщина вовремя останавливает её:       — Нет! Помоешь в старице. Нужен тебе был этот кролик? — спрашивает, заплетая волосы обратно в косичку, а Киа вся выравнивается от приятных ощущений, когда мама проводит нежными пальцами по голове. Готова хоть по десять раз на дню волосы растрёпывать ради такого.       — Да, — уверенно отвечает девочка.       Женщина на другое и не рассчитывала.       Она опустилась на корточки, чтобы быть на одном уровне с Кией, и посмотрела ей в глаза, взяв за тельце. Посмотрела действительно серьёзно так, что девочка успокоилась и прислушалась к голосу матери:       — Киа, пожалуйста, очень тебя прошу, не делай так больше никогда. Не убегай от меня.       Поспать Леви не удаётся. Но не то чтобы это было в новинку. Он, вообще-то, вполне привык так и так переминаться в облюбованном кресле в углу у окна, чуть дальше от стола. Однако сегодняшняя ночь сильно отличается от всех предыдущих. Потому что для начала кресло занято не ним. Потому что ему приходится какое-то время, растянувшееся на часы, сидеть почти в полной тишине, за исключением звуков, доносящихся из приоткрытой створки окна. И да, Леви приходится пить грёбаный мятный чай, предназначенный вовсе не ему, а телу, свернувшемуся в его глубоком кресле.       Когда он вернулся в свою комнату, Киа уже залезла в то с ногами, совсем не бережно стянув с себя обувь, судя по тому, как она валялась на полу около стола. Леви осталось только выдохнуть, как это обычно делают заебавшиеся люди (в особенности заебавшиеся от каких-нибудь других сильно надоедливых людей). Он поставил поднос с заварником и чашкой на стол и переборол желание постучать ложкой об кастрюлю, которую предстояло ещё найти в такое позднее время, чтобы разбудить Кию.       На самом деле он даже не пытался поспать. Эта идея сразу показалась ему невыполнимой, потому что уснуть в комнате, где он не один, а с кем-то вдвоём как-то слишком… Просто слишком.       Обычно, если Леви ложится поздно, он использует время с пользой, например, разбирает бумаги, поэтому, когда он понял, что все его мысли так и будут крутиться вокруг девушки, занявшей место в углу возле окна, мужчина решил действовать согласно старому плану. Только вот странным образом заполнялось всё с трудом, а взгляд двигался по одной лишь траектории: лист бумаги, канделябр справа от руки, угол комнаты с Кией в кресле. Траектория взгляда вызвана неутомимым сомнением: видеть девушку ночью здесь не просто непривычно, это куда более, чем непривычно, это по-настоящему диковато.       Не то чтобы Леви настолько сноб, что его комната совсем не для чужих глаз, а сам он стерпеть не может присутствия кого-либо в ней. Вовсе нет. Просто обычно в этом, в присутствии здесь кого-то, нет необходимости, да и оставаться тут некому. Так и получается, что фигура девушки на фоне комнаты Леви выглядит столько же странно, сколько солнце ночью среди звёзд.       К слову, сегодня ночь была более буйной, чем обычно, кто-то напился и шумел, чем сильно раздражал: Леви готов был встать, спуститься вниз и выловить этого ублюдка. Но ублюдку охренительно повезло, что с ним всё же соизволила разобраться военная полиция. Леви только удивлён, что девушка не проснулась от этих звуков.       Единственное, ворочалась часто, наверное, потому что на кресле не разляжешься. И каждый раз, когда шорох возобновлялся, Леви смотрел, не поднимая головы, думал, что проснулась, но нет, она лишь сменяла каждую свою позу на ещё более неудобную. А когда девушка стала жаться к тёплой мягкой обивке, а пальцы на ногах сжала, Леви пришлось — правда, пришлось — найти в шкафу плед, хоть и тонкий. В этот момент, он подумал, что тут она точно должна проснуться от ощущения рук, которые мельком коснулись тела, однако, Киа отлично умела удивлять (причём работало это всегда в обе стороны: и в хорошую, и в плохую). Девушка не проснулась, а приспустилась ниже на кресле и уткнула подбородок в мягкую ткань, отчего волосы заслонили часть её лица, которое она тут же поморщила из-за того, что те неприятно стали колоть закрытые веки и нос.       Леви даже не подозревал, насколько устрашающе выглядел, стоя над девушкой и вглядываясь в наполовину скрытое лицо. Проснись Киа, и она тут бы подумала, что ей крышка, даже не задумываясь, сделала ли она что-нибудь глупое. Хотя Леви просто спокойно смотрел, зная, что под волосами спрятан бледный розовый шрам.       Глядя на то, как девушка морщит нос, и слушая то, как размеренно дышит, он подумал, что напади сейчас титан, девушка поплотнее укроется пледом и спрячет уши, чтобы ей не мешали. Наверное, поэтому он не стал долго размышлять, прежде чем сделать то, что он сделал. Решил, что будет куда лучше, если не станет коробить себя нудными мыслями, зачем и почему, как бы потому, что захотелось, а в этом в любом случае нет ничего особенного, чтобы заострять своё внимание, однако, достаточно, чтобы ни за что не повторить подобное, когда Киа в сознании.       Поэтому рука так легко поднялась и убрала волосы с лица, чтобы зацепить глазами шрам над скулой и невесомо провести по нему пальцем, — у неё разгладилось лицо.       Леви не стыдно. Леви плевать. Ему достаточно знать, что, кроме него, об этом не знает и не узнает никто, так что этой ночью он не станет думать об этом.       Леви не сразу убирает ладонь от лица девушки: когда под кончиками пальцев чувствуются тонкие волосы на виске, большой слегка давит на нежную полосу. На секунду ему кажется, что Киа хмурится и сразу же расслабляет мышцы лица, но это происходит так быстро, что он не уверен, что не придумал это. Однако она не просыпается.       Остаток ночи Леви изредка слушал тихое бормотание себе под нос — Кие что-то снилось: хорошее или плохое — он понять не смог. Может быть, думал, что-то между.       Когда Киа просыпается, отчётливо ощущает травяной запах, забивший нос. Она приоткрывает веки только наполовину и делает неосознанный вдох. Несмотря на то огромное громоздкое воспалённое чувство внутри под рёбрами, сразу приходит осознание, что и почему ей снилось.       Вот в чём дело. В ворсистой ткани. От неё пахнет травами. Лимонный аромат мелиссы.       Киа распахивает веки шире и оглядывается. Ей не нужно много времени, чтобы вспомнить всё, что было после коронации, потому что фрагменты вчерашнего вечера всплывают в голове сами по себе без принуждения. Ко замечательно помнит то, как говорила с капралом и как пришла в его комнату. Но единственно важный ключевой момент, когда она вырубилась, не помнит.       Девушка трёт глаза, поворачивает голову, чтобы посмотреть в окно, где земли ещё не успело коснуться солнце. Лишь светлое небо выдаёт утро. Форточка так и открыта, но с улицы ни звука. Действительно, очень раннее утро.       А потом она натыкается взором на мужчину. Леви переодет в обычные штаны и кофту, и как бы непривычно тот не выглядел, куда больше удивляет, что он всё же не спит в такое время.       Леви складывает какие-то бумаги в стопку, оставляет на краю стола, наверняка, чтобы отнести потом Эрвину. Почувствовав, что на него смотрят, он поворачивается и глядит в ответ.       У Кии в голове пусто. Буквально. Очень смутно в голове проскальзывает, что ей бы стоило сказать хоть что-нибудь, да она бы и сама рада, но как-то ничего на ум не приходит. Поэтому девушка смачивает губы кончиком языка и хочет сказать банальное «доброе утро», с которым Леви однозначно бы поспорил, однако, ей не приходится слишком перенапрягать не проснувшийся мозг, потому что капитан сам заговаривает:       — Как голова?       Киа тупит. Сначала не понимает, к чему этот вопрос, но потом задумывается над тем, как всё же её голова, и понимает, что да, мигрень есть. Незначительная, очень даже терпимая.       Девушка сначала кивает, после отвечает:       — Порядок.       И Леви тоже кивает.       — А Вы рано встали? — спрашивает она, взглянув на застеленную, идеально застеленную, кровать мужчины. Тот отслеживает её взгляд.       — Не ложился.       У Кии брови ползут вверх. Она выравнивается на кресле, опускает ноги на холодный пол и тут же одёргивает их вверх, надув щёки. Обнимает колени руками и прижимает те к груди.       — Почему Вы меня не разбудили? — хмурится девушка. — Я Вам, наверное, мешала, — правда, чувствует себя неловко, что заставила кого-то потесниться таким наглым образом, — уснув в комнате человека.       Леви думает: да, мешала. Но можно ли так говорить, если сам он ничего не сделал, чтобы это исправить? То есть, Леви не из тех, кто всерьёз перебьётся во вред себе.       — Пока ты спишь, молчишь, а я устал тебя слушать, — звучит вполне правдоподобно. Однако сам Леви отдаёт себе отчёт в том, что это лишь звучит так.       В целом Киа не глупая. Разве что чисто по-человечески, как бы наивная. И если бы она была чуть менее сонной, скорее всего, задумалась бы над ответом мужчины, над тем, что он какой-то… нескладный, а так она лишь тянет «а» и поджимает губы.       — А Вы знаете сколько времени?       — Начало пятого. Но не думаю, что сегодня разведка рано очнётся. К обеду, и то не факт.       Киа улыбается, переминая в руках плед. Она замечает: его здесь точно не было. Значит, мужчина вынул тот для неё. Девушка немного краснеет, старается отбросить эти дурацкие мысли, но всё тщетно, потому что в груди уже опять этот необъяснимый трепет, граничащий с удушьем: ей даже некуда деть это всё, не на кого вывалить, элементарно поделиться, — потому что то, что происходит у неё в душе не просто ново, но и совсем не похоже на то, что происходило когда-либо у ребят. Их влюблённости ограничивались случайными встречами в городе или же в кадетском и потом в разведывательном корпусе. Никто из них не чувствовал ничего к тем, кто выше их по званию. Обычно это вообще противоположные чувства, например, с Леви — страх (он улыбается только по праздникам), а с Ханджи — осторожность (она женщина непредсказуемая). Даже Жан ясно дал понять, что в этой ситуации он её не поддержит. А Жан — тот человек, с которым Киа в кадетском сбегала ночью, чтобы найти, где выпить, а на утро получала от Шадиса; которого она считает самым близким на свете; и слёзы которого она (единственная) видела, когда ему становилось совсем больно смотреть на Микасу. Даже он у виска покрутит, что ли?       Думать об этом совсем не хочется. Проверять тоже.       — Так ты жива, — со всей жизнерадостностью, на которую способен, переживая похмелье, говорит Конни, встречая Кию приветливой улыбкой.       Девушка непонимающе хмурится, словно могло бы быть иначе, и сразу попадает подмышку Жана, который, впутавшись в волосы на макушке кончиками пальцев, чуть ерошит те.       — Ты куда вчера пропала? Мы начали переживать, — объясняет Саша, лицо которой озарено неподдельным облегчением.       Киа тянется к подносам, чтобы взять четыре, но тащит и намеренно неповоротливого Жана, который вот-вот полностью на неё взгромоздится, пока она не прикусит его за ладонь.       — Дикая, что ль?       — Ночью сегодня шумели. Весь разведкорпус перебудили, — не обращая внимания на Ко и Кирштейна, говорит Саша и сама берёт подносы.       — О, да, мы тоже слышали, — кивает Конни и лукаво косится на Жана, глупо ухмыляющегося и смотрящего на Кию сверху вниз с хитринкой. — Морда сказала, что это тебя, наверное, там усмиряют.       Ко фыркнула и приняла из рук Блаус поднос с коротким «спасибо».       — Ничего подобного. Я вообще спала, как убитая.       — Да? Где? — моментально, в лоб, спрашивает Конни, рассчитывая, что девушка, не раздумывая, выболтнет что-нибудь действительно интересное, потому что эти, хоть и безтитаньи, но солнечные нудные деньки поднадоели. И Киа почти попадает в ловушку, но вовремя прикусывает язык.       — Я осталась у Лорен.       — Лорен? — переспрашивает Саша, неуверенно взглянув на девушку, и торопится за своей порцией позднего завтрака, однако, внимательно продолжает слушать ребят.       — И с каких пор ты общаешься с Лорен? — интересуется Спрингер, подняв одну бровь, в то время как Жан вообще не улавливает:       — Какая ещё Лорен на хер? — ещё больше его удивляет, что не только Кия знает какую-то там Лорен, но и эти два разнояйцовых близнеца, не поделивших вчера последнее канапе с сыром и ветчиной.       Конни смотрит на Жана взглядом «ты замечаешь кого-нибудь, кроме себя (и Микасы)?».       А Киа хочет проломить стену головой, потому что: какого хрена первое имя, что взбрело ей в голову, именно Лорен, которая член отряда Ханджи и с которой она говорила от силы раза три, и то о работе? Почему она вообще позволила разговору прийти к этому? Этого надо было избегать всеми мыслимыми и немыслимыми способами.       — Девчонка из исследовательского отряда, дубина, — говорит Конни и снова смотрит на Кию, резко натянуто улыбнувшуюся его нежеланному вниманию. — Ну?       — У нас тут что, допрос? — прыскает девушка и хочет выскользнуть из рук Жана, чтобы взять себе поесть, но тот дёргает её обратно на себя со словами:       — Погоди. Картошка возьмёт и тебе пожевать, да?       Саша бросает на Кирштейна недовольный взгляд, но всё же делает шаг обратно в очередь.       — Только Кие, — снисходительно ворчит. — Вы сами шевелитесь и берите себе.       — А вы тоже заметили, что с тех пор как она спасла ту девчонку, стала грубиянкой? — проворчал Жан, но Киа одёрнула его, зная, насколько желание Саши отделаться от клейма деревенщины путём кротости было велико:       — Ты хотел сказать «неудобной», — и пихнула его локтем в бок.       Парень поморщился от неприятных ощущений и, наконец, отлип от девушки, которая сразу же уселась за стол поближе к выходу из столовой, следом за ней упал и Конни и принялся вяло жевать хлеб из корзинки на столе, подперев щеку ладонью.       — Слышь, возьми и мне тогда, — говорит Спрингер Жану в спину, но тот только отмахивается от него рукой, грубо бросая:       — Сам жопу подними, служанку нашёл.       — Придурок, — шепчет Конни, смотря ему вслед. — Его явно перелюбили в детстве, — вздохнув и покачав головой, парень повернулся к Кие, чтобы вновь надавить:       — Так что там с Лорен?       Благо, пока Кирштейн и Спрингер препирались, у предусмотрительной Ко было время подумать.       — Просто пересеклись с ней, ей стало нехорошо, так что я провела её до комнаты, а потом мы заболтались, и я сама не заметила, как уснула.       Парень слушает и — Кие кажется — верит, поэтому она немного расслабляется и хочет было спросить, в которому часу они вчера разошлись, но Конни, выудив взглядом из большого помещения столовой чёрную макушку невысокой девушки, спрашивает:       — А она ничего.       Киа расплывается в улыбке: она никогда не слышала ничего подобного от Спрингера; к скитаниям бедного Жана девушка привыкла, а вот слышать о симпатиях Конни совсем нет. Она даже грешным делом подумывала, что к Саше он мог испытывать больше, чем братские (назвать их дружескими было бы приуменьшением) чувства, а потому частенько приглядывалась к этим двоим.       — Может, мне к ней подкатить?       Девушка скептично поморщилась.       — Не подкатить, а…       — Ну познакомиться, да, не начинай, — ухмыльнулся парень, прерывая нравоучения подруги.       — К кому это ты там подкатывать собрался, лысая ты башка? — насмешливо тянет Жан, возвращаясь с одним подносом, двумя тарелками и Сашей за спиной. Они усаживаются вдвоём напротив и тоже увлекаются в разговор (Блаус только наполовину: еда остынет, а друзья никуда не денутся).       — Не к Микасе, не нервничай, — едко отвечает Киа, вступаясь за Спрингера, который одобрительно и благодарно агакает. — Твоя стрижка замечательна, Конни, не слушай лошадиную морду.       — Грёбаный Йегер. Вот пизданул — и теперь хер отмажешься от прозвища, — цокает языком Кирштейн.       Ко лишь пожала плечами, мол, всё, никуда не денешься, живи теперь с этим и постарайся не хамить другим людям, чтобы пореже слышать неприятное обращение.       — Она милашка, — елейно раздаётся возле уха.       Мужчина не пугается, но эффект неожиданности Ханджи всё же смогла произвести. Он поворачивает к ней голову, хмурится, переспрашивает:       — Чего?       Капитан исследовательского отряда, явно не обделённая аналитическим мышлением, присаживается рядом, скрипя ножкам стула по полу. И растягивает губы в улыбке «я что-то знаю» или «я что-то замечаю», а Леви также красноречиво смотрит: «Ни хрена ты, очкастая, не знаешь, иди своих титанов под лупой разглядывай».       — Говорю, Киа милая девочка.       От таких подводок к разговору у мужчины на зубах аж оскомина появляется. Он тянется к чашке с кофе, отпивает, а женщина не сдерживает удивление:       — Кофе, значит. Всё так плохо? Ты такой хмурый, Леви. Сколько ты сегодня поспал?       Леви скользит языком по кромке зубов, собирает неприятную песчаную гущу и перекатывает её на языке, переводя взгляд с разведки (нет, не с Ко; не с вот того второго по счёту от входа стола, где сидят четверо идиотов) на Ханджи, вид которой вполне привычно, однако, всё так же раздражающе, бодрый и миролюбивый.       — Что тебе от меня надо, очкастая? — сдержанно спрашивает Леви.       — Вот что сразу «надо», а? Неужели я не могу просто посидеть со своим другом?       Её встречает скептично поднятая бровь, но она упрямо добавляет:       — Товарищем по оружию? Нет?       — Нет, говори давай.       Зое вздыхает и про себя думает, что всё же попыталась.       А Леви цепляет краем глаза, правда, случайно, как второй стол освобождается: Кирштейн отдаёт грязную посуду Ко, следом её нагружает Спрингер и потом уже как-то боязливо Блаус, подначиваемая двумя парнями; Кие это, конечно, очень не нравится, но она всё же кивает друзьям, когда те, кажется, говорят, что подождут её за дверью, и бредёт отдать грязные тарелки и столовые приборы.       — У нас мало времени. Надо начинать опыты, — всё же говорит Ханджи.       Леви возвращает своё внимание ей.       — Сегодня? — вскидывает брови.       — Думаешь, Эрену нужно дать ещё немного времени?       — Нет, ты знаешь, что я думаю об этом: ему нужно меньше себя жалеть. За него и так уже много людей умерло.       — А ты? Тебе, наверное, тоже следует отдохнуть.       — Если надо, я сделаю, — отрицательно качает головой капрал.       — Тогда… О, — Ханджи перевела взор за плечо Леви, — Киа! Подойди, пожалуйста.       Девушка сразу находит по голосу женщину, кивает и, отдав посуду, направляется в их сторону, то и дело соскальзывая на капрала, смотрящего в упор. Это действительно неловко. Для неё.       — Леви, — тихо обращается Ханджи, — ты же не будешь против, если я её украду?       Он только пожимает плечами.       — Валяй. Бодрой её не возвращай.       Киа слышит, что говорит капитан, и тот это прекрасно знает. Но игнорирует её уничтожающий, безумно свирепый и наводящий ужас взгляд, направленный на него, взяв из рук Ханджи тетрадь с записями: гениальные мысли о затвердевании. Небось, всю ночь не спала, а то и не одну.       — Надеюсь, ты хорошо отдохнула. У нас очень много работы. Ты же будешь мне помогать?       Переминаясь с ноги на ногу, Киа воровато взглянула сначала на тетрадь, а потом на лицо мужчины.       — Да, конечно.       — Замечательно! — Зое энергично хлопнула Леви по плечу, на что тот лишь повёл ним в сторону, стряхивая с себя. — Тогда ознакомься, пожалуйста, с этим, хочу знать, что ты думаешь, — Ханджи кивнула на записи в руках мужчины, тот поднял на неё серые глаза и, закрыв, протянул.       Киа, обхватив тетрадь и ощутив количество страниц, только надеется, что она не вся исписана. Иначе ляжет она сегодня… Не ляжет.       — И через полчаса приходи ко мне, ладно?       Ханджи поднимается и, прежде чем уйти, добавляет:       — Эрена тоже прихвати.       Любимый. Любимый Эрен, думает Киа и вздыхает.       Девушка вскользь пролистывает записи капитана Зое, оценивая масштаб работы: всё не так плохо, как она сразу успела подумать. Но теперь предстоит сказать ребятам, что она их снова кидает, им это явно не понравится.       — Выглядишь помятой, — говорит Леви и поднимается с места, потому как ему тоже придётся участвовать в сегодняшнем действии.       Киа вскидывает голову, почти роняет язвительно: «Комплименты Вы делать не умеете», однако, это совсем необязательно: выражение её лица говорит куда больше.       — У Вас кресло неудобное, — она спокойно пожимает плечами.       — Неправда. Я постоянно в нём сплю.       — Серьёзно? Тогда понятно, почему у Вас такие синяки под глазами, — усмехается и тут же понимает, что осеклась, потому торопливо исправляется:       — То есть, я не это имела ввиду. Ну, в плане у Вас же есть зеркало.       Нет! Киа, нет, не это. Господи.       Мужчина наблюдает, как у девушки краснеют щёки, нос и кончики ушей, сохраняя поистине мужественное самообладание. На самом деле даже не понимает, зачем она ему это говорит и оправдывается, но, кажется, слушать её сумасбродный бред и вправду входит в привычку, от которой определённо необходимо избавляться, так что Леви хочет просто молча уйти, но мужчину останавливает рука Кии, накрывшая его предплечье. Он опускает глаза на то место, где девушка касается его, и та мгновенно убирает руки, словно ошпарилась кипятком.       — Подождите, я правда не то хотела сказать.       Леви хочет сказать: да без разницы мне, честное слово, что ты там перепугано лепечешь. Но Киа слова вставить не даёт.       — Как бы я же не говорю, что Вам не идёт, очень даже наоборот, знаете, Вы всё равно красивый и… Ой… — девушка глубоко вздыхает и мысленно повторяет: блинблинблин! — Вот же гадство.       — У тебя работы выше крыши, не майся дурью, Ко, — только и отвечает Леви перед тем, как уйти, а девушка послушно кивает, стыдливо опустив взор в пол. От его слов вроде бы и лучше, а вроде бы и хуже.       Когда-нибудь — это понятие, конечно, очень растяжимое — Киа научится следить за языком.