не.любить

- У меня к нему чувства, а он любит Шастуна. Да, пожалуй, всё началось именно с этой грёбаной фразы. И не проходи Антон мимо в это время, всё, может быть, обошлось бы. Три мотора пролетели бы (возможно) незаметно, (практически) без нервов и (вряд ли) без очередных загонов. Но это же Антон. Матвиенко ржёт, пока Арс обнимает его, сука, жмётся ближе. Охеревший Шаст молча наблюдает за сценой, и через несколько секунд идёт в сторону выхода. Разумеется, он не слышит напряжённо-весёлого "Тох, ты чего?", брошенного в спину. Куда он там засунул сигареты?.. 10 минут до мотора, он успеет. Не успевает. В принципе никуда. Не успевает даже выйти на крыльцо, прежде чем ощутить на своём запястье поверх браслетов цепкие пальцы, а на своей спине - хмурый взгляд со всё ещё не остывшими задорными искрами. Антон не оборачивается. Выдёргивает руку, бредёт к выходу уже медленней, будто надеясь, что его остановят. Похуй, на самом деле. Но он почти уверен (либо в нём говорит совершенно обоснованный эгоизм, либо это правда), что Попову хочется думать, что всё неслучайно. Мечтать не вредно. Путать мечты с реальностью - чревато проблемами самых разных степеней. * - Только что была импровизация "Меняй"... Ну это как секс. Антон давится воздухом. И после таких заявлений эта питерская истеричка жалуется на оборзевших шипперов. Не то что бы он сам за всю эту херню особо сильно переживал, нет. Всё дело в Попове. Из них двоих особенно остро реагировал именно он, и иногда казалось (а, возможно, так было на самом деле), что об этом уже знают все, от фанатов до гримёров. Сколько раз ему уже повторяли (и, при чём, даже не только рассудительный Дима, который успевает всюду вставить свой совет, но даже и Антон, со своей, вроде как, отбитой головой) - палишься, Арс, ох, палишься.... А Арсу похер. Впрочем, а кому - нет? Никому ж это не мешает, не давит на горло, не выворачивает наизнанку, так ведь? Да?.. Нет. Антон ненавидит себя за излишнюю сентиментальность, но почему-то не может, не может забыть (хотя, черти уже, сколько времени прошло) это его "болезнь по-настоящему" и "живите с этим". Да, Шаст и сам много чего тогда говорил, но в своих словах он не видел такой неприкрытой - фальшивой - ненависти, просто потому, что её там не было. Антон не настолько долбоёб, - не был и не является сейчас, - чтобы говорить это людям в лицо (пусть и через экран телефона). И он помнит об этом, помнит каждое грёбаное слово той грёбаной трансляции. Они, эти слова, будто бы въелись ему под кожу, вырываясь наружу толпами мурашек при каждом - случайном и нет - его прикосновении. Антон искренне не понимает, почему он всё ещё помнит. Ведь это было так давно, ещё в те времена, когда разбитая любимая кружка, новые наушники и своеобразные "утренние ритуалы" с кольцами-браслетами казались чуть ли не самыми важными вещами в жизни... Пачка сигарет сегодня пустеет определённо быстрее, чем в остальные дни. Антон старается убеждать себя, что причина не в этом всём. У Антона - как всегда - нихуя не получается. * - Ты лапал Поза за жопу. Ты, блять, его лапал. На камеру. Антон дышит тяжело. Антон бы выплюнул лёгкие, которые сегодня уже почти насквозь проел сигаретный дым, но не может. Антону поебать, что этим дымом от него несёт за километр. Антон хочет понять. А потом подумать, простить ли. - Антон, да что с тобой сегодня? Это что, предвесеннее обострение? Арс выглядит уставшим, но старается казаться бодрым, и из-за этого шутки получаются скомканными простыми неуклюжими фразами. Он умело изображает недоумение (всё-таки чему-то да научился в своём театре, актёр), вроде бы неловко топчется рядом, а Антон молчит и смотрит куда угодно, но только не в глаза напротив. Совсем рядом Паша что-то обсуждает с Лясей. В их разговоре звучат самые дежурные фразы, типа "как там дети", "скоро ли приедешь домой", "купить нужно то-то, то-то и то-то"... И от этой картины вдруг резко хочется домой, в свою квартирку, в свой личный мирок, где не будет всех этих раздражающе мельтешащих перед глазами людей... - Антоха, ты тут? - щелчок пальцев возвращает Антона в "здесь и сейчас". Не то что бы он сильно за это благодарен. - А, да... Да. В глазах напротив предельно ясно читается неозвученный и, в общем-то, никому не нужный, хотя очень уместный вопрос вкупе с детским желанием ответить в рифму, но Антон ничего не хочет слышать и объяснять. Антон на грани и просто пиздецки хочет отсюда съебать. Желательно, не дожидаясь окончания третьего мотора, но Стас уже зовёт готовиться к выходу на сцену и всё опять летит к чертям. * Антон только через несколько секунд понимает, что прибавляет Воле тока. И дело далеко не в сраной букве, которую резиденты Камеди не могут отгадать уже достаточно долго, и даже не в некоторой садистской жажде страданий ведущего. Главная причина стоит чуть поодаль за спиной и буквально - Шаст чувствует это - прожигает ему затылок взглядом. Хочется развернуться и спросить прям в лоб - что не так? Что опять, блять, не так? Но долгие годы опыта всё же не прошли даром, и он заставляет себя делать вид, что ничего не происходит. Ведь ничего и не происходит на самом деле, да? Нет. В гримёрке необычно шумно. Если раньше они возвращались сюда настолько заёбанными, что не могли встать с дивана даже чтобы дотянуться до воды, стоящей на слишком далёкой тумбочке, то сейчас - юбилейный сезон, первый нормальный за полгода, не на "отъебись", как недавней осенью - будто глоток свежего воздуха. Даже обычно хмурый Матвиенко сиял. Шаст зарывается глубже в куртку. Ему холодно, он ужасно устал, хотя, казалось бы, прошло всего два часа, как они тут. Он отыгрывает свою роль для влога и становится таким мрачным, что пугает даже Оксану. Серёжинка порхает по гримёрке, ебя мозги всем, кому только нельзя. Когда уровень оптимизма в крови немного понижается, а адреналин почти перестаёт бурлить, он с размаху плюхается на диван, залипая в какую-то очередную соцсеть. - Вы определённо поменялись телами сегодня, - весело вещает Арсений, жадно глотая воду. Матвиенко, не отрываясь от ленты в инсте, поднимает средний палец. Антон фыркает и думает, насколько это всё неважно сейчас. И сразу же - что, сука, снова? ты издеваешься? (самый риторический вопрос в мире) - получает пристальный взгляд голубых океанов. Не успевает он задумываться, как до невозможного банально это сравнение, как обладатель этих океанов резко подрывается с кресла и, до конца не разрывая зрительного контакта с Шастом, вылетает из гримёрки. Антон ещё сильнее стискивает пальцы на куртке, - ты, блять, щас её порвёшь нахуй, остановись, дебил, - не смотрит на Поза, [он на него не смотрит, слышите, он знает, что увидит там, и ему это не нужно], и делает вид, что ровным счётом нихера не происходит. Что можно, как и раньше, уйти в себя, считая проблемы и опять сбиваться со счёту на втором десятке, что совсем не обязательно осознавать, что именно сейчас происходит и что от него все чего-то ждут, вообще-то, блядь! Но настырный Дима начинает раздражающе постукивать пальцами по спинке дивана, и за этот звук в расслабленной тишине хочется кого-то убить. Или не кого-то. Или не убить... Позов, бля. Но вообще-то Димка хороший друг, Антон понял это, к его чести, довольно давно, и усвоил, что он никогда не посоветует плохого. И поэтому сейчас, как хороший друг, он, сверкая линзами очков, усиленно указывает взглядом на дверь, которая захлопнулась с минуту назад за графом. Закатывая глаза, (стоп, бля, когда всё-таки их жизнь успела превратиться в бульварный роман? Почему никто ничего не заметил и не остановил? Где была проницательность Стаса, когда в кои-то веки она реально пригодилась бы?) Шаст непозволительно медленно (хотя, зная Попова, этот будет ждать до последнего) бредёт к двери под внимательнийшим взором трёх пар глаз и со вздохом покидает комнату. Конечно, Арсений ждёт его на улице. Конечно, он не хочет начинать разговор первым, как и всегда. Конечно, он вообще и не собирался начинать разговор. Конечно. Шастун встаёт рядом, всё ещё не смотрит, закуривает и снова думает, как всё это похоже на фарс. Ну пиздец же как по-дебильному со стороны выглядит - два взрослых парня стесняются не то что поговорить - посмотреть друг на друга, словно им снова двадцать четыре и тридцать два. Когда молчание затягивается и из обычного превращается в напряжённое, Попов, наконец, вспоминает, что можно - им можно, им так легче - общаться с помощью жестов и кладёт свою ладонь поверх обраслеченного запястья. Антона током прошибает, кожа в одно мгновение ледяной становится, а в голове все мысли - в том числе, и ту, которая про сопливо-романтичную первую свиданку во время конфетно-букетного периода - туманом занавешивает, и снова - так пусто и спокойно, и невозможно приятно тянет что-то снизу, и ничего больше не надо. И снова - он поплыл от одних прикосновений. Если это не любовь или хотя бы не влюблённость, или, наконец, не примитивная совершенно идиотская привязанность, то Шаст никогда в жизни не держал сигарету в пальцах. И именно это сейчас кажется действительно важным.