Шестой год

Как оказалось, Цинсюань принял решение выехать так рано не только из-за волнения: добираться предстояло далеко. Особняк судьи Юйши стоял в живописном месте рядом с рисовыми террасами, тянущимися до горизонта. Хэ Сюань даже не предполагал, что таковые в их регионе водились. — Госпожа Юйши живёт в центре, насколько я знаю. Это — загородная резиденция. Отсюда каждый день в суд не наездишься. Но перед днём рождения она взяла отпуск и уехала отдохнуть сюда, и отмечать решила здесь же, — сказал Цинсюань, сворачивая с главной дороги. — Мне кажется, она всерьёз рассчитывала, что никто не явится, но как можно проигнорировать это приглашение? Её все слишком уважают. Особенно после отставки Цзюнь У. Ну да тебе ни к чему эти детали... — Здесь красиво, — в глубине души Хэ Сюань понимал и даже разделял стремление жить поближе к природе. Может быть, не бок о бок с фермами, но хотя бы около реки или пруда… Рядом с океаном было бы и вовсе идеально. Особняк был оформлен на удивление сдержанно для человека, чей уровень дохода исчислялся миллионами. Впрочем, Цинсюань упоминал, что госпожа Юйши происходит из старого, едва ли не императорского рода. Должно быть, за вкус у таких людей отвечает отдельная часть ДНК. У подъезда уже было припарковано с полтора десятка машин. — Народу будет не слишком много, но все важные, — Цинсюань глянул в телефон. — Наша цифра — двадцать шесть, видишь её? — Справа, — указал Хэ Сюань: около парковочного места неподалёку торчала табличка с номером. — Преклоняюсь перед таким уровнем организации, — заметил Цинсюань. — У всех ещё и разное время прибытия обозначено, чтобы не было затора. И не напрасно! Подъезд к дому узкий, приедь все единомоментно, мы бы тут встали. Божественная женщина, всё предусмотрела! Вот лучше бы, блин, Пэй Мину такие нравились. Хрен бы он закончил отношения с подобной леди за неделю: она бы предусмотрела и такой расклад и приняла меры. — Почему тебя так беспокоит личная жизнь Пэй Мина? — задал Хэ Сюань давно мучивший его вопрос. — Пусть спит с кем хочет, и так часто, как хочет. Он взрослый человек. — Я боюсь, что брат от него нахватается дурного, — буркнули в ответ. — Цинсюань, ты не пожилая тётушка-моралистка, а твой брат давно не тинэйджер, он сам разберётся, учиться у друга плохому или нет. И кстати, судя по тому, что ты рассказывал о его графике, ему не помешало бы отвести душу с парочкой-другой леди, а то он помрёт на работе, а его коллеги узнают об этом на третьей неделе по запаху. — Фу, Хэ-сюн! — возмущённо воскликнул Цинсюань. — У меня аж аппетит пропал. — Ничего, это до первой перемены блюд. — И когда ты успел стать таким разумным, — усмехнулся Цинсюань, поглядывая то в боковое зеркало, то в зеркало заднего вида, чтобы припарковаться как можно ровнее. — Ещё совсем недавно хотел кофе на меня вылить. — Я и сейчас могу, — кивнул Хэ Сюань на стаканчик с кофе в держателе, который взял на вынос у работы: в длинных поездках его всегда клонило в сон, но спать в смокинге было бы некстати. — Хочешь? — Нет уж, давай потом, это мой лучший костюм. Ну всё, — он вынул ключ зажигания и, сложив руки на коленях, повернулся к Хэ Сюаню. — Приехали. Надо выходить. Нужно было, наверное, ободряюще улыбнуться или сделать ещё какую-то чушь, нелепую и поддерживающую, но удалось только взглянуть Цинсюаню в глаза и кивнуть. — Всё будет хорошо, — выдавил он, немедленно обругав себя за ограниченность, но Цинсюаня это вроде бы не смутило. Он вздохнул и улыбнулся до самой ямочки. — Да, ты прав. Идём. Они вышли из машины и направились ко входу, где принимал карточки входящих высокий мужчина, вид которого наводил скорее на мысли о вышибале, чем о лакее. Его руки были такими мощными, что едва не рвали рукава пиджака, и кисти выглядели натруженными, словно он привык работать в поле, а не заведовать глянцевыми бумажками. — Добро пожаловать, — пробасил мужик, поклонившись, и обменял их пригласительные на карточки с рассадкой. Особняк оказался просторным и светлым, и с одной стороны, отдавал дань западной традиции, а с другой — форма окон и роспись на стенах напоминали традиционную архитектуру ханьских пагод. — Здо-о-орово, — протянул Цинсюань, осматриваясь. Они прошли большую прихожую, наполненную ароматом благовоний, и оказались в огромном зале, где уже начинала собираться пёстрая толпа. Под потолком горели люстры, оформленные в виде изысканных бумажных фонарей, а стены были расписаны мотивами рисовых полей, отчего казалось, будто важные гости собрались прямо на террасах. Это было не только красиво, но и не лишено иронии. Кажется, Хэ Сюань начинал понимать, почему в обществе так выделяли госпожу Юйши. К ним подскочил юркий парень с подносом, и Хэ Сюань взял два бокала шампанского, просто чтобы чем-то занять руки, пока Цинсюань искал в толпе знакомые лица. — Классно, скажи? — с улыбкой повернулся к нему тот. — Никогда не любил слишком большие дома, но в этом сам бы жил. — Ты можешь попросить госпожу Юйши тебя усыновить. Цинсюань фыркнул, забирая свой бокал. — Хэ-сюн, как можно! Предки меня проклянут, несмотря на всё моё очарование. Хэ Сюань сильно сомневался, что это возможно: Цинсюань в этот вечер был неотразим, и чтобы отводить взгляд приходилось делать над собой осознанное повторяющееся усилие. На нём был костюм холодного зелёного цвета, такого тёмного, что в слабом освещении он казался чёрным; но в гостиной госпожи Юйши, при свете десятков ламп, приобрёл отчётливый оттенок сосновой хвои. На контрасте с чёрными лацканами пиджака и таким же чёрным галстуком это было особенно заметно. Непослушные волосы были уложены совсем чуть-чуть, и это создавало очаровательный контраст со строгостью одежды, словно Цинсюань придирчиво выбрал костюм, но забыл как следует причесаться. Подобная, очевидно намеренная, небрежность выглядела очень славно. Смокинг Цинсюаню шёл, насколько Хэ Сюань вообще мог судить, какая одежда кому-то идёт или нет. Ему, например, казалось, что чудовищный пиджак красного атласа с гусарскими перемычками, который так любил Хуа Чэн, или алый юаньлинпао* с традиционными украшениями хмонгов, при всей своей эпатажности хозяину шли, а чёрно-белая костюмная программа — нет. Это же Хуа Чэн, с треском пробивающий любые рамки чисто из чувства противоречия и потому что может. Какая тут, к чертям, классика? Но как бы блестяще — в любом из смыслов — ни выглядел друг, Хэ Сюань никогда не испытывал по этому поводу такого внутреннего восторга, как сейчас. Да чего там, вообще не испытывал. Ну Хуа Чэн, ну костюм, орущий всем присутствующим в лицо, ну кило серебра у него на шее. Ничего нового. А вот от вида Цинсюаня он подвисал, и всё стало только хуже, стоило тому уйти на пару шагов вперёд. Одно из двух: либо Хэ Сюань раньше не замечал, насколько роскошная у Цинсюаня задница, — и в таком случае, где были его глаза?! — либо смокинг обладал некой особенной магией. Тяжёлая ткань с лёгким, не кричащим блеском мягко обнимала круглые ягодицы, и если бы брюки были Цинсюаню хоть немного маловаты, то это выглядело бы непристойно. Но к счастью, костюм был по размеру. Страшно представить, какой фейерверк разразился бы у Хэ Сюаня внутри, набери Цинсюань от их проектов пару кило. Совершенно не факт, что он сдержался бы — и так как наяву видел собственную ладонь поверх маслянисто-гладкой ткани, как она промялась бы под нажатием пальцев... Приходилось тренировать волю и выдержку. С их невнятными танцами вокруг друг друга определённо нужно было что-то делать. Они были в пути больше двух часов, но за это время Хэ Сюань так и не сумел начать разговор о том, что уже неделю прогрызало в его мозгу норы. Судя по всему, к завершению вечера он будет так взвинчен, что слова посыпятся сами. Главное, чтобы Цинсюаня это не испугало. — То ли его пока нет, то ли он не в этом зале, — тихо сказал Цинсюань, который последние пять минут напряжённо кого-то высматривал. — Цинсюань, выпей и выдохни, — приступил к своим обязанностям щита, пока что — ментального, Хэ Сюань. — Да-да, ты прав, ты прав, — ответил тот и торопливо отпил. — Господин Ши! — донеслось со стороны. — Ши Цинсюань! Как я рада вас видеть, — к ним подошла тоненькая, очень изящная девушка в длинном струящемся платье цвета кофе с молоком. За ней по пятам шёл мужчина с чертами лица настолько правильными, что его можно было, пожалуй, назвать смазливым, но Хэ Сюаню не нравилось это слово: было в нём нечто обидное. — Госпожа Гун, — разулыбался Цинсюань. — Господин Гун. Взаимно. Позвольте узнать, как ваши дела? Как здоровье сына? Они неспешно двигались по залу, то и дело останавливаясь и обмениваясь приветствиями и малозначительными репликами с другими гостями. Должно быть, именно это Хуа Чэн называл «налаживанием связей». Хэ Сюань, ожидавший от вечера ярмарки тщеславия, оказался приятно удивлён: здесь не хвастали победами и не обсуждали доходы — возможно, до поры — всё происходящее было скорее похоже на слёт добрых приятелей, которые последние лет десять были слишком заняты, чтобы встретиться, и теперь искренне радовались возможности пообщаться. Цинсюань добросовестно представлял его каждому своему собеседнику, и Хэ Сюаню с его весьма ограниченными социальными навыками оставалось только кивать и вставлять «нет», «да» и «возможно» по случаю. В целом, это тоже оказалось не так ужасно, как он предполагал. Его здесь не знали и не ждали от него выдающихся суждений. К спутнику Ши Цинсюаня относились ровно-доброжелательно, что приятно освежало: обычно хмурое лицо Хэ Сюаня отталкивало всех потенциальных знакомых. Должно быть, сегодня ему удалось вытянуть мимику хотя бы на нейтральный уровень. Как оказалось, Цинсюань приятельствовал с самыми разными людьми, и это порядком удивляло: на взгляд Хэ Сюаня, отношение друга к собеседнику читалось издалека, как неоновая вывеска. С теми, кто ему нравился, он щебетал подольше, задавал вопросы, на которые нельзя было ответить односложно, много улыбался, сверкая ямочкой, и делился историями. С теми же, кого не жаловал, был довольно сдержан, улыбался одними губами, на вопросы отвечал коротко, пусть и безукоризненно тактично, и сам почти их не задавал. К его вежливости комар носа бы не подточил, но Хэ Сюаню, который всё это время болтался рядом как живой аксессуар, разница в подходе была абсолютно очевидна. — Хэ-сюн, тебе не обидно? — спросил вдруг Цинсюань, стоило им раскланяться с очередной парой. — Что именно? — не понял он. — Я не очень вовлекаю тебя в разговоры, — смешался друг. — Я просто не уверен, насколько ты этого хочешь, и вообще… — Цинсюань, ты всё правильно делаешь, продолжай в том же духе, — выдал Хэ Сюань полузабытую фразу, которая когда-то давным-давно здорово поддержала его в процессе реализации первого проекта на работе. Он тогда знатно переволновался. Наверное, ни разу в жизни, ни до, ни после так не трясся. Добротная была поддерживающая фраза, и он запомнил. — Спасибо, Хэ-сюн, — улыбнулся Цинсюань, приобняв его за локоть. — О, а вот и она! Идём, поздороваемся с хозяйкой. Госпожа Юйши оказалась миниатюрной. Она едва доставала макушкой Хэ Сюаню до груди и на фоне лакея-вышибалы, который теперь ходил за ней по пятам, казалась почти игрушечной. На ней было длинное платье бронзового цвета, обнимающее тонкую шею традиционным воротничком со скруглёнными углами и пуговицами-ягодами. Очень сложно было представить эту девочку в кресле судьи, но потом Хэ Сюань встретился с ней глазами, и все вопросы отпали. У госпожи Юйши был взгляд мудрого цилиня, который видит тебя насквозь. Ей хотелось говорить правду, потому что казалось, что она её и так знает, и лишние уловки только отнимут у вас обоих время. Парадоксально, но несмотря на хрупкость, она наполняла комнату своим присутствием, будто свет или аромат османтуса: не пропустишь даже если захочешь. Цинсюань поклонился так низко, что почти сравнялся в росте с хозяйкой торжества. Они обменялись церемонными приветствиями, и госпожа похвалила Цинсюаня за недавно закрытое дело — буквально в два слова, но тот немедленно зарделся как юнец. — Очень изящно исполнено, молодой господин Ши, приятно было оказаться к этому причастной, — её голос, неожиданно низкий и глубокий для такого небольшого тела, был небогат на интонации. — Большая честь работать с вами, госпожа Юйши. Спасибо за приглашение на праздник, — Цинсюань, казалось, светился. — Добро пожаловать в мой дом, — кивнула госпожа. — Надеюсь, вы хорошо проведёте время. — Позвольте вам представить моего спутника, — за вечер Цинсюань уже произнёс эту фразу не менее двадцати раз. Хэ Сюань шагнул вперёд и назвался, согнувшись в поклоне. С госпожой Юйши хотелось быть как можно более почтительным. — Юйши Хуан, — ответила поклоном она, словно была обязана это делать. — Добро пожаловать, господин Хэ. Вы, — она чуть прищурилась, будто вспоминая, — случайно не родственник господина Хэ Чао, который когда-то держал в центре ресторанчик «Фугу». У Хэ Сюаня похолодело внутри. К таким беседам он оказался не готов, но госпожа Юйши смотрела на него своими пронзительными глазами цилиня, и не ответить было нельзя. — Это мой отец, госпожа, — кивнул он и, ощутив, как подрагивают пальцы на левой руке, сжал её в кулак. — О, вот как, — отозвалась она. — Вы удивительно на него похожи. Да направят предки его душу, прекрасный был человек. Мы бегали к нему есть ещё студентами, когда «Фугу» был совсем маленькой лавочкой. Помню, как-то раз, когда совершенно не было денег, хозяин накормил нас бесплатно. Я ни до, ни после не ела такой вкусной лапши, как у него, — улыбнулась она, вмиг растеряв и всю свою степенность, и возраст, и статус: улыбка госпожи Юйши была улыбкой юной девчонки, забежавшей за тарелкой лапши бьян бьян в перерыве между лекциями. Отец любил прилежных и испытывал трепет перед образованием, которое когда-то не смог получить сам. Неудивительно, что отнёсся к молоденькой студентке так хорошо. — Мне очень жаль, господин Хэ, — сказала она уже серьёзнее. — Да, — кивнул он, помрачнев, — мне тоже. Благодарю вас. Приятно знать, что кто-то помнит отца за его добрые дела. — Не сомневайтесь, — кивнула она. — Я в этом не одинока. Они раскланялись с госпожой Юйши и отошли, давая и другим гостям возможность поприветствовать хозяйку. — Ого, ничего себе, она знала твоего отца, — восторженно прошептал Цинсюань, когда они оказались подальше. — Обалдеть! — Его много кто в городе знал, — пожал плечами Хэ Сюань, ища глазами спасительного человека с шампанским: ему необходимо было выпить. — Ничего удивительного. — А у тебя сохранились фото семьи? — тон Цинсюаня был осторожным, словно шаги по тонкому льду. — Конечно. — Покажешь мне как-нибудь? Хэ Сюань сжал губы, отмечая у дальней стены парня с подносом и подзывая его жестом: он не был уверен, что сам готов увидеть эти фото так скоро. С другой стороны, пять лет прошло. Наверное, пора. — Как-нибудь, — ответил он наконец, и Цинсюань коротко кивнул с понимающей полуулыбкой, явно сочтя, что ему отказали. — Кого я вижу! Готов поспорить, у берегов Австралии возродился кусок барьерного рифа, раз уж сегодня вечер аномалий, — вальяжно протянул за спиной знакомый голос. — Сань Ла-а-ан, — слишком ласково для порицания вторил другой. Хэ Сюань фыркнул в бокал с шампанским. Следовало догадаться, что они тоже будут здесь. — Привет-привет, — помахал Цинсюань ему за плечо, и Хэ Сюань обернулся. Хуа Чэн остался себе верен: в смокинге винного цвета и с неизменной нашлёпкой на глазу он выглядел таким же главарём корсаров, как и всегда. Хотя явно приложил усилия, чтобы соответствовать Се Ляню: тот, во всём белом, умудрялся не только не выглядеть официантом, но даже казаться представительнее. — Что ты ему предложил, чтобы вытащить сюда? — спросил А-Чэн у Цинсюаня. — Утоли мой исследовательский интерес. — Я просто очень хорошо умею просить, — заулыбался Цинсюань, подхватывая Хэ Сюаня под локоть. — Чуден мир твой, о легкокрылая мать, — изобразил изумление Хуа Чэн, поводя в воздухе рукой с бокалом. Хэ Сюань закатил глаза. — Здорово, что вы тоже тут, я не ожидал, — просиял Се Лянь. — Как то дело с девочкой из поселения при песчаном карьере, Цинсюань? Есть успехи? — Разбираю потихоньку, — кивнул тот. — Оно оказалось не таким простым. Мне кажется, там полиция замутила воду. Один паренёк из команды Пэй Мина выглядит очень подозрительно. Отправил им пачку вопросов, посмотрим, что скажут. Возможно, буду корректировать линию защиты. — Звони, если понадобится помощь, — улыбнулся Се Лянь. — Серьёзно? Я думал, ты частных дел больше не берёшь. — Не беру, — подтвердил Се Лянь. — Но эта девочка… я её немного знаю. Я хотел бы помочь. — Гэгэ снова себя перегружает, — мягко попенял Хуа Чэн, поглаживая его руку. — Вовсе нет, — возразил Се Лянь, хлопая ресницами так, словно не понимал, о чём речь. Как пить дать, взял больше дел, чем успевает разобрать, Хуа Чэн прав. Даже Хэ Сюань уже выучил эту его манеру включать дурака. — Не беспокойся, Хуа-сюн, — подмигнул Цинсюань. — Я большой мальчик, сам справлюсь. Но спасибо, Се Лянь, я очень признателен. — Нет, правда, — когда Се Лянь чего-то хотел, угомонить его было не так-то просто, — я с радостью помогу. Если что, сразу пиши. Они ещё немного постояли, препираясь, прежде чем вышедший в центр зала распорядитель пригласил всех в столовую. В большой овальной комнате были накрыты столы с длинными скатертями в пол и изящными композициями из цветов и колосьев по центру. У дальней стены возвышалась сцена с экраном и огромными колонками. Они разошлись: стол друзей, согласно рассадке на карточках, был в другой стороне. Народ нашёл свои места намного быстрее, чем можно было ожидать от толпы такого размера. Официанты разносили закуски, и верхний свет чуть пригас, оставляя ярко освещённой лишь сцену. Запела флейта, и под свет софитов потянулись танцовщицы в ярких ханьфу и с веерами в руках. Еда была вкусной, а выступления — занятными, особенно с пояснениями Цинсюаня, который намного лучше разбирался в искусстве. Хэ Сюань поймал себя на мысли, что, в целом, неплохо проводит вечер. Они сидели за одним столом с господином и госпожой Гун и пожилой парой, мужчина в которой, кажется, был прокурором из соседней провинции. Его хохотушка-жена, с лицом худым и подвижным, порой так остроумно комментировала происходящее на сцене, что все сидящие за столом прятали смех в салфетки. Еда была изумительной, и Хэ Сюань, аккуратно извлекая из панциря сладковатую плоть лобстера, решил, что по большей части, двухчасовая дорога уже себя оправдала. Сливочный соус таял на языке, на стол только что поставили красивейшие эклеры, а на сцене изящный гуцинист, одетый во всё белое, играл что-то светлое и печальное. На удивление, окружающие не раздражали нынче вечером, и даже в поздравительных речах, которые особо важные гости произносили со сцены, удавалось найти интересное. Казалось, что люди, поздравляя госпожу Юйши, старались быть как можно более искренними и прямыми в своих словах; очень необычно для мероприятий подобного толка и публичных речей в принципе. — Не может быть, чтобы его тут не оказалось, — прошептал рядом Цинсюань, вытягивая шею в попытке рассмотреть дальние столы. — Он в прекрасных отношениях с госпожой Юйши, она его точно пригласила. Проигнорировать такое — недопустимая бестактность, он бы точно на это не пошёл. — Цинсюань, здесь почти две сотни людей, — попытался урезонить его Хэ Сюань. — Ты мог его не заметить. — Или он от меня прячется! — яростно прошипел тот. — Как мальчишка, честное слово. Кто тут старший вообще?! — Тебе бы самому для начала решить, хочешь ты с ним встречаться или нет. — Я не знаю, — сник Цинсюань. — Но я хотел бы его увидеть… — Угомонись, сейчас ты его всё равно не найдёшь — здесь темно и дальше соседнего стола ничего не видно. После банкета будет же ещё какое-то… социальное топтание? — Да, конечно, — кивнул Цинсюань. — Ну вот там его и отыщешь, как раз уже не нужно будет ни с кем расшаркиваться. По ощущениям ужин длился уже больше часа. Хэ Сюань лениво тянул шампанское и думал, что пожалуй, за всю жизнь свою не пил столько игристого за один вечер. В итоге он согласился на предложение папаши Яо, оказавшегося отличным стариканом, и выпил с ним рисовой водки, просто чтобы уважить старшего. Правда, после этого над ним навис риск напиться слишком сильно, потому что господина Яо одна пиала только раззадорила. Но пока что Хэ Сюаню удавалось успешно держать оборону. Цинсюань и госпожа Яо посмеивались над их словесным противостоянием, госпожа Гун безуспешно пыталась перетянуть удар на себя, предлагая свою кандидатуру для распития рисовой, а её муж взирал на это с напускным неодобрением, в котором явно читалась тотальная очарованность женой. Неизвестно, чем бы всё это завершилось, но тут очередное выступление подошло к концу, на сцену вышла хозяйка дома, и зал притих. Речь госпожи Юйши была невеликой, но весомой, как она сама, и сводилась, по большому счёту, к тому, что она очень рада видеть всех этим вечером, благодарна дорогим гостям за каждое доброе слово и предлагает продолжить праздник под звёздами. Повинуясь жесту хозяйки, огромный лакей открыл створчатые двери, которые оказались выходом в застеклённую оранжерею. На кустах и деревьях горели гирлянды, наполняя сад мягким жёлтым светом, у дорожек были расставлены высокие столики с напитками, в отдалении тихо играла музыка. Госпожа Юйши ушла со сцены под аплодисменты и через пару мгновений зажёгся свет. Комнату заполнил людской гомон, скрип отодвигаемых стульев и шорох платьев. — Идём, Хэ-сюн? — поднялся Цинсюань. — Эх, так и не выпили! — приуныл господин Яо. — Тебе бы всё мальчиков спаивать, — мягко пожурила его жена. — Если бы дома у нас был пруд с вином, ты бы, чего доброго, и поселился там! Отрастил бы жабры и бултыхался целыми днями, как огромный карп, — она прижала руки к бокам и пошевелила ладошками, изображая плавники. — Но госпожа моя, — протянул господин Яо, почёсывая лысину на затылке, — ведь нужно же благородному мужу как-то расслабляться. — Тебя внуки не видят месяцами, своди их на рыбалку лучше! Что это у тебя, дай посмотрю, — она наклонилась, чтобы оценить пятно, которое папаша Яо успел поставить на рубашку, и украдкой махнула остальным рукой: идите, мол. Цинсюань широко улыбнулся и, подхватив Хэ Сюаня под локоть, потащил в сад. Снаружи было свежо. Чувствовалась близость воды и, необычно для ноября, насыщенно пахло травой. Было нечто волшебное в том, чтобы посреди зимы оказаться в цветущем саду. Народ сбивался в кружки, разбредался по беседкам, рассматривал диковинные растения на клумбах. — Госпожа Юйши большая любительница земледелия, — сказал Цинсюань, становясь на цыпочки, чтобы дотянуться до ветки цветущей плюмерии. Сладкий аромат окутывал их с головы до ног. — Говорят, весь этот сад она вырастила сама. И террасы тоже ей принадлежат. Не удивлюсь, если она там иногда работает, когда ходит в отпуск. — Уйти в отпуск, чтобы выращивать рис, — отозвался Хэ Сюань, срывая маленький белый цветочек. — Как нетривиально. — Она вообще необычная, — кивнул Цинсюань. — Неземная какая-то, правда? Прогуляемся тут? — Давай. Оранжерея была огромной. Они пошли по выложенной камнем дорожке, миновали пышные кусты цветущей азалии и качели с резными ножками и наконец дошли до обширного пруда, в котором покачивались лотосы. Здесь дорожка заканчивалась, а позади водоёма рос густой кустарник с мясистыми блестящими листьями. Через пруд вёл мостик с перилами, высота которых казалась Хэ Сюаню странной, пока он не припомнил рост хозяйки дома. Ей, пожалуй, как раз было удобно на такие облокотиться. Цинсюань долго прыгал с телефоном по мосту, пытаясь сфотографировать лотосы, но здесь не было фонарей, а свет из основной части сада не добивал — картинка выходила расплывчатой. В итоге он убрал трубку и вздохнул, устроившись рядом с Хэ Сюанем. Луна была почти полной, но всё же не до конца, как початая головка мягкого сыра. Её свет проникал сквозь стеклянный потолок и ложился на гладь пруда красивой дорожкой. Хэ Сюань бросил сорванный цветок с моста — и тот устремился вниз, вращаясь, как маленький пропеллер. — Спасибо, что поехал со мной, — тихо сказал Цинсюань. — Хороший получился вечер. Мы, кажется, с тобой пока ни разу куда-то не выбирались вот так. — Как «так»? — не понял Хэ Сюань. — Ну, в общество. Чтобы было много малознакомых людей, и на нас все смотрели бы, и пришлось бы активно общаться. Хэ Сюань поморщился, глядя на воду, куда только что приземлилась плюмерия. — Я не любитель. — Но ты отлично держишься, — с энтузиазмом отозвался Цинсюань, приглаживая лацкан его пиджака, который не топорщился, а потом забыл убрать ладонь. Её живое тепло согревало область возле сердца. — Мне кажется, мне все завидовали, — прошептал Цинсюань, словно сообщал секрет. — Ты предвзят. — Может быть. Но разве это плохо, а, Хэ-сюн? Разве плохо, что я тобой восхищаюсь? — Ты выдаёшь мне слишком большой кредит, — пробормотал Хэ Сюань, не зная, куда деть руки: их даже на перила было не положить — слишком низкие. — Ну, кто-то же должен, — ответил Цинсюань со смешком, неожиданно нервно. Он облизал губы, и те заблестели в свете луны, как кусочки карамели. Цинсюань вдохнул, открыл рот и застыл, словно хотел сказать что-то ещё, балансируя на грани нерешительности и куража... и всё же передумал — рассмеялся на выдохе, коротко и странно. Ладонь на груди Хэ Сюаня ожила, смахнула невидимые пылинки и исчезла. — Здорово, что ты мой друг, — улыбнулся Цинсюань, хлопнув по плечу, и не успей Хэ Сюань узнать его так хорошо за последние пару месяцев, купился бы — на этот весёлый тон и нарочито-свойские движения, лишённые всякого намёка. Но он слишком хорошо помнил, каким был Цинсюань, когда становился собой — плавным и ласковым, текучим и нежным. Вся эта грубоватая эстетика классической мужской дружбы была ему совершенно чужда, он даже Се Ляня позволял себе иногда любовно погладить по руке, хотя совершенно точно не испытывал к тому никакого влечения. И Хэ Сюань с кристальной ясностью вдруг понял, что хочет не просто больше Цинсюаня, он хочет того, настоящего, Цинсюаня — себе. С его вальяжными движениями и игривой ямочкой, и рваной пыточной майкой, и длинными ногами, которые тот постоянно забрасывал ему на колени. Пусть ноет с похмелья и шутит свои глупые шутки на грани фола, пусть хватается за его локоть, поскальзываясь на подмороженной дорожке, пусть делится самыми любимыми вещами и называет хорошим мальчиком. Своим хорошим мальчиком, это важно. Нежность вдруг вскипела внутри, и голова наполнилась горячим паром. Хэ Сюань повернулся к Цинсюаню лицом. — А помнишь, как ты на меня ворчал в первую встречу? Думал, врежешь мне, у-у-у, какой был грозный, — Цинсюань рассмеялся в ладонь и, кажется, немного расслабился. — А оно вон как хорошо вышло. Ну хорошо ведь, правда, Хэ-сюн? Цинсюань смотрел на пруд, его светлый профиль выделялся на фоне тёмного сада. Он сам был как луна в ночном небе — серебристо-ясное светило, разогнавшее чернильный мрак в никчёмной жизни Хэ Сюаня. — Цинсюань, — позвал он, нахмурившись, и коснулся пальцем ямочки под нижней губой, будто убирая соринку с чужого лица, — что это у тебя? — Где? — спросил тот, ощупывая подбородок. — Всё? — Нет, — ответил Хэ Сюань, — дай посмотрю. Цинсюань повернулся, и потребовалось совсем чуть-чуть податься вперёд, чтобы поцеловать его. На лице осел изумлённый выдох, и Хэ Сюань легко прихватил губами его верхнюю губу, ничего особенно не делая, просто вспоминая это действие, и что делает его приятным. Новый вкус на языке, чужое дыхание щекочет кожу, губы очень тёплые и такие податливые, доверчивые, с такими нужно осторожно. Цинсюань не отвечал, остолбенев, и Хэ Сюань опустил руки ему на плечи, не удерживая и не притягивая, просто обозначая — я здесь. Из-под пиджака шёл жар горячего тела. Губы Цинсюаня разомкнулись, Хэ Сюань легко погладил языком нижнюю. Он будто стоял перед скатом самой высокой водной горки — в груди покалывало от восторга. Возбуждение нарастало медленно, но неумолимо, как волна на глубине в непогоду. Руки Цинсюаня легли на его бока, помедлили мгновение — и сжали ткань в кулаки, притянули ближе. Теперь они стояли, прижавшись вплотную. Губы под губами Хэ Сюаня шевельнулись и ответили на поцелуй, и стало ещё приятнее — ловить встречное движение, подстраиваться под него. Как же давно он не целовался, предки. Совсем всё забыл. Цинсюань вдруг отстранился, глядя на него из-под ресниц. — Хэ-сюн, — прошептал он, — ты хорошо подумал? — Лучше некуда, — ответил он и потянулся за следующим поцелуем, но Цинсюань накрыл его рот пальцами, прямо как в их бестолковую первую встречу. — Подожди-подожди, — зашептал он, закрыв глаза и удерживая другой рукой Хэ Сюаня за плечо. Стало неудобно, но так было даже лучше — появился повод спустить свои руки ниже, на перехваченную пиджаком талию, а оттуда — на бёдра. Между ними не осталось места, и всё равно хотелось прижаться ближе, как будто это было возможно. «Возможно, если раздеться», — сказал внутренний голос глумливым тоном Хуа Чэна, и у Хэ Сюаня зашумело в ушах. Цинсюань. Голый Цинсюань в его постели. На его коленях. Под его ладонями. О, проклятье. До дома блядских два часа пути! — Подожди, Хэ-сюн, — запыхавшись, словно после бега, продолжил Цинсюань. — Я не то чтобы против, я очень даже за, но что если ты завтра передумаешь? Ты хмельной, а все мы знаем, что ты хмельной иногда творишь дичь, о-о-о, твою ма-а-ать… Стыд Хэ Сюаня наконец-то попрощался с хозяином и отключился, позволив опустить руки ниже. И если раньше он только подозревал о том, что задница Цинсюаня на ощупь окажется восхитительной, то теперь знал наверняка. Сжимать мягкие половинки, жадно перебирая пальцами, было до безумия приятно. Лучше было бы только укусить... — А, к чёрту, ты большой мальчик, в конце концов, — разрешил свою моральную дилемму Цинсюань и, убрав руку, впился в рот Хэ Сюаня голодным кусачим поцелуем. Искорки боли лишили Хэ Сюаня последних разумных мыслей. Он притёрся пахом о пах, ощущая под ширинкой Цинсюаня твердеющий член. Должно быть, тот сейчас выглядел так же непристойно, как и он сам, когда делал то чёртово фото. — Сожми крепче, — попросил Цинсюань, выпустив его губы, и тихо застонал, стоило сильнее стиснуть пальцы на его заднице. Хэ Сюань наклонил голову, жадно вдохнул цитрусовый запах, притаившийся под уголком челюсти. Провёл языком по шее, над краем воротничка, и Цинсюань жалобно заскулил, потёрся искушающе — так, что по позвоночнику прошёл разряд. Раздевать его здесь было нельзя, совсем никак, даже чуть-чуть, иначе был шанс сжечь последние тормоза и опозориться. Он не мог этого сделать с Цинсюанем, да и с собой, признаться, тоже. Терять лицо в доме Юйши Хуан было немыслимо. Но блядское проклятье, как же хотелось потрогать ещё! Он вобрал в рот маленькую, почти невыраженную мочку, сжал зубами и потянул. Ладонь Цинсюаня легла на шею сзади, царапнула ногтями. — Хочу тебя раздеть, — излил свои страдания Хэ Сюань ему на ухо. — Посмотреть на тебя. Очень хочу. Но не могу. — Правильно, не здесь, — в тон ему сорвано ответил Цинсюань. — Ты приличный мальчик, ты сможешь держать себя в руках. И я, надеюсь, тоже, — но вместо того, чтобы отстраниться, потёрся снова — длинно и сладко. — Хочу тебя трогать, — в отместку прошипел Хэ Сюань, чувствуя, что ещё немного, и стояк проявится в полную силу, и это будет весьма некстати. — Да? И где же? — уточнил бессовестный Цинсюань. — Везде, — ответил он, в подтверждение сжимая ягодицы Цинсюаня снизу, словно собирался его приподнять, — и долго. Пока ты всё на свете не забудешь. Я тебе не друг, Цинсюань. Я для этого слишком сильно тебя хочу. Цинсюань ахнул, словно готов был вот-вот отбросить все приличия, повалить Хэ Сюаня на мост и заставить немедленно воплотить в жизнь все угрозы, но вместо этого со свистом выдохнул — и опустил ладонь ему на горло. Осторожно сжал пальцы, сдавливая гортань, заглянул в лицо. Даже в обморочном свете луны было видно, как сильно покраснели его щёки. Под ладонью Цинсюаня бешено бился разошедшийся пульс. Сожми он немного сильнее, и Хэ Сюань не сможет вдохнуть. Он уже давно знал, сколько силы таилось в этих обманчиво узких ладонях. Это заводило до внутреннего воя — быть в руках Цинсюаня, целиком и полностью в его власти, — одновременно ужасало и восхищало. Не разжимая хватки, Цинсюань нежно мазнул по его губам своими. — Хороший мальчик, — прошептал он, гладя Хэ Сюаня свободной рукой по щеке и губам. — Нам нужно успокоиться. — Ты не помогаешь, — ответил Хэ Сюань, пытаясь поймать ртом тонкие пальцы, но те ускользали. Цинсюань тихо рассмеялся, и от возбуждения сдавило виски. Каждое его движение, каждое слово гасило в голове Хэ Сюаня маленькие лампочки, и когда потухнет последняя — его уже будет не остановить. Но Цинсюань прав — здесь не место и не время. — Давай походим немного, остынем чуть-чуть и поедем домой. Как тебе такое? — Можно попробовать, — ответил Хэ Сюань и, потеряв терпение, поймал его кисть рукой и прижал к губам, прикусил мягкий холмик на ладони. — Хэ-сюн, — выдохнул Цинсюань, — вот же ты импульсивный. — Хотите оформить возврат? — спросил Хэ Сюань, не глядя: он был слишком занят, целуя ладонь и длинные, абсолютно не женские пальцы с красивыми овальными ногтями. — Нет уж, — хихикнул Цинсюань и, мягко забрав руку, обнял его щёки ладонями и дурашливо чмокнул в нос, — мой теперь. Ответить не получилось: от довольного «мой» перехватило дыхание. Кое-как расцепившись, они спустились с моста и обошли огромную оранжерею дважды, прежде, чем напряжение наконец ослабло. Хэ Сюань старался даже не смотреть на Цинсюаня лишний раз, чтобы не потерять с таким трудом восстановленный контроль. В более освещённой части сада, правда, сделать это пришлось, чтобы оценить ущерб, нанесенный костюму Цинсюаня. Однако, на удивление, всё оказалось не так плохо. — Кажется, не спалимся, — сказал Цинсюань, поправляя ему бабочку. — Теперь точно нет, — он ухмыльнулся, прикусив губу, и Хэ Сюань поспешил отвернуться, чтобы удержать руки при себе. Они вышли в людную часть сада. Гости ещё не начинали разъезжаться, но было видно, что праздник движется к логическому завершению: разговоры стали тише, некоторые мужчины ослабили галстуки, а количество бокалов в горке шампанского на столе у цветущей стены значительно поубавилось. — Я только попрощаюсь лично с парой людей, и можем ехать, — сказал Цинсюань, обернувшись. Он стоял напротив и, старательно избегая смотреть Хэ Сюаню в лицо, разглаживал ладонью ворот его пиджака. — Подождёшь тут? — Цинсюань, — тихо позвал он, и Цинсюань поднял взгляд. Глаза у него были шальные, блестящие, а губы красные от укусов. Хотелось увидеть, как этот рот сложится округлым «о», когда Цинсюань будет стонать. Когда будет выгибаться на постели, задыхаясь от удовольствия. Почему-то упорно казалось, что он громкий, и от этой мысли возбуждение снова пошло в рост. Хэ Сюань качнулся вперёд, медленно выдохнул Цинсюаню на ухо, и тот ощутимо вздрогнул: — Управься быстро, иначе наш вечер закончится в ближайшей уборной. Цинсюань взглянул на него с изрядной долей весёлого изумления. — Кто сказал, что я это позволю? — спросил он, чуть склонив голову на бок, и улыбнулся — остро и дразняще. Хэ Сюань выгнул бровь, делая вид, что не понимает, о чём речь. Цинсюань рассмеялся и пошёл в сторону компании людей, о чём-то оживлённо беседовавших неподалёку. В том, что Цинсюань позволит ему и не такое, Хэ Сюань ни мгновения не сомневался. Ради этого можно было и подыграть. Он взглянул на часы: без четверти десять. Если Цинсюань управится минут за пятнадцать, то около полуночи они уже будут дома. А можно и вовсе припарковаться где-нибудь на полдороги, потушить в машине свет, усадить взбудораженного Цинсюаня на колени и целовать, пока тот не начнёт скулить от возбуждения. Тонкие стоны Цинсюаня на мосту до сих пор звучали внутри головы громче, чем разговоры снаружи. Это протяжное «А-а-а!», тягучее, как пастила, очаровывало. Вот бы услышать его ещё, и не раз, и не только его. Хотелось многих вещей, но вместе с тем — не хотелось спешить. Раз уж корабль их отношений наконец взял верный курс, почему бы не насладиться в полной мере всеми этапами пути? Они могут ходить на свидания в кафе и уютные местечки, и по зимнему времени можно будет греть в ладонях замёрзшие пальцы Цинсюаня и целовать кончики, и прятать его ладонь в карман своего пальто. А тот будет смеяться и дразнить за излишнюю сентиментальность, и тогда можно будет целовать его губы, чтобы перестал — и просто потому что хочется. Что-то подсказывало, что теперь желание целовать Цинсюаня будет возникать у него много чаще. Это оказалось слишком приятно делать. Они могут начать не спеша. Как бы сильно он ни хотел Цинсюаня сейчас, их что-то стоило того, чтобы подойти к процессу вдумчиво. Пока будет достаточно поцелуев и прикосновений. Правда, нельзя было исключать, что Цинсюань может решить иначе. Хэ Сюань усмехнулся про себя: кажется, пора было прекращать себе врать — он никогда не умел толком противиться желаниям Цинсюаня. И не особенно хотел это исправлять. В дверях банкетного зала показались Се Лянь с Хуа Чэном и последний, заметив Хэ Сюаня, скользнул по нему ленивым изучающим взглядом и, ухмыльнувшись, отсалютовал бокалом. Впервые за долгое время Хэ Сюань вернул ухмылку и приметил тень удивления на узком лице друга. Настроение было феноменально хорошим, такое сложно удержать внутри — оно рвётся на волю. Хэ Сюань старался не упускать из вида фигуру в тёмно-зелёном смокинге, мелькавшую меж гостей. Не потому, что беспокоился — просто смотреть на Цинсюаня было приятно, даже если видеть одну лишь спину. Хэ Сюань стоял в стороне от места скопления людей. Народ понемногу разбредался. Мимо прошла госпожа Юйши, поинтересовалась, хорошо ли прошёл его вечер, и он заверил, что лучше не придумаешь, ни в малейшей степени не соврав. Они попрощались, и Хэ Сюань в который раз за вечер изумился, что не встретил на этом празднике ни одного по-настоящему неприятного человека. Если таковые и были здесь сегодня, их пути разошлись, и уже вряд ли пересекутся. Ещё пара минут — и они с Цинсюанем уедут. От этой мысли в груди потеплело, и Цинсюань, будто услышав безмолвный зов, вынырнул из группы людей в отдалении и пошёл к нему. Он подходил всё ближе, и всё лучше становилось видно лицо — растрепавшиеся каштановые локоны на лбу, розовые пятна румянца и нежную улыбку, и взгляд, который обволакивал Хэ Сюаня как объятие. Какая-то важная мысль оформилась в сознании, но взглянуть на неё в упор Хэ Сюань не успел — прошивший затылок всплеск адреналина пригасил светлую радость. В первые мгновения он даже не понял, что случилось — кажется, он увидел… что-то. Что-то неприятное, отозвавшееся внутри застарелой болью и знакомым чувством горького бессилия. Именно это чувство было его спутником первые годы после смерти семьи, невозможно было его не узнать. Но испытать его сейчас было дико и странно. С чего вдруг? Хэ Сюань нахмурился и тряхнул головой. Что за бред? Неужели он настолько повредил себе психику в те годы, что теперь его отбрасывает назад даже в минуты незамутнённой радости. От этих мыслей стало тревожно. Перед глазами зарябило, но он, шаря взглядом по людям и цветам, так и не находил того, что могло настолько сильно его зацепить. Что за чушь. И тут его взгляд упал на Хуа Чэна — друг стоял неподалёку и смотрел прямо перед собой, в кои-то веки отвернувшись от Се Ляня — тот увлечённо болтал с каким-то невысоким мужичком — губы Хуа Чэна были плотно сжаты. Со своего места Хэ Сюань видел лишь его глаз, закрытый нашлёпкой, но во всём облике друга сквозило напряжение. Возможно, А-Чэн встретил кого-то из своих старых недругов, коих у него водилось в количестве, ничего нового, однако что-то незримое внутри, некое паучье чутьё уже воспряло и било тревогу. — Хэ-сюн? Он очнулся, смаргивая настороженность, но она лишь соскользнула в горло, встав там комом. Цинсюань стоял напротив, на губах его ещё не отыграла ласковая улыбка, но она понемногу гасла, уступая место озабоченности. — Ты в порядке? — спросил он, опустив ладонь Хэ Сюаню на плечо. — Да, я... — потряс головой Хэ Сюань. — Должно быть, перебрал немного. Странное состояние. — Хочешь присесть? — вмиг посерьёзнел Цинсюань. — Нет, не настолько, — он накрыл рукой ладонь на своём плече. Не хватало ещё, чтобы Цинсюань беспокоился из-за того, что у него внезапно разыгралась… паранойя?.. Хэ Сюань не знал даже, как назвать это чувство: — Пойдём в машину, — он попытался вымучить из себя улыбку, но кажется, этим лишь больше встревожил Цинсюаня. — Знаешь, мне больше нравилась твоя бесцеремонная прямолинейность, — без обиняков выдал тот. — Хэ-сюн, если тебе плохо, я могу попросить у дворецкого лекарств. А можем и вовсе остаться здесь, госпожа Юйши предлагала. Я отказался, но я больше чем уверен, что это предложение снова вступит в силу, если сослаться на твоё самочувствие. Впереди два часа дороги, меньше всего я хочу потом метаться по трассе, сходя с ума в ожидании парамедиков. — Я же говорю, всё в порядке, — настоял Хэ Сюань, и для убедительности опустил ладонь на тёплую щёку и нежно погладил. Цинсюань потёрся о его пальцы, но взгляд его не утратил беспокойства. — Ты такой странный сейчас, — тихо сказал он. — Видел бы ты своё лицо, словно покойника встретил. Бледный и глазищи нездорово блестят. У меня внутри все сирены надрываются, а я даже не знаю почему. «Я тоже», — подумал Хэ Сюань и вздохнул. — Пойдём в машину. Я в порядке. Просто... показалось, — он ослабил бабочку, стало чуть легче дышать. — Хорошо, — неуверенно ответил Цинсюань. Потом Хэ Сюань думал, что им следовало уйти раньше — ни с кем не прощаясь и не раскланиваясь. Следовало утащить Цинсюаня с этого праздника прямо с моста, перелезть через живую изгородь с жирненькими восковыми листьями, пробить стену оранжереи и убежать через террасы. Впрочем, это лишь отодвинуло бы неизбежное. Цинсюань ещё стоял к нему лицом, когда его окликнули сзади, и у Хэ Сюаня тонко зазвенело в ушах. Весь мир размылся как неудачная акварель, на которую сестра когда-то в детстве вылила банку воды для кистей. В фокусе осталось лишь лицо Цинсюаня, на котором медленно расцветала улыбка. «Почему ты улыбаешься? Почему?! Ведь это же он!» — хотелось орать Хэ Сюаню, но горло ссохлось. А затем с громким хлопком, прозвучавшем, вероятно, лишь в его сознании, всё вернулось — и Хэ Сюаня оглушило навалившимся шумом — разговорами, музыкой, шорохом чужой обуви о камень. — Цинсюань, я к тебе обращаюсь, — снова позвал голос, и Цинсюань обернулся, шагая в сторону. — Здравствуй, гэ. В голове словно обрывки старых аудиозаписей, мелькали реплики — ведь Цинсюань всё рассказал ему, вообще всё — и про дело «этически сложное», как он выразился, и про смену юриста, и про брата, работающего исключительно с корпоративными клиентами. Всё было на месте, но даже общая фамилия не помогла ему связать искреннего, смелого, добросердечного Цинсюаня с ядовитой двуличной тварью, погубившей последнее, что оставалось от его семьи.

***

Хэ Сюань плохо помнил первые дни после аварии — милостивая память их не сохранила, оставив только отголоски мучительной боли, самой сильной, что он испытывал за жизнь. Но он помнил, как сбежал из семейного дома, где всё говорило их голосами, в свою квартиру и спал там на мешке с извёсткой. В квартире тогда ещё шёл ремонт. Предполагалось, что первое время после свадьбы они с Мяо-эр поживут у его родителей, а чуть позже съедут. Смотреть на стены, цвет которых выбирала она, было тогда невыносимо, но всё же менее мучительно, чем находиться среди вещей, которые родители и сестра не успели убрать, уезжая в тот день. Он помнил, как явился Хуа Чэн, выволок его, пьяного и полубессознательного, на улицу и, загрузив в машину, привёз к себе. Помнил, как, протрезвев, сидел на кухне в квартире друга и тупо пялился в столешницу, пока тот раскладывал перед ним какие-то бумаги. — Ты меня слушаешь вообще? — сорвался Хуа Чэн, ударяя ладонями по столу. Хэ Сюань с усилием поднял на него глаза, и лицо А-Чэна переменилось. Он теперь уже не помнил, как именно. Помнил только, что где-то между адской болью и алкогольным отупением мелькнуло удивление. Мелькнуло — и пропало. Помнил, как Се Лянь поставил перед ним стакан воды и пиалку с таблетками. — Пей, — весомо сказал Хуа Чэн. — Или, клянусь, я засуну это тебе в глотку насильно. Он выпил, но лучше не стало. Стало хуже: похмельный туман рассеялся, эмоциональная боль притупилась, но знание, что его близких больше нет, что Мяо-эр, его нежная весёлая девочка больше не улыбнётся ему, что сестра никогда не повиснет у него на шее, а родители не станут бранить за то, что он пренебрегает здоровьем — это знание осталось. И всё живое, что ещё не истекло кровью в нём самом, орало, раздирая связки, под слоем медикаментозного спокойствия. Он так и не спросил, чем тогда накачал его Се Лянь, но по сей день был ему благодарен. Пусть это и не остановило в полной мере его падение — Се Лянь, не понаслышке знавший о том, что такое безбрежное горе, по крайней мере попытался вернуть его в мир мыслящих людей. Возможно, именно он тогда спас Хэ Сюаня от безумия. — Будет суд, — сказал Хуа Чэн через пару дней. — Та фура принадлежала корпорации «Цябэй». Нам повезло: за это дело взялся друг гэгэ, даже связи поднимать не пришлось. Эти бляди хотят свалить всё на господина Хэ, мол, это он выехал на встречную и спровоцировал столкновение. Судя по тому, что мне удалось узнать, они и с полицией уже договорились, — друг смотрел в окно, сложив руки на груди. Хэ Сюань помнил, что на А-Чэне в тот день был фамильный юаньлинпао, доставшийся по наследству от матери. Друг всегда надевал его, когда выходил на условную тропу войны. Утверждал, что память предков через одежду придаёт ему сил. Наверное, что-то в этом было: в пао и традиционных украшениях Хуа Чэн подавлял. — Цинсюань не даст им юлить. Неизвестно, правда, чего ему это будет стоить. Впрочем, не так уж важно. Если что, мы его прикроем. — А-Чэн, — спросил он тогда, подняв на Хуа Чэна воспалённые глаза, — но как это возможно? — Что именно? — Как возможно свалить всю вину на отца? Ведь есть же протокол… фото… Друг взглянул на него с мрачным сочувствием. — В мире огромных денег, приятель, возможно и не такое. И в этом Хэ Сюань скоро убедился. Когда друга Се Ляня сняли с дела, Хуа Чэн был в ярости настолько бешеной, что даже не кричал — только губы побелели. После этого в дело вступил Инь Юй, адвокат, который, вместе с самим А-Чэном, вёл все разбирательства «Призрачного города». Именно с ним Хэ Сюань пошёл на первую встречу с другой стороной перед слушанием. Сам факт того, что он мог стать не истцом, а ответчиком, выбивал у Хэ Сюаня почву из-под ног. Его семья погибла по чужой халатности, а теперь их ещё и пытались в этом обвинить?! В уме ли этот мир? — Мы копнули под «Цябэй», нашли уйму нарушений, но все доказательства очень шаткие, не хватает свидетелей, готовых говорить в суде, — сказал Инь Юй, поправляя очки. Сухощавый и высокий, с длинной чёлкой, зачёсанной набок, он казался очень молодым и совершенно некомпетентным для дела, которым занимался. Но это был юрист Хуа Чэна, и Хэ Сюань доверял тому как самому себе, а в свете последних событий — даже поболее. — Однако мы доставляем им неудобства, и какие-то люди всё-таки заговорят. Это грозит репутационными потерями. К тому же, никогда нельзя предугадать, какие ещё детали всплывут в ходе дела. Скорее всего, они предложат договориться. Какой компромисс вас устроил бы? — Я хочу стереть их с лица земли, — хрипло ответил Хэ Сюань. Инь Юй снял очки и помассировал пальцами глаза. Когда он поднял веки, стали отчётливо видны яркие красные прожилки на глазных яблоках. Глаза у Инь Юя были такие, словно он не спал неделю и всё это время пучился в экран. Вероятно, так и было. — Господин Хэ… давайте мыслить рационально. Возможно, нам удастся свалить «Цябэй», но на это уйдут годы. Пострадает много невинных людей, и нет гарантии успеха. За то время, пока мы будем разматывать все ниточки, виновников произошедшего вообще могут отстранить от дел, и что тогда? Произошла авария, в рамках судебного разбирательства у этого происшествия есть срок давности. В наших же интересах решить всё как можно быстрее, если мы, конечно, хотим справедливого возмездия. А мы его хотим. — Инь Юй, что вы предлагаете? — спросил Хэ Сюань, у которого уже несколько дней не унималась мигрень такой силы, что немели уши. — Тюремный срок для водителя, штраф для компании, если удастся — увольнение лица, ответственного за график перевозок. Тот водитель был на смене сорок шесть часов. Не удивительно, что уснул за рулём. — Я согласен. Слова Инь Юя звучали разумно. Это не вернёт семью, но хоть в какой-то мере отомстит за них. От этих мыслей Хэ Сюаню не становилось легче, но по крайней мере в случае успеха он смог бы рационально объяснить самому себе, что зло не осталось безнаказанным. Даже под гнётом подступающей депрессии он был уверен: однажды, когда он снова сможет чувствовать, это знание будет иметь для него огромное значение. Однако положение дел оказалось гораздо интереснее, чем предполагал Инь Юй. На встрече сторон из представителей корпорации присутствовал только юрист. Высокий худой мужчина в идеально отглаженном костюме представился как Ши Уду и держался подчёркнуто профессионально, за одним исключением. — Кем вы приходитесь погибшим? — спросил он, глядя на Хэ Сюаня в упор. У него были очень узкие глаза, будто обведённые чёрным маркером, тонкие брови и острые скулы. Казалось, о любую часть этого человека можно было порезаться. Как оказалось впоследствии, о его ум вполне можно было вскрыть себе вены. Тонкие пальцы, будто паучьи лапы, перекладывали бумаги на столе. — Сын, брат. Жених, — ответил Хэ Сюань, впервые с церемонии прощания чувствуя что-то, кроме боли и агонии, — раздражение. Какого чёрта ты задаёшь мне этот вопрос, мужик? Ты что, не заглядывал в дело? Там же всё написано. — Соболезную, — высокомерно уронил адвокат. Хэ Сюань едва сдержался, чтобы не сказать ему прямо, куда он может это соболезнование себе засунуть. — Я вам не верю, — ответил вместо этого он, и брови адвоката дрогнули. Он пристально взглянул на Хэ Сюаня, и тот отчётливо понял, что господин Ши Уду, чтоб в диюе его привечали, создаст им немало проблем. Так и вышло. Хотя та встреча завершилась вполне мирно. Инь Юй огласил их требования, и Ши Уду ответил, что его клиент согласен пойти на некоторые уступки. «Цябэй» готовы были признать, что не только господин Хэ Чао, но и водитель фуры выехал на встречную — дело с высокой вероятностью закончилось бы для последнего тюремным сроком. Но на этом нужно было остановиться. — Господин Ши, давайте сделаем перерыв на пять минут, — прервал Хэ Сюань их переговоры. — Нам с господином Инь нужно поговорить. — Разумеется, — Ши Уду взял со стола телефон и встал. — Я дам вам десять. — Спасибо, — прищурившись, ответил Хэ Сюань. — Очень великодушно с вашей стороны. По взгляду Ши Уду ничего нельзя было прочесть, но Хэ Сюань всей кожей ощущал, что его антипатия взаимна. — Господин Хэ, зачем вы ему хамите? — устало спросил Инь Юй. — Не в наших интересах его злить. — Инь Юй, я ему не верю, — ответил Хэ Сюань. — Ни единому его слову. Он что-то скрывает, непонятно только, как много. Зачем бы «Цябэй» идти на уступки? У них всё схвачено. В чём смысл? Это же нелогично. — Я очень рад, что эта встреча вернула вас к жизни, — тихо начал Инь Юй. — Надеюсь, хотя бы мне вы верите. Но, господин Хэ, мир корпоративных судебных разбирательств таков, что истец может в любой момент просто передумать бороться. Это случается чаще, чем вы думаете. Вчера они собирались вас топить, а сегодня у них новая цель. — Слишком удачное совпадение, — мотнул головой он. — Но даже без этого, его предложение меня не устраивает. Водитель виноват, но все мы знаем, что корень зла в этой истории не он, а тот, кто заставил его работать двое суток без сна и отдыха. Это противоречит любой инструкции, и этот человек останется в деле, а значит, завтра любая другая фура «Цябэй» сможет сбить любой другой автомобиль, и кто-то лишится родных так же, как и я. Вы же профессионал, Инь Юй, неужели вы этого не видите? — Вижу, — вздохнул тот. — Но я также вижу, насколько сложнее выполнить эту часть плана и что мы рискуем, заходя на эту территорию. Здесь речь пойдёт уже не об оплошавшем водителе, а о репутации важных людей. — Значит, мы её подмочим, — настоял Хэ Сюань. — Ладно, — сдался Инь Юй, который с самого начала казался парнем правильным, пусть и замученным сверх меры. — Давайте попробуем. Вернувшийся Уду выслушал их возражения, вышел сделать звонок и, вернувшись, покачал головой. — То, что вы говорите, весьма спорно. Вина менеджера не доказана, подтверждений переработки нет. Водитель сам пожелал выйти на вторую смену подряд, инструкцией это не запрещено. Мой клиент отказывается в данном случае идти вам навстречу, но поскольку корпорация «Цябэй» ценит своё доброе имя превыше всего, то готова отдать решение этого вопроса судье. Если я не ошибаюсь, наше дело будет слушать господин Цзюнь У, судья в высшей степени профессиональный. Ему можно доверять. Хэ Сюань ощутил плечом, как напрягся сидящий рядом Инь Юй. Он решил было, что адвокат сейчас отклонит предложение Ши Уду, но тот удивил. — Хорошо, господин Ши. Нас такой расклад устраивает. — Отлично, — в лице Ши Уду за время их беседы абсолютно ничего не поменялось, и от этого змеиного спокойствия у Хэ Сюаня тревожно дрожали кишки. Что-то было не так. Он только никак не мог понять, что именно. Они разошлись полюбовно. — Что вас встревожило под конец, Инь Юй? — спросил Хэ Сюань в такси. Адвокат поморщился, словно не мог подобрать корректных слов. — Этот Цзюнь У, он… довольно своеобразен. Под него давно копают спецслужбы. Пока ничего даже близко не нашли, но сам факт того, что они решили им заняться… Я, признаться, надеялся, что дело будет слушать Юйши Хуан, тогда можно было бы успокоиться. Но она, как назло, попала в больницу. Непонятно, когда мы теперь её увидим. Хэ Сюань, у которого и без того на душе было тяжело, напрягся ещё больше. А через неделю в суде грянул гром. Он слушал позицию противника, вновь и вновь повторяя про себя, что та встреча с Уду ему не привиделась, и он не безумен. Просто Ши Уду оказался двуличной мразью, как и подозревал Хэ Сюань. «Цябэй» теперь хотел не только признания отца виновным в аварии, он хотел много больше — ресторан и собственность, в качестве возмещения за убытки и сгоревшую фуру. Первым отмер Инь Юй и, к его чести, неплохо держал оборону, пока противник не начал приглашать свидетелей. Незнакомые люди, которых Хэ Сюань видел впервые в жизни, рассказывали истории о том, как отец любил выпить, как работал без сна в «Фугу» и запросто мог потерять концентрацию на дороге, как не славился вниманием… Всё это было тем более дико потому, что отчасти было правдой, но столь искажённой, что у Хэ Сюаня в глазах темнело от ярости. Где-то на середине слушания он чётко осознал, что это дело они проиграют. Так и случилось. Суд признал отца виновным, «Фугу» и дом опечатали. Выходя из зала суда, Хэ Сюань нашёл глазами Уду. Тот стоял рядом с судьёй, но, почувствовав взгляд, обернулся. На его лице всё ещё не читалось ни единой эмоции, и Хэ Сюань призвал на его голову все возможные напасти от чумы до смерти близких. Он ненавидел Уду тогда настолько яростно, что эта ненависть позволила ему не свалиться в депрессию повторно. В каком-то смысле Уду тоже его спас, но благодарности это спасение не стоило. Они подали апелляцию, и Хэ Сюань на пару с пристыженным и каким-то поникшим Инь Юем рыл носом землю в поисках доказательств. Он не держал зла на адвоката: Инь Юй мыслил и рассуждал как порядочный человек, хотя даже Хэ Сюань, с системой правосудия столкнувшийся впервые, понимал, что здесь так делать нельзя. Первую апелляцию они проиграли тоже. А ко второй спецслужбы наконец-то крепко прижали Цзюнь У хвост, и дело отдали Мэй Няньцину, который пусть и был когда-то другом предыдущего судьи, но уже много лет держался от него подальше и общих дел с опальным приятелем не имел. На второй апелляции им удалось остановить передачу прав на собственность. «Фугу» и дом остались опечатаны, но до выяснения обстоятельств ни Хэ Сюань, ни его противник не имели на них прав. Водитель всё ещё ходил на свободе, и фуры «Цябэй» продолжали то и дело мелькать в новостных сводках о происшествиях. Минул год со смерти семьи. Хэ Сюань въехал в свою квартиру, ходил на работу и выглядел как живой функционирующий человек, хотя внутри давно не осталось ничего, кроме горечи и ненависти. Даже рыбы в аквариуме шарахались от него в иные дни. Но он надеялся, что однажды станет легче, и терпеливо ждал. А потом из Гуандуна проездом нагрянула бывшая сокурсница Мяо-эр и пригласила его выпить. Хэ Сюань сомневался, но всё равно пошёл. На этой встрече после второй бутылки вина Ма Лиянь передала ему две толстых тетради. — Знаешь, было ведь время, когда она считала, что не нравится тебе, — она хмельно улыбнулась. — Думала, что вы только друзья, и ты никогда на неё не посмотришь как на женщину. Ха! Глупышка такая была… Не видела очевидного у себя под носом… — она тихо рассмеялась, а потом всхлипнула и начала плакать. — Я так по ней скучаю. По её шуткам и голосу, по тому, как она в любой ситуации умела найти и облечь в слова хорошее. «Я опоздала на автобус, зато полюбовалась цветущей сиренью в очереди за билетами» или, там, «Я заболела краснухой перед поездкой на море, зато теперь точно не заболею, когда буду беременна». Она очень хотела от тебя ребёнка, знаешь… Даже имена придумала, — глаза Ма Лиянь опухли и покраснели, она всё говорила и говорила, всхлипывая и размазывая по щекам косметику. А Хэ Сюань сидел напротив будто оглушённый и не мог даже пошевелить губами, чтобы ответить или утешить её. Боль и тоска по А-Мяо вспыхнули с новой яростной силой. Он вдруг понял: всё, что он делал до сих пор, было ради неё, ради их семьи и будущих детей. Он мечтал, как приведёт их в аквариум и будет рассказывать про рыбок, как Мяо-эр очарует огромная имитация кораллового рифа, которую он недавно закончил, и теперь около неё каждый день толпа народу. Мечтал, как будет приходить домой к жене и детям, целовать их и смотреть с ними кино, устроившись вповалку на диване. Мечтал, как в их квартирке будет каждый день звучать смех и пение А-Мяо, и шкворчание ужина на кухне, и тихий говорок радио. Но ничего этого больше не будет. Зачем он живёт?.. — Так вот, это, — успокоившись, Ма Лиянь постучала пальцем по тетрадям, лежавшим на столе, — её дневники с младших курсов. Она в них писала то, что не осмеливалась никому сказать. Про тебя тоже писала. Так странно… она их мне отдала со словами, чтобы если вдруг что случится, я передала тебе. Я ещё, помню, стукнула её: мол, дурочка, что может случиться?! Она только посмеялась. А потом вы начали встречаться, а я переехала, и мне кажется, она просто забыла про них. Потому что не упоминала даже, когда мы созванивались. Может там, конечно, ничего важного… Но вдруг. Мяо-цзе просила, я не могу не исполнить, особенно теперь, — она сглотнула вновь подступившие слёзы, и Хэ Сюань придвинул тетради к себе. На обложках почерком А-Мяо, который он не спутал бы ни с каким другим, значилось её имя. — Спасибо, — хрипло сказал он. Она ещё что-то говорила потом, но он уже не слушал, не помнил даже, как попрощались. Помнил только, как пришёл домой и не стал включать верхний свет — зажёг только лампу на столике в гостиной, сел на пол и открыл первую тетрадь. А дочитав до конца, ощутил, что футболка спереди намокла от слёз. Они стекали по щекам, падали на грудь. На страницах тетради была А-Мяо — настоящая, как живая. Она смеялась и плакала, жаловалась на строгих учителей, плохую погоду и угрюмого мальчика, «красивого, как чёрный лотос», который, конечно, самый лучший и умный, и прекрасный, и вообще её давний друг, но что же он никак не поцелует её? Хотелось вернуться в прошлое и избить самого себя до кровавых слюней за трусость и за то, что посмел молчать о своей влюблённости так долго. Его девочка ждала, ей было грустно, а он так бездарно потратил время, которого им, как оказалось, было отведено совсем немного. Хотелось перенестись в студенческие годы и всё исправить. А лучше — отмотать время назад, в тот день за несколько недель до свадьбы, и проколоть колёса в отцовской машине. Чтобы они никуда не ехали, чтобы остались живы. Или сесть в машину вместе с ними — чтобы не стало и его самого. Никогда в жизни он не был так близок к мысли о смерти, как в тот злосчастный вечер. Никогда не рассматривал её так пристально. Он уснул сидя на коврике у дивана, и потом перестал появляться на работе — сказался больным. От увольнения его тогда спасли несколько блестяще завершённых проектов, спад сезона в аквариуме и адамантиевая поддержка Лань Чан, прикрывшей ему спину. В те дни он очень много пил, пытался курить, и никак не мог перестать перечитывать тетради. Чувство отупения и нереальности всего происходящего, захватившее его на несколько месяцев после аварии, вернулось. В какой-то из дней он зашёл в кухню. Выдвинул ящик, достал нож. Всё вокруг, включая его самого, казалось декорациями из гипсокартона. Не спеша, он полоснул себя по запястью с тыльной стороны руки, краем сознания отмечая щёлкнувший дверной замок. Было больно, но даже боль казалась далёкой и зыбкой словно воспоминание. Он пытался уловить, становится ли от раны легче, ощущает ли он себя более живым? Жив ли он? Но понять это всё никак не удавалось. Поэтому он сделал второй надрез, поглубже. — Хэ-сюн?.. — позвал сзади настороженный голос Се Ляня. Он обернулся. Раздался глухой стук падающих на пол предметов. Се Лянь стоял в дверях кухни, в глазах его плескались ужас и понимание, а у ног валялся пакет с рассыпавшимися продуктами. Мандарины докатились до самого дивана, и почему-то именно эти пятна — сочные, ярко-оранжевые — привлекли внимание. Они были такие… яркие. Словно были настоящими, как его жизнь когда-то. Глаза защипало. Кажется, он плакал. Подошедший Се Лянь осторожно вынул нож из его руки, со звоном опустил в раковину. Дотянувшись до полотенца, туго перемотал раненую руку, усадил на диван и заставил выпить какие-то таблетки. В следующий раз Хэ Сюань пришёл в себя в спальне. Он лежал в кровати, заботливо укрытый одеялом, немилосердно болела голова, а в ногах сидел Хуа Чэн, и взгляд его был тёмен. На его коленях лежала одна из тетрадей. Отчего-то мысль о том, что А-Чэн мог прочесть дневники Мяо-эр, не вызывала ни ярости, ни досады. Напротив — стало непостижимым образом легче. Теперь памяти об А-Мяо в этом мире было больше, и это словно бы делало её саму чуть реальнее. Чуть менее… мёртвой. — Хотел бы я встретиться лично с тем долбоёбом, который принёс тебе это, — мрачно сказал Хуа Чэн. — Подруга Мяо-эр была проездом, — сказал он, голос сипел, в горле было сухо. — Вот же пизда тупая, — прошипел друг. — Я не знаю, что нужно иметь вместо мозга, чтобы не заметить, в каком ты состоянии и не понять, что эти дневники памяти сделают тебе только хуже. — Не говори так. — Не говорить? — А-Чэн прищурился. — Мужик, гэгэ нашёл тебя, когда ты резал вены. Мне казалось, ты не пятнадцатилетняя нежная барышня, но очевидно, я тебя переоценил. Какого хера?! Хэ Сюань не знал, что ему ответить. Он всё равно не смог бы объяснить А-Чэну, чем руководствовался и что чувствовал в тот момент. Перед Се Лянем было неудобно, поэтому он сказал единственное, что могло с этим хоть как-то помочь: — Так не режут вены, А-Чэн, вены режут вдоль. — Ай, спасибо за информацию! — выплюнул тот. — Но гэгэ хватило и видимости, после того, как его род… — он осёкся. — Ты знаешь, что случилось с его семьёй. Ты его пиздец как напугал. Если бы я не видел своими глазами, как тебя разжевала и переварила вся эта история с аварией, свернул бы тебе шею собственными руками, честное слово. У него голос дрожал, когда он мне звонил. У гэгэ! Я вообще не помню, когда в последний раз такое было! — он вскочил и принялся мерить комнату шагами. Хэ Сюань почти ответил: «Так врежь мне, чего ждёшь?», но в последний момент осёкся, осознав — Хуа Чэн тоже был напуган. Их дружба никогда не славилась особенной нежностью и чуткостью, по молодости они часто дрались, и однажды А-Чэн даже сломал ему руку. Но когда того избили до полусмерти местные авторитеты, возмущённые чересчур быстрым взлётом талантливого мальчишки, Хэ Сюань искал его ночью по всем подворотням, места себе не находя, и нашёл, и точно так же мечтал завязать ему кишки морским узлом — чтоб неповадно было, чтобы берёг себя, — параллельно молясь всем богам мировых пантеонов, чтобы А-Чэн дотянул до больницы. — К вам можно? — спросил из-за двери Се Лянь. — Конечно, гэгэ, — мгновенно смягчился Хуа Чэн. — Сань Лан, там рис закончился, а я хотел конги сварить. Можешь, пожалуйста, спуститься в магазинчик? У меня опять баланс нулевой, — он виновато улыбнулся, и Хуа Чэн, явно понимая, что ему скормили предлог, поцеловал своего парня в лоб и покорно отправился за рисом. — Как ты? — спросил Се Лянь, прислонившись спиной к стене. — Что будет, если он узнает о стратегическом запасе в шкафчике над мойкой? — Мы ему не скажем, — улыбнулся Се Лянь. — Так как ты? — Отвратительно, — честно ответил Хэ Сюань. — Хуже никогда не было. Только не предлагай мне жить ради тебя, я не соглашусь, — Се Лянь скривился, очевидно смутившись от этой отсылки к их с А-Чэном прошлому, и Хэ Сюань продолжил: — Прости за сегодня. Правда. Прости. Мне жаль, что ты это увидел. — А мне жаль, что я не пришёл раньше. Я очень хорошо представляю, что ты чувствовал, Хэ-сюн. Может, у меня вышло бы тебе помочь. — А может и нет. — Может и нет, — согласился Се Лянь. — Но пока на земле есть хоть один человек, которому ты небезразличен, тебе есть за что уцепиться. Это довольно ветхая опора, но до поры сгодится и она. — Это ты про себя или про него? — Про кого угодно, — улыбнулся Се Лянь. — Когда я был в таком же состоянии, как и ты, а возможно и хуже, потому что ты не виноват в смерти своей семьи, а я… Я виноват, Хэ-сюн, и я никогда себе этого не прощу. Но не будем об этом. Так вот, когда мне было так хреново, что хотелось умереть, я приехал на маленькую станцию в жопе мира, лёг там на рельсы и уснул. Проснулся от того, что меня разбудил старичок в соломенной доули. У него была здоровенная вязанка хвороста за плечами и культя вместо ноги. И он сказал: «сынок, раз уж ты тут спишь, у тебя, верно, время есть, помоги донести связку до дома, а то я хром, мне несподручно». Се Лянь не улыбался, даже тени привычного тепла не сквозило в его глазах, и это настораживало. Хэ Сюань впервые видел его таким. — И я подумал — почему нет? Моя жизнь совершенно никчёмна и скоро прервётся, а так хоть деду помогу. Встал, взял его вязанку и понёс. Дед хромал ужасно, двигались мы очень медленно. В итоге я предложил ему сесть на вязанку сверху: маленький был старичок, что там весу. Он согласился. Мы до-о-олго шли, около часа, стемнело, я совершенно выбился из сил: вязанка тяжёлая, дед ещё сверху сидит, ножками болтает, и явно неплохо ему, — Се Лянь грустно улыбнулся. — Наконец, пришли в посёлок. Домишек было мало, дворов восемь всего. Электричества нет, из воды — колодец во дворе, а я потный, как осёл, уставший, внутри чернота... Я присел на лавочку у домишки отдохнуть, а дед велел его непременно дождаться и ушёл куда-то. И я сидел ждал, замёрз, тоска навалилась, — он снова хмыкнул, словно насмехаясь над собой из прошлого. — И тут дед зовёт меня внутрь, я захожу — а там бочка. С горячей водой, представляешь. Как в старину! То есть, пока я снаружи сидел, он мне на печке воду грел, таскал вёдра с водой. Я так растрогался, не смог отказаться. Полез мыться. Вода была горячей. А дед стоит рядом и спрашивает: хорошо, мол, тебе? Очень, говорю, хорошо. После пробежки по лесам с без малого сотней кило за плечами горячая бочка — чисто благословение. Поёт, говорит, тело? Да, говорю. А дед мне: это оно жить хочет и пользу приносить, как предки твои задумали, когда в мир его впустили. А ты, дурья башка, шанса ему не даёшь. Се Лянь замолк. Обычно он не был столь разговорчив. Хэ Сюань смутно догадывался, что каким-то чудом умудрился попасть в ближний круг Се Ляня, непонятно чем и как это заслужив. Он не знал деталей смерти семьи Се, но Се Лянь как-то обмолвился, что его отец и мать покончили с собой. Отец Се Ляня в последние годы жизни сильно болел, мать не могла найти работу. Обедневшие потомки древнего аристократического рода, они влачили жалкое существование, пока не прервали его собственными руками. Се Лянь считал, что всё закончилось именно так по его вине. Хэ Сюань в этом сильно сомневался, но не спорил: Се Лянь был одним из самых упрямых людей, что он знал. Переубеждать его удавалось с переменным успехом лишь Хуа Чэну, остальным не стоило и пытаться. — Я расплакался там, в бочке, — продолжил Се Лянь. — Со смерти родителей тогда прошло не больше пары недель. Я очень их любил, особенно маму, но и отца тоже, как потом осознал, хотя мы не очень друг друга понимали. Тот дедуля заставил меня взглянуть на себя самого как на память о них. Последнюю. Я не могу и не имею права стереть последнюю память о них так легко, — он поднял глаза на Хэ Сюаня, след горьких воспоминаний ещё читался во взгляде. — Я ни к чему тебя не призываю. Но я не простил бы себя, если бы не поделился с тобой этим. Кто знает, вдруг у тебя отзовётся. — Ты пропустил важные этапы телесной практики, — возразил Хэ Сюань, который никогда не умел благодарить за то, что ему вправляли мозги. — Могу привязать тебе на спину Сань Лана и отправить бегать вверх-вниз по лестнице в подъезде, хочешь? — А впрочем, и в теории всё очень доступно. Се Лянь улыбнулся. — Ты столько всего ещё можешь сделать, Хэ-сюн. — Нет. Я ничего не могу сделать, Се Лянь. — Это не правда, — голос Се Ляня был ласков, но непреклонен. — Можешь. Просто ты потерял дорогу к себе самому. Нужно снова её найти. На это уйдёт время, но ты справишься, потому что тебя есть кому поддержать. Поверь мне, в жизни ещё будет множество прекрасных моментов, до которых стоит дожить. Когда-то моя жизнь казалась мне глубокой чёрной ямой, в которой никогда больше не будет света. А в итоге всё самое лучшее случилось лишь после того, когда я решил дать этой жизни последний шанс. Я не утверждаю, что у тебя будет так же. Я лишь говорю, что такое возможно. В коридоре хлопнула дверь, а через пару мгновений в комнату заглянул Хуа Чэн. — Гэгэ, я купил рис и имбирь, его тоже не было. — Сань Лан такой предусмотрительный, — солнечно улыбнулся Се Лянь и чмокнул его в щёку. А-Чэн немедленно расцвёл: просто удивительно, как его преображала любая, даже самая незначительная похвала Се Ляня. Это неминуемо вылилось бы в сеанс взаимного флирта, но тут у Хуа Чэна зазвонил телефон, и он скрылся из виду, чтобы принять звонок. Се Лянь направился следом: — Пойду поставлю конги. — Се Лянь, — окликнул его Хэ Сюань, и тот обернулся в дверях. — Он водил тебя кругами? Се Ляню понадобилось мгновение, чтобы сообразить, о чём речь, а потом он рассмеялся. — Мгм, — кивнул он. — Штук шесть намотал по пролеску, представляешь? А утром я от его домика до станции дошёл за десять минут. Хитрый жук папаша Фо, да ниспошлют ему предки здоровья. Как ты понял? Хэ Сюань хмыкнул. — Мне показалось, что у него был план уже на момент, когда он тебя разбудил. — К слову, оказалось, именно в тот день пути были перекрыты на ремонт. Мне даже в самоубийстве не везёт, представляешь! — Ты безнадёжен, — меланхолично отозвался Хэ Сюань. — Совершенно, — кивнул Се Лянь. — Зато в тот вечер папаша Фо рассказал мне, что в их посёлке нет электричества, потому что подстанцию несколько лет назад захватил филиал завода по производству пластиковой тары. И, мол, на простых жителей генератора уже не хватает. Это было моё первое независимое дело. Я его выиграл. Теперь у меня есть стабильная практика и любимая работа, а у папаши Фо — нагреватель и водопровод, но он всё равно каждый раз набирает нам бочку, когда мы с Сань Ланом приезжаем его навестить. Символично, говорит. Се Лянь с Хуа Чэном уехали поздно ночью. Слова Се Ляня неожиданно зацепили, и Хэ Сюань старался выгребать как мог, запрятав тетради Мяо-эр подальше на антресоли. Через несколько недель он записался к психологу. А ещё через год это перестало быть ему нужно. В третью годовщину со смерти семьи Хэ Сюань понял, что уже полгода почти не занимается судебным делом, полностью передав его в руки Инь Юя. Тот дисциплинированно звонил ему каждые две недели и рассказывал новости. — Не вижу смысла вам подключаться, господин Хэ, — сказал он, когда Хэ Сюань, наконец-то придя в чувства, нашёл у себя совесть и позвонил ему сам. — Дело явно затянулось, мы перебрасываем друг другу вопросы, ответы и уточнения, и конца этому не видно. Пару дней назад «Цябэй» попросили паузу, и я дал её, потому что у меня как раз копятся кое-какие доказательства. Как только всё сдвинется с мёртвой точки, я дам вам знать. На том и порешили. «Фугу» всё ещё был опечатан. Дом тоже. На исходе четвёртого года Хэ Сюань мысленно с ними попрощался — просто на всякий случай. Однажды они прижмут «Цябэй» и проклятого Ши Уду. А пока Хэ Сюаня больше интересовало, как удержать на плаву последнюю память о родителях. Когда со смерти семьи прошло пять лет, он наконец смог с уверенностью сказать, что справляется. А на шестом году появился Цинсюань. *** — Здравствуй, гэ, — сказал Цинсюань с улыбкой в голосе, и Хэ Сюань пришёл в себя. Напротив него, в смокинге и синей щёгольской бабочке, стоял проклятый Ши Уду со своим острым, будто утыканным лезвиями, лицом. С его левого локтя свисала высокая пепельная блондинка в платье жемчужного шёлка и с глазами настолько цепкими, что они наводили на мысли о полицейском следователе. Эта женщина смотрелась рядом с Ши Уду на удивление органично: они явно вылупились в одном змеином гнезде. — Я уж подумал было, что ты не приехал: весь вечер тебя не видел, — сразу выложил карты на стол Цинсюань. Судя по тону, он если и не был готов простить брату всё и сразу, то по крайней мере был искренне ему рад. — Возможно, плохо искал? — спросил Уду. — Возможно, ты не хотел, чтобы тебя нашли? — мягко отзеркалил его тон Цинсюань, и на лице непрошибаемого Ши Уду отразилось нечто вроде детской досады: словно его расстраивали не дерзкие слова, а то, что ему не подыграли. — Добрый вечер, Лин Вэнь, — улыбнулся девушке Цинсюань, и та кивнула, не удостоив словом. Хэ Сюань, как пять лет назад, ощутил на себе препарирующий взгляд острых глаз Ши Уду, и с пугающей ясностью понял — тот не узнал его. Он смотрел Хэ Сюаню прямо в лицо, и в холодном взгляде читался лёгкий интерес, словно он оценивал человека, которого видел впервые. Ярость накрыла Хэ Сюаня ослепительным куполом. Он, его семья и их трагедия, были для Уду всего лишь песчинкой в море, одним из множества дел, ничтожными насекомыми под каблуком, не достойными ни честности, ни справедливости, ни памяти. — Позволь познакомить… — начал Цинсюань, но Хэ Сюань перебил, опустив руку ему на плечо. — Сдаётся мне, мы уже знакомы, — сказал он, глядя в пустые глаза Уду, где до сих пор не читалось ни малейшего узнавания. — Не помните меня, господин Ши Уду? — Откуда? — без лишних экивоков спросил тот в лоб, безошибочно улавливая в тоне собеседника недоброжелательные ноты. — Наделённые властью люди так забывчивы, — ответил Хэ Сюань, ощущая, как каменеет лицо. — А я вот помню тебя, лживая мразь. И тебя, и твои фальшивые договорённости, и твой удар в спину. Как дела господина Цябэй Лу, ночами хорошо спит? Плечо Цинсюаня под пальцами напряглось, но это сейчас казалось неважным. Тому предстояло узнать о своём брате много нового, этот вечер для него уже испорчен. Как и для Хэ Сюаня. Было одновременно и чудовищно жалко, и наконец спокойно — он ведь знал, что в его жизни не бывает таких хороших вечеров. Это закон. Момент, когда Уду вспомнил, был восхитителен. Его глаза распахнулись так широко, что на мгновение перестали напоминать трещины в лице, и стало видно, что радужка у него глубокого синего цвета — как очень насыщенный раствор сульфата меди. — Вы знакомы? — напряжённо спросил Цинсюань. — О, да-а-а, — протянул он. — Мы с Ши Уду старые враги. К слову говоря, помнишь то дело, Цинсюань, которое брат у тебя столь технично увёл прямо из-под носа? Так вот, это было дело моей семьи. Цинсюань ахнул, словно из его лёгких одним ударом выбили весь воздух. — Заткнись, — прошипел Уду. — Перебьёшься, — отбил удар Хэ Сюань. — Он с тобой сколько не разговаривал, полгода, после того, как узнал, что ты не такой честный и благородный, каким казался? О-о-о, я отлично знаю это чувство! Чувство бесконечного омерзения, когда господин Ши Уду показывает своё истинное лицо, — Хэ Сюаня несло, он сжал пальцы на плече Цинсюаня так сильно, что, должно быть, причинял боль, но тот не протестовал, только дышал рвано и механически, как во время забега на выносливость. — Как думаешь, перестанет ли он говорить с тобой навсегда, когда узнает, что ты не только плюнул на могилу погибших в той аварии людей, позволив их убийцам остаться безнаказанными, но ещё и ограбил их? Как последний блядский мародёр помог «Цябэй» забрать всё их имущество. — Я сделал то, что было разумно, — лицо Уду пошло красными пятнами, на висках выступили капли пота, и весь этот разговор явно не доставлял ему удовольствия. Хэ Сюань чувствовал себя так, словно лупит ему по затылку невидимым молотом, но отдачей прилетает и ему самому. Где-то в глубине сознания билась мысль, что, делая больно Ши Уду, он задевает и Цинсюаня, но остановиться было немыслимо. — Нет, Уду, ты сделал то, что было проще, — Хэ Сюань шагнул вперёд, и теперь они стояли совсем близко. — То, что позволило тебе сохранить манжетки чистыми, а будущее — безоблачным. Что такое справедливость по сравнению с шестью нулями в чеке и добрым именем, не правда ли? Проще солгать мелкой сошке и закрыть глаза на беззаконие, чем идти против огромной машины корпорации. Для второго нужно иметь яйца и совесть, а у тебя, Уду, нет ни того, ни другого. Ты жалкая продажная подстилка Цябэй Лу. Верхняя губа Ши Уду дрогнула от злости, он чуть подался навстречу, будто готовясь атаковать. Хэ Сюань не сводил с него глаз. Видеть эмоции на этом лице, да ещё и такие яркие, было ни с чем не сравнимым наслаждением, ядовитым, но пьянящим. — Но знаешь, что меня больше всего поражает? То, что ты умудрялся лгать и Цинсюаню в том числе. Вот, ему. Серьёзно, Уду? Ты же был для него примером, его сияющей путеводной звездой. Это ясно как день, стоит лишь услышать, с каким придыханием он о тебе говорит. Каково ему было узнать, что всё это время ты бесстыже ему лгал? Поддерживал образ лояльного премудрого брата, идеала взвешенных решений, пока сам шагал по головам простых людей и пил их кровь. Какая. Прелесть. Он понял, что попал в яблочко, когда Уду дёрнулся, будто от удара. Хэ Сюань сжал руки в кулаки, готовясь к драке, Уду шагнул к нему, еле заметно отводя локоть — и тут стоявшая рядом с ним блондинка широким движением вылила красное вино из бокала прямо Уду на грудь. — Какого хера?! — взвился тот, резко оборачиваясь. — Ты что, спятила? — Ах, какая неприятность, — ровным тоном без малейшего признака раскаяния произнесла девушка. — Извините, господа, нам придётся отлучиться. Идём, — не слушая бессвязного шипения, она подхватила Уду под локоть и потащила к двери с силой, которую в её тонком тельце мало кто смог бы заподозрить. Хэ Сюань смотрел им вслед, отмечая, как понемногу успокаивается сердце. Придя в себя, он наконец додумался убрать руку с плеча Цинсюаня. Тот стоял, не двигаясь, будто не мог справиться с навалившейся на него реальностью. — Хэ-сюн, я… — наконец начал он, но Хэ Сюань не дал ему закончить: развернулся и пошёл прочь. Се Лянь с Хуа Чэном обнаружились в полупустом банкетном зале у столика с фруктами: Се Лянь кормил А-Чэна виноградом с рук, а тот дразняще улыбался и время от времени «промахивался», прихватывая губами не ягоды, а кончики пальцев. В кои-то веки Хэ Сюаню не было жаль разбивать эту смущающую идиллию. — Подбросите до дома? — спросил он. — Если гэгэ не против, — без особого энтузиазма отозвался Хуа Чэн. — Конечно, нет, но, — Се Лянь заозирался, — где Цинсюань? Что-то случилось? — Он узнал про Уду, гэгэ, — не дал ему ответить Хуа Чэн, и Хэ Сюань вдруг понял, что — а точнее, кого — увидел Хуа Чэн тогда в саду. Тот приметил Уду первым и точно знал, что они с Хэ Сюанем столкнутся, потому так напрягся. — О-о-о, — глаза Се Ляня округлились. Он явно понял, о чём речь, и был этому не рад. — Вы знали, — констатировал факт Хэ Сюань. — Знали и молчали. Се Лянь отвёл взгляд. — Ещё немного, и ты пойдёшь до города по трассе, — сказал Хуа Чэн, прищурившись. — Это не наши проблемы. Мог бы сам узнать, кто там его брат. Это твой парень, в конце концов. — Он не мой парень, — Хэ Сюань развернулся и пошёл вон из зала и из этого дома, под крышей которого всё ещё находился проклятый Уду. По трассе так по трассе. Нет лучших способов унять клокочущее внутри бешенство, чем драка и продолжительная ходьба. Но первое он уже упустил, оставалось второе. Цинсюань стоял на крыльце, нервно теребя брелок с ключами от машины. При виде Хэ Сюаня его лицо приняло такое выражение, словно он не знал, что делать — извиняться ли, разрыдаться или дать тому по шее. Хэ Сюаня на миг кольнуло виной. Цинсюань, — добрый, смелый, честный Цинсюань, — не был виноват. Но видеть его сейчас было невыносимо. Стоило подумать, что они могли выиграть то дело, если бы только Цинсюань лучше держал язык за зубами, и ярость начинала разгораться с новой силой. Если бы они выиграли тот процесс, виновные понесли бы наказание, а дело отца, в которое тот вложил душу, всё ещё жило бы. «Фугу» бы до сих пор работал и процветал, и Хэ Сюань смог бы однажды снова войти в дом семьи. Но Цинсюань всем делился с братом, и тот срубил под корень всё, что оставалось от семейства Хэ. В то же время, стоило подумать, что Цябэй Лу сделал бы с Цинсюанем, воплоти тот в жизнь свой план, и кровь стыла в жилах. У корпорации «Цябэй» были связи с мафией. Они бы не простили молодого адвоката за такой дерзкий плевок в лицо. Цинсюань мог поплатиться за свою доблесть жизнью, и Хэ Сюань ни за что не хотел бы покупать справедливость для своей почившей семьи такой ценой. Эти противоречия разрывали его надвое. Он остановился, поравнявшись с Цинсюанем, и тот поднял на него глаза, полные мольбы. — Нам лучше уехать порознь, — сказал Хэ Сюань, глядя мимо, и краем глаза уловил, как погасла слабая надежда во взгляде Цинсюаня. — Конечно, — кивнул тот, опуская голову. — Хорошо. Хэ Сюань пошёл вниз по ступенькам. — Хэ-сюн, — крикнул ему в спину Цинсюань, — прошу, прости меня. Мне очень жаль. Хэ Сюань прибавил шагу, теперь он почти бежал. Ему нечего было ответить. Цинсюань не был виноват, но всё же был причиной краха, и сейчас от него хотелось оказаться как можно дальше. Поневоле вспомнилось холодное «Соболезную», сказанное Ши Уду в их первую встречу. По сравнению со словами Цинсюаня это звучало почти издевательски. Удивительно, как в одной и той же семье могли вырасти два настолько разных человека. Он вышел на дорогу и медленно побрел вдоль, загребая деревенскую грязь носками парадных туфель. Было прохладно, но не настолько, чтобы окоченеть или подхватить простуду, а на нём был добротный пиджак. Если повезёт, к полудню он доберётся до дома, а может, и раньше. Не самое лучшее утро субботы, но выбирать не приходилось. Впереди уже показался выход с просёлочной дороги на трассу, когда рядом затормозила машина, и стекло пассажирского сидения поползло вниз. — Господин Хэ? — удивленно позвала госпожа Гун. — Это вы? — Это я, — отозвался он. Она помолчала пару мгновений, но не стала задавать вопросов, кроме одного: — Вас подвезти? Мы едем в центр. — Было бы кстати, благодарю. — Садитесь. Только осторожно: там А-Чжань спит на заднем сидении. Господин Гун дремал, подложив под голову несколько маленьких подушек и укрывшись пиджаком. Хэ Сюань осторожно устроился рядом, хлопнул дверью, и водитель нажал на газ.

***

Засыпая в своей постели в одиночестве после проклятого приёма, Хэ Сюань опасался, что Цинсюань начнёт звонить буквально с восходом солнца, но тот молчал. Это было совершенно на него непохоже, однако Хэ Сюань был такому раскладу даже рад. Проснувшись непривычно рано, он лежал в постели, глядя на подсвеченный серым ноябрьским солнцем потолок, и прикидывал, какова вероятность, что Цинсюань знал куда лезет? Знал историю, связывающую его брата и Хэ Сюаня? Что, если он намеренно втёрся в доверие, чтобы… И тут теория давала сбой. Чтобы что? Чтобы поглумиться? Но зачем? За полгода знакомства Хэ Сюань не заметил за новым другом любви к подобным играм, а мутных историй тому вполне хватало на работе, он даже криминальные сводки никогда не читал. Хотел выведать нюансы защиты и помочь брату наконец-то сделать «Цябэй» победителем? Но в таком случае, почему он не задавал вопросов и не интересовался деталями дела? Да и вообще, с таким планом логичнее было втираться в доверие к Инь Юю, а не к Хэ Сюаню. Он с трудом представлял, что сейчас вообще происходит в разбирательстве. Однако самым веским аргументом против подлости Цинсюаня — помимо того, что у Хэ Сюаня внутри всё кричало об абсурдности этой версии — был Се Лянь. Тот знал младшего Ши с самого начала его адвокатской карьеры, по возможности поддерживал и отзывался о нём исключительно положительно, а Се Лянь в принципе мало о ком так отзывался, чаще предпочитая не давать людям характеристик вовсе. Помимо Хуа Чэна, Цинсюань был первым, с кем Се Лянь возобновил отношения, когда вернулся в юриспруденцию после своего масштабного падения. Хэ Сюань не мог ответить на вопрос, с каких пор партнёр Хуа Чэна стал для него гарантом благонадёжности людей, особенно учитывая мрачные истории из «прошлой» жизни господина Се. Однако представить, чтобы Се Лянь дня сегодняшнего привечал человека, способного на подлость, у него не получалось. По всему выходило, что Цинсюань был с ним искренен, и вчерашнее открытие оказалось для него не менее, а то и более неприятным, чем для самого Хэ Сюаня. Это осознание, однако, не особенно помогало. Всё то светлое, воспрявшее в душе вчера при мысли, что у них с Цинсюанем действительно могло бы что-то получиться, вдребезги разбивалось о тот факт, что Цинсюань в своё время невольно лишил его семью возмездия. Хэ Сюань понимал, что полностью перекладывать на него вину неразумно и довольно жестоко. В конце концов, он из первых уст слышал, как себя чувствовал Цинсюань, потеряв дело. Хэ Сюань и сам бы хотел, чтобы досада и обида, грызущие изнутри, просто испарились. Но те всё ещё были с ним, пусть где-то рядом и маячило облегчение: Цинсюань не перешёл в своё время дороги Цябей Лу, не поставил под удар свою карьеру и здоровье. Вишенкой на этом торте контрадикций выступал тот факт, что связь с Цинсюанем означала, в той или иной степени, связь и с Ши Уду, а вот с этим смириться было попросту невозможно. В том, что братья однажды помирятся, и в их отношениях снова воцарится гармония или её видимость, Хэ Сюань совершенно не сомневался. Уду достаточно хитрый сукин сын, чтобы найти к своему добросердечному брату верный манипулятивный подход. Сколько в его отношении было любви, и можно ли вообще так назвать его чувства, Хэ Сюань не знал. Но судя по тому, что он видел и слышал от братьев Ши, они оба в равной мере не собирались отпускать друг друга. А значит, в какой-то момент вновь наладят контакт. При мысли о том, чтобы видеть Уду на хоть сколько-нибудь постоянной основе, в нём снова начала тлеть ярость. Нужно позвонить Инь Юю, выспросить последние новости. Возможно, взять отпуск и погрузиться в дело с головой. Закончить, наконец, эту тянущую жилы историю и навсегда забыть о том, что в мире существует Ши Уду и, как это ни прискорбно, его брат. Перевернуть страницу их с братьями Ши общей истории навсегда. Эта мысль отчаянно билась о воспоминания о том, как тепло и спокойно ему становилось рядом с Цинсюанем, даже дышалось легче. Полная противоположность чувствам, которые вызывал в Хэ Сюане его гнусный братец. Он вздохнул и сел на кровати. Время близилось к полудню, телефон молчал. Обычно утром субботы экран радостно светился добрым десятком сообщений от Цинсюаня. Тот был ранней пташкой, даже по выходным вставал не позже девяти, и к тому моменту, как Хэ Сюань продирал глаза, уже успевал сходить на пробежку, заскочить в булочную у парка рядом со своим домом и прислать кучу фото природы и свежей выпечки, которую обещал привезти к обеду. Поначалу Хэ Сюань отделывался короткими сообщениями, что проснулся и готов к гостям. Но как-то раз заснул после одного такого — неделя выдалась изматывающая — и приехавший Цинсюань добрых полчаса торчал под дверью, пока тихая вибрация телефона не пробилась сквозь крепкий сон. Хэ Сюань всё забывал установить в квартире звонок, не было особенной нужды: незнакомые люди к нему не ходили, почту оставляли в ящике, у Се Ляня и Хуа Чэна был запасной ключ, а прихода Цинсюаня он всегда ждал в гостиной или на кухне, где было прекрасно слышно стук в дверь. Но вот случилась осечка, и после неё возмущённый Цинсюань, который ненавидел ждать, стал требовать с него утреннее селфи как гарантию, что он не пишет ответное сообщение в полусне. Хэ Сюань особенно не заморачивался, просто щёлкал своё заспанное лицо с любого ракурса, после чего телефон вибрировал не умолкая добрые четверть часа, принимая шутливые комментарии Цинсюаня. Иногда тот подрисовывал его лицу на фото что-нибудь типа усов, кошачьих ушек или рыбьих плавников и присылал обратно, грозясь выложить на Вэйбо, если друг немедленно не встанет и не пойдёт в душ. Хэ Сюань прятал в подушку сонный смех или горящее лицо, когда фантазия Цинсюаня была к нему особенно немилосердна. Например, когда тот нарисовал ему вечерний макияж. Хэ Сюань пригрозил забаррикадировать дверь и больше не пускать Цинсюаня в квартиру, если эта похабщина повторится. Цинсюань смутился, извинился и пообещал удалить фото, хотя наверняка этого не сделал. Хэ Сюань вот не сделал: что-то было в его накрашенном лице, что заставляло периодически открывать это фото и долго его разглядывать. Он никогда не примерял на себя женскую роль ни в одном из смыслов — жизнь ни разу не подталкивала его к подобным экспериментам — однако девушка на фото была довольно хороша, особенно с сизыми тенями, которые любовно навёл ему Цинсюань. Но в эту субботу Хэ Сюань был один. И в следующую будет один, и дальше. От этих мыслей стало вдруг так паршиво, что он вскочил и, быстро переодевшись в спортивный костюм и кроссовки, отправился в парк. Бег всегда помогал очистить голову. На дорожках в парке была лёгкая изморозь, но она уже начинала подтаивать. Как назло, навстречу шли одни парочки или семьи с детьми, и их вид бил Хэ Сюаню прямо по открывшейся ране на сердце. Он надел наушники, врубил на полную громкость музыку и побежал, стараясь абстрагироваться от окружающей реальности. Самое время было вспомнить, что и в одиночестве можно найти равновесие. Однако равновесие находиться не желало. День прошёл тихо и уныло, под бубнёж телевизора и запах лапши из доставки. Готовить самому себе, как и раньше, не хотелось. К воскресенью стало настолько тоскливо, что он устроил генеральную чистку домашнего аквариума и на нервах едва не сварил пираний, перепутав настройки температуры. Остаток дня пытался писать застопорившуюся докторскую, но мысли вращались вокруг Цинсюаня, ненавистного Уду и проклятого разбирательства, затянувшегося на пять лет. В конце концов он плюнул и набрал Инь Юя. — Боюсь, с последнего нашего разговора немногое поменялось, — ответил тот после взаимных приветствий. — Разве что… — Инь Юй, — перебил его Хэ Сюань, — если можно, пришлите мне, пожалуйста, все материалы дела на имейл? Хочу их освежить как следует и подумать. Возможно, нам всё-таки удастся всё закончить до июля. Инь Юй тяжело вздохнул: в июле их общему делу грозило исполниться шесть лет. Из трубки донёсся просящий юношеский басок. Должно быть, Инь Юй был с семьёй и те хотели, чтобы он скорее вернулся к их общим занятиям. Хэ Сюань помешал. Нужно было всё-таки дождаться понедельника… — Подожди минуту, Ичжэнь, что ты как маленький, — сказал в сторону Инь Юй ворчливо, но мягко. Брат у него там, что ли? — Сейчас вернусь. Извините, господин Хэ, — вернулся к разговору он. — Это вы меня извините, что побеспокоил в выходной. Дело терпит до понедельника, но я не подумал. Дни выдались напряжённые, никак не приведу мысли в порядок, — признался Хэ Сюань. — Ничего страшного, — похоже, Инь Юя и вправду не смутил его внезапный звонок. — Прислать вам архив — дело пары минут. Но я сразу предупрежу, там много. — У меня сейчас достаточно свободного времени, — мрачно отозвался Хэ Сюань. — Ясно. Пришлю в течение получаса. И, да, господин Хэ, хотел сказать, — голос Инь Юя потух, будто он стеснялся говорить, — если вы захотите сменить юриста, я пойму. Я знаю, что вам может быть несподручно отказываться от помощи господина Хуа, но если вам угодно, я поддержу вас в этом. — В смысле? — не понял Хэ Сюань. — Инь Юй, вы хотите отказаться от дела? — Я? Нет, ни в коем случае, — поспешно возразил тот. — Было бы вполне объяснимо. За прошедшие пять лет оно должно было вам опостылеть. Я и сам уже думать о нём не могу, а я занимаюсь им сейчас гораздо меньше вас. — Что вы, господин Хэ, это же моя работа и доверие господина Хуа. Это дорогого стоит. К тому же, я люблю сложные задачи, однако… — он замялся и снова замолчал. — Инь Юй, просто скажите, — надавил Хэ Сюань. — Мы с вами два взрослых человека и вроде бы неплохо друг друга понимаем. — Я бы не удивился, захоти вы сменить юриста, — ответил наконец тот. — Кого-то более профессионального и хваткого, более… проницательного, — в голосе Инь Юя звучало негодование, направленное на себя самого. — Послушай я вас тогда, подготовься чуть лучше к первому слушанию, и, вполне возможно, всё не затянулось бы так надолго. Но я поверил Ши Уду и поставил вас под удар. Это непростительная ошибка. Юношеский голос на стороне Инь Юя разразился возмущением, и Хэ Сюань был с ним вполне солидарен. Что за чушь? Обвести вокруг пальца можно любого, если подойти к вопросу мастерски. Даже Хуа Чэна на заре его карьерного пути умудрялись облапошить. Не завидовал Хэ Сюань тем людям: им довелось впоследствии пережить многие печали. — Ичжэнь, тебя не спрашивают! Пожалуйста, уймись, ты меня позоришь, — снова сказал в сторону Инь Юй. — Он прав, — сказал Хэ Сюань, хотя не мог разобрать ни единого слова из эмоциональной тирады на фоне. — Если во всём случившемся и была доля вашей вины, Инь Юй, я не держу на вас зла. Никогда не держал. Все ошибаются. Я благодарен, что вы уже столько лет не бросаете меня. Это тяжкий труд, а я ведь не единственная ваша головная боль. Плюс, я не имею ни малейших иллюзий насчёт нюансов общения с Ши Уду и гуями из «Цябэй». Вы более чем достойно держитесь, я бы так не смог. Спасибо вам. — Н-не за что, — сбивчиво ответил Инь Юй. — Благодарю, господин Хэ. За ваше понимание. — Не стоит. И я бы на вашем месте не переживал насчёт собственного профессионализма. Будь с этим хоть какие-то проблемы, вы бы в «Призрачном городе» не работали, это я вам совершенно точно могу сказать. Хуа Чэн не терпит некомпетентности. И под «не терпит» я имею в виду — вообще. Я имел несчастье когда-то с ним работать, это был кошмар наяву. Вы святой человек. Инь Юй коротко рассмеялся. — Господин Хуа лучший босс, что у меня был. Ни за что в жизни не хотел бы потерять эту работу. Вероятно, кошмар у каждого свой... — Это точно. Голос на фоне заговорил что-то сбивчиво и взволнованно: должно быть, услышал про потерю работы и запереживал. Инь Юй тяжело вздохнул, словно прося у предков терпения. — Я буду ждать от вас письма. Не обязательно прямо сейчас, но если получится сегодня, будет отлично. Не смею вас более задерживать, Инь Юй. Ваш брат меня, должно быть, почти ненавидит, — усмехнулся он, — отнимаю у вас драгоценное время отдыха. — Это не брат, — зачастил Инь Юй, будто бы смутившись. — Это мой… друг. — Тем более. Выходные созданы для друзей, — кивнул Хэ Сюань, чувствуя, как во рту моментально скопилась горечь. — Отдыхайте. Созвонимся на неделе. Инь Юй попрощался и положил трубку. Архив с делом пришёл от него через двадцать минут и сожрал остаток вечера. Хэ Сюань упал в кровать далеко заполночь. Голова гудела от выписок, поправок к законам, противоречивых свидетельских показаний и тучи данных, которые ещё только предстояло переварить. Но слава всем богам, выходные закончились. Наступил спасительный понедельник. Утра без Цинсюаня стали пугающе серыми и блёклыми, и Хэ Сюаня это одновременно угнетало и бесило. Проклятый Цинсюань, когда он успел пропитать все слои его жизни?! Оказывается, с того момента, как они начали общаться, Хэ Сюань ни минуты не был в полной мере один: они переписывались с утра и вечером после работы, часто встречались в обед, а на выходных ночевали вместе. Стоило прекратить это общение, чтобы стало заметно, какое огромное место оно занимало в потоке жизни Хэ Сюаня. С трудом удавалось вспомнить, что до знакомства с Цинсюанем одиночество его не угнетало — оно было константой его быта, задававшей тональность. Но теперь Хэ Сюань знал, что может быть и по-другому: даже в этой новой жизни, где больше не было Мяо-эр, сестры и родителей, оказывается, могло быть по-другому. Он попытался представить, что однажды кто-то появится снова и займёт место Цинсюаня. Может быть, какая-то девушка без багажа из мрачных историй, дилемм и противоречий. Может быть, он ещё сможет завести семью… Но по какой-то причине эти мысли отозвались внутри отвращением к самому себе, словно на всё то добро и свет, что Цинсюань так легко, играючи привнёс в его жизнь, Хэ Сюань планировал ответить предательством. Словно собирался сдать Цинсюаня в утиль, как отслужившую вещь, которой тот не являлся. Звучало — и ощущалось — довольно омерзительно, и Хэ Сюань решил дать себе время. Сам того не зная, он пустил Цинсюаня слишком глубоко, слишком близко к сердцу. Такие связи не стереть за одни сутки, нужно дать им время ослабнуть. Дождаться, пока потускнеют воспоминания, пока в ушах перестанет звенеть переливчатый смех, пока ему, чёрт возьми, перестанет сниться эта проклятая ямочка, и тёплая кожа под ухом, и запах сладкого цитруса. Однажды это обязательно случится, и тогда, может быть, Хэ Сюань попробует ещё раз. А пока в его жизни наступил этап, который — снова! — нужно было просто пережить. Удержаться на плаву. По сравнению с тем, что ему уже довелось вынести, эта задача казалась многим проще. Но через пару дней стало ясно, что простота эта ложная. Цинсюань не звонил и не писал, Хэ Сюань и не хотел этого — или, по крайней мере, искренне так считал — и всё же поймал себя на том, что всё чаще и чаще сердито смотрит на молчащий телефон, словно мог взглядом добиться от него ответа. Сообщения от деловых партнёров и подрядчиков порождали теперь вспышки раздражения. На обед он больше не ходил: в конце концов, ему никогда не нравилось обедать в одиночестве. Коллектив украдкой провожал его сочувствующими взглядами, что отдельно бесило, но он пока не достиг той стадии, когда срывался бы на окружающих, и надеялся миновать её вовсе. В среду ему позвонил Се Лянь, но Хэ Сюань, в тот день окончательно выбесивший самого себя, оставил телефон в кабинете в ящике стола и увидел пропущенный только дома поздно ночью, когда ставил умершую трубку на зарядку. Перезванивать было неудобно: за поздние звонки по пустяковым вопросам Хуа Чэн спустил бы на него всех собак. Поэтому он просто лёг спать. В четверг в аквариуме произошла авария: плохо закрепленная после ремонта балка пробила дыру в жилище Ванцзи, едва не поранив белуху. Хэ Сюань сбился с ног, спешно организовывая временный дом почти шестиметровому киту и едва не сойдя с ума от волнения. Задача была непростой и зверски нервной, зато на какое-то время вытеснила из его головы все мысли о Цинсюане и его брате. А в пятницу с утра написал Хуа Чэн. Тот всегда был краток: на экране высветилось название забегаловки, время и два вопросительных знака. Так друг обычно назначал встречи. Хэ Сюань отправил короткое «принято» и поставил напоминалку, чтобы не забыть через два часа встретиться с этим чудовищем на обед. Однако всё вышло немного иначе: за столиком в лапшичной ждал Се Лянь. — К чему конспирация? — спросил Хэ Сюань, усаживаясь напротив. — Ты же знаешь, что мог написать сам? — А ты бы ответил? — изумился Се Лянь. — Почему нет? — М-м-м, потому что я звонил тебе два дня подряд, но ты не брал трубку? — на лице Се Ляня играла робкая полуулыбка, словно он не вполне был уверен, правильно ли поступил, подстроив эту встречу. — Извини, — сказал Хэ Сюань, глядя в меню. — Проблемы на работе. Это… в общем, не связанные с тем случаем вещи. — С каким случаем? — С тем. — Хэ-сюн, — Се Лянь взглянул на него укоризненно, — неужели всё настолько плохо, что ты не можешь называть вещи своими именами? — Не знаю, — Хэ Сюань шмякнул меню на стол и уставился в окно. Есть расхотелось. — Всё сложно. Мне даже думать об этом сложно, слишком много в этой истории составляющих. — Извини. — Что? — Хэ Сюань не поспевал за ходом мыслей Се Ляня. Тот задумчиво водил пальцем по краю чашки с чаем. — Извини меня. Это всё-таки мой друг, я должен был предвидеть и такой возможный исход среди прочих. А теперь вам обоим плохо, и в этом есть изрядная доля моей вины. — Се Лянь, — Хэ Сюань потёр брови: ну что за детский сад, — знаешь, если ты перестанешь брать на себя ответственность за все проступки окружающих, этот мир не рухнет. — Но вы не просто «окружающие», — возразил тот. — И сейчас я смотрю на вас и не понимаю, чем я думал, когда надеялся, что пронесёт. — Понятия не имею, — отозвался Хэ Сюань. — Но это неважно, на самом деле. Ты здесь ни при чём. Это мои проблемы и проблемы Ши Уду. Подошла официантка, и пришлось прерваться, чтобы сделать заказ. Се Лянь понуро согласился на ещё одну порцию чая, и, стоило девушке отойти, поднял на Хэ Сюаня глаза. — Почему ты исключаешь его из этого уравнения? — Потому что у истории этого разбирательства не будет хорошего конца, — отрезал Хэ Сюань. — Я запросил у Инь Юя детали дела, и мне кажется, я вижу, где мы можем провернуть интересный ход, чтобы прижать «Цябэй». Я костьми лягу, чтобы закончить всё до весны, даже если придётся чем-то пожертвовать, — он отвёл глаза. За окном набухли тучи, того и гляди, разродятся снегом. На душе было так же пасмурно. — Когда грянет гром отдачи, всё станет ещё уродливее. Чем дальше от этого всего окажется Цинсюань, тем лучше. — То есть, ты не сердишься на него? — Это слово здесь не подходит, — мысли о Цинсюане не укладывались в столь скромное определение. — Я с ним не могу, слишком много мешающих факторов, и всё это… Чёрт, Се Лянь, это какой-то абсурд! Из всех людей, из многомиллионного города — именно этот человек! Связанный именно с этим ублюдком узами, которые хрен разорвёшь. А я просто хочу однажды закрыть эту дверь, плотно, не оставив никакой щели. У меня хаос в мыслях, — он растёр лицо ладонями. Чертовски хотелось выпить, но не в середине же рабочего дня. — Я рад, что ты не видишь в его поступке злого умысла, — сказал Се Лянь. — Потому что, клянусь, его там не было. Я неплохо знаю Цинсюаня, он не такой. Он правда хотел… узнать тебя получше. «Как он? — хотелось спросить Хэ Сюаню. — С ним всё хорошо?» Но это было бы совершенно бестолково. Пора заканчивать волноваться о благополучии Цинсюаня. Не его дело, как тот справляется со стрессом. Проклятье, да он даже не знал толком, есть ли стресс! Он ведь так и не успел спросить, чего конкретно Цинсюань от него хотел. Возможно, тому просто был интересен необременительный секс, раз уж дружбы оказалось мало. О том, что мало оказалось прежде всего ему самому, Хэ Сюань старался не думать. — Я верю, — кивнул он. — Но что вышло, то вышло. К тому же, Хуа Чэн прав, я должен был поинтересоваться раньше, что там за брат. Сам факт, что я этого не сделал, пожалуй, говорит о том, что всё изначально было обречено на провал. Как я и предполагал. — Хэ-сюн, знаешь, когда ты начал спрашивать меня о моей семье? — Сразу? Се Лянь фыркнул, мягко улыбнувшись. — На третий год знакомства. В первый ты едва со мной говорил, в основном присматривался, слушал и отвечал на вопросы. На второй начал задавать их сам. А на третий, когда удостоверился, что я никуда не денусь и можно ко мне привыкнуть, решился на серьёзные разговоры. — Не может быть, чтобы всё было настолько плохо, — нахмурился Хэ Сюань, поневоле вспоминая, что когда он спросил Лань Чан о семье и узнал, что она растит маленького сына одна, та уже несколько лет на него работала. — Почему плохо? — Се Лянь, казалось, искренне не понимал, что его не устроило. — Вполне нормально. Ты медленно и неохотно подпускаешь к себе людей, Хэ-сюн. В этом нет ничего дурного, просто не у всех хватает терпения и мотивации дождаться, пока это случится. Поэтому меня поразило, как быстро вы сошлись с Цинсюанем. Мне кажется, это скорее хороший показатель, чем наоборот. Официантка принесла их лапшу, и Хэ Сюань уставился в пиалу, пестревшую чили, зелёным луком и семечками кунжута. Посередине тарелки плавал в бульоне бело-розовый цветок нарутомаки*: Хэ Сюань никогда не любил эти штуки, но его с детства приучили доедать даже нелюбимое. Однако в последнее время не приходилось себя пересиливать — эти цветочки очень любил Цинсюань. Он поморщился и палочками затолкал нарутомаки поглубже под лапшу. Потом с ним разберётся. — Ты же понимаешь, что это ничего не меняет? — спросил он. Се Лянь вздохнул. — Давай поедим. Сань Лан сказал, тут очень вкусная лапша. — Не соврал. Кстати, передай ему, что в следующий раз, чтобы я пришёл на встречу, ему придётся прислать мне селфи на фоне оговоренного места. — Ты же понимаешь, что в случае необходимости он найдёт способ выкрутиться? — хмыкнул Се Лянь. С Хуа Чэна сталось бы сделать фото заранее: они почти всегда встречались в одном и том же месте. — Понимаю. Но не могу же я не попытаться. Из трёх встреч, что он мне назначал за последние полгода, он не явился ни на одну. Это уже просто смешно. — Ай, зато Сань Лан вносит нотку непредсказуемости в твою жизнь, — улыбнулся Се Лянь, отправляя в рот порцию лапши. — О-о-о, как вкусно! Боги, это просто магия, а не лапша. Интересно, они дадут рецепт? Я бы попробовал приготовить дома. Или нет, лучше пусть останется загадкой. Так, подожди, я сделаю фото для Сань Лана. Пока Се Лянь прыгал вокруг, пытаясь поймать в красивый кадр себя, лапшу и хмурую физиономию Хэ Сюаня, стало совсем темно от сгустившихся туч. А потом раздался автоматический щелчок камеры и, словно по волшебству, за окном начал падать снег. Они распрощались после обеда, Се Лянь побежал к такси, плотнее наматывая объёмный белый шарф, а Хэ Сюань побрёл обратно к аквариуму. Он снова забыл перчатки и шапку, уши мгновенно замёрзли, а кончики пальцев стали ледяными. Он вжал голову в плечи, пытаясь хотя бы мочки спрятать в воротнике пальто. Вспомнилось, что Цинсюань обещал подарить ему шапку, а до поры растирал ему уши своими вечно тёплыми ладонями, и Хэ Сюань тогда надеялся, что шапка ещё долго не появится. Теперь он знал это точно.