Тень Дерри

Последний звонок прозвенел для Бена Хэнскома где-то на границе сна и яви. Он спал, уткнувшись лицом в учебник по истории, его щека была отпечатана на страницах о войне, которую он не переживал. Его разбудил грубый толчок в плечо. — Эй, Хэнском, просыпайся! Школа не твоя кровать! — кто-то из старшеклассников фыркнул, проходя мимо. Бен промолчал, лишь сжал губы. Он привык. Привык к толчкам, к насмешкам, к тому, чтобы быть невидимкой. Он достал из кармана свой плеер, щелкнул кассету, и в ушах зазвучали знакомые аккорды. Музыка была его щитом. Он начал неспешно складывать учебники в рюкзак, мечтая поскорее оказаться в библиотеке — своем настоящем доме. Внезапно его щит дал трещину. В воздухе повис сладковатый запах дыма. Не обычного табака, а чего-то иного. Он поднял голову и увидел ее. Беверли Марш. Она стояла, прислонившись к косяку двери, и с улыбкой смотрела на него. В ее руке дымилась сигарета, прямо в пустом классе. — Привет, Бен, — ее голос прозвучал как музыка нежнее, чем в его наушниках. — Как хорошо, что мы вместе. Бен сглотнул, быстро сдернув наушники. — Ага, — выдавил он, чувствуя, как горит лицо. — Мне тоже. — Знаешь, — она сделала шаг ближе, и ее рыжие волосы показались ему сияющим ореолом, — нам не надо скрываться. Мы можем встречаться. Прямо сейчас. Она протянула к нему руки. Ее пальцы коснулись его ладоней. В его груди что-то взорвалось восторгом и невероятным, ослепляющим счастьем. Это был момент, о котором он так долго мечтал. Он не раздумывая, повинуясь порыву, потянулся к ней, чтобы поцеловать. И в этот миг ее нежное лицо исказила гримаса отвращения. Она резко отшатнулась, а ее смех прозвучал как удар хлыста — резко, громко, неженственно. — Ты что, серьезно? — она фыркнула, выпуская дым ему в лицо. — Я? С тобой? Ты же жирный, жалкий неудачник, Бен! Я никогда не стану встречаться с таким, как ты! Каждое слово было похоже на удар ножом. Бен отпрянул, словно обжёгшись. Он отвернулся, сжимая кулаки, пытаясь сдержать предательские слезы, подступающие к глазам. Он не хотел, чтобы она видела его плачущим. Это было бы последним унижением. И тогда он услышал это. Ее голос снова изменился. Он стал низким, сиплым, искаженным, будто несколько голосов звучали в унисон. — Никто не полюбит такого толстяка, Бен... Никогда... Он медленно, преодолевая ужас, повернул голову. Беверли все еще стояла там. Но ее кожа начала обугливаться и трескаться, как бумага в огне. Из трещин сочился багровый свет. Ее прекрасные рыжие волосы вспыхнули, превратившись в пылающий факел, и знакомый, ненавистный голос проскрипел стишок, который Бен написал для НЕЕ, который хранил как самую большую тайну: — «Как жар твоих волос... уголь в январском костре...» — он пропел, и его пасть растянулась в жуткой пародии на улыбку. Это был не просто кошмар. Это было надругательство над самым сокровенным. Бен с криком бросился прочь. Он влетел в коридор, захлопнул за собой дверь первого попавшегося подсобного помещения и забился в самый дальний, темный шкаф для уборочного инвентаря. В тесноте, среди запаха мышей и хлорки, он дрожал, пытаясь отдышаться. Его рука наткнулась на смятый клочок бумаги в кармане старого халата. Он вытащил его. Это была та самая записка, которую Беверли передала ему когда-то: «Ты не такой, как все. Ты — храбрый». — Это не она... — шептал он, сжимая бумажку, как талисман. — Это не могла быть она... — А кто же? — прошипел голос прямо у его уха. Бен замер. Медленно повернул голову. В тесном пространстве шкафа, вплотную к нему, сидел Пеннивайз. Его лицо было обожжено, как у той лже-Беверли, а в глазах плясали огоньки. — Ну же, толстяк, — он чмокнул губами. — Поцелуй меня... как в последний раз... С криком отвращения Бен отшвырнул от себя швабру и вывалился из шкафа на кафельный пол. Он отполз, не в силах оторвать взгляд от темного прямоугольника, откуда а него смотрело чудовище. Пеннивайз не спеша выполз из укрытия, его костлявые конечности с неестественным хрустом вытягивались, занимая все пространство крошечной комнаты. — Никто. Не полюбит. Жирного. Неудачника, — он рычал, каждое слово — будто плевок в душу. — Никогда-не-никогда-никогда! Слезы, наконец, хлынули по лицу Бена. Он закрывался от этих слов, но они впивались в него больнее любых когтей. И в этот миг Пеннивайз ринулся вперед. Бен вскрикнул, оттолкнулся пятками от пола и вылетел из подсобки прямо в ноги зашедшему в школу уборщику. — Эй, парень, ты в порядке? — старик смотрел на него с недоумением. — На кого ты бежал, как ошпаренный? Бен, обливаясь холодным потом, обернулся. Дверь в подсобку была распахнута. Внутри была лишь темнота и стоящие в углу швабры. Никакого клоуна. Но в ушах у него все еще звенел тот самый сиплый, многослойный хохот. И он знал — Пеннивайз не просто пугал его. Он вскрыл его самую глубокую рану и посыпал ее солью. И теперь Бен понимал это с предельной ясностью: монстр не уйдет, пока не убедит его в том, что он, Бен Хэнском, действительно ничего не стоит. И это было страшнее любого призрака в шкафу. **** Бен ворвался в гараж Билла, запыхавшийся, с глазами, полными не столько страха, сколько униженной ярости. Он, задыхаясь, выпалил историю о Беверли-оборотне, о горящих волосах. Билл слушал, не перебивая, его лицо было мрачным, но не удивленным. — Он... он пр-риходил ко в-всем, — тихо произнес он, когда Бен закончил. — К Ричи — со ст-статуей. К Челси... мы з-знаем что было с ней. Он играет с н-нами. И чтобы перест-тать быть иг-грушками... н-нам нужны правила. Информация. Они позвонили Майку. Тот, не раздумывая, предложил встретиться в библиотеке. — Там, где я нашел первые материалы, — сказал он по телефону. — Если ответ где-то и есть, то там. Час спустя они сидели за одним из широких дубовых столов в читальном зале. Формально они были в безопасности: вокруг шелестели страницами другие посетители, слышался сдержанный смех детей из угла с комиксами. Но иллюзии утешения не было. — Мне кажется, он управляет всем, — тихо, чтобы не слышали соседи, проговорил Майк. — Нет никакого смысла в том, есть тут люди или нет. Если он захочет, они просто не увидят и не услышат ничего. Билл кивнул, листая подшивку местной газеты за 1962 год. — Согл-ласен. Но мы д-должны п-попытаться. Д-должны быть з-зацепки. Они просидели над пыльными фолиантами и микрофильмами больше трех часов. Воздух был наполнен запахом старой бумаги и пыли, ставшей их единственным союзником. Майк исправно конспектировал в свой потрепанный блокнот, выводя аккуратные колонки дат и фактов. — Вот, — Билл ткнул пальцем в выцветшую газетную статью, с трудом пробиваясь сквозь волнение. — Раз в... 27 лет. Вспл-леск н-насилия. Исчезновения. 12 д-детей за год. К-как по расп-писанию. — Когда больше, когда меньше, — добавил Бен, с горькой усмешкой разглядывая фотографию улыбающихся детей с школьного пикника 30-х годов. — Информации о цирках или маньяках-клоунах — ноль. Но оно и не человек. Оно может управлять людьми. И... всем, что вокруг. Создавать образы. Майк ненадолго отлучился и вернулся с огромным, тяжелым томом в потрепанном кожаном переплете, с которого столетиями не стиралась пыль. — Это не городской архив. Это... местный фольклор. Сказания племени, что жило здесь до основания Дерри. Думаю, здесь будет куда полезнее. Листая страницы, испещренные гравюрами с духами лесов и рек, они нашли то, что искали. Обрывочные упоминания о «Том, Кто Ненавидит», о «Не-Человеке из Межмирья», о «Пожирателе Детских Снов», который приходит, когда «луна съедает солнце дважды за жизнь воина». — Выходит, это существо здесь уже очень давно, — прошептал Бен, с ужасом глядя на изображение тени с огненными глазами. — Сначала ему добровольно приносили в жертву детей, чтобы умилостивить. Потом... начали бороться. — Информации очень мало, — констатировал Майк, хмурясь. — Слишком мало. Нам нужно больше. Нужен первоисточник. Билл посмотрел на него. — А... эти индейцы? Их п-потомки? Они еще... ост-тались? Майк уже доставал свой телефон. Несколько минут поисков, и он показал экран друзьям. — Да. Многие обосновались в резервации в паре десятков миль от Дерри. Взгляд Билла стал твердым и решительным. Он обвел глазами стол — Бен, все еще бледный, но собранный; Майк, готовый к поиску; и их общую решимость, горящую в полумраке читального зала. — Тогда мы п-поедем, — тихо, но четко сказал Билл. — Но... не в-втроем. Мы с-соберем всех. В-всех, кто в-видел. К-клуб Н-неудачников... должен в-воссоединиться. ****** Челси брела по бесконечным, тонущим во мраке коридорам. Она не знала, где находится и что ищет. Это было похоже на сон, где ноги сами несут тебя к неминуемой развязки. Воздух был холодным и спёртым, пахнущим пылью и забвением. Внезапно в тишине зазвенел одинокий колокольчик — веселый, насмешливый звук, от которого по коже побежали мурашки. — Вкусненькая... — прошелестел знакомый сиплый голос, разносясь эхом отовсюду. — Ты была та-а-акой вкусненькой... Челси сжала кулаки, заставляя себя выпрямиться. Страх сжимал горло, но она нашла в себе силы для старой, проверенной брони — сарказма. — Ты очень вежливый, Пеннивайз. Но я-то помню, как ты отлетел от меня, и тебя чуть не стошнило! — крикнула она в пустоту. Насмешливый шепот стих. Воцарилась тишина, еще более зловещая, чем прежде. Челси медленно поворачивалась на месте, вглядываясь в сгущающиеся тени. — Ну и где ты? — ее голос дрогнул, но она продолжила. — Твои иллюзии и пугалки становятся скучными и предсказуемыми. Опять появишься в образе клоуна? Снова будешь рычать и скалить зубы? Она лгала. Она боялась его до тошноты, до ледяного ужаса в животе. Но ирония была ее последним щитом, тонкой стенкой, отделяющей ее от безумия. В ответ из глубины коридора донесся новый звук. Металлический, тяжелый. Лязг цепей. Внутренний голос орал, требовал бежать, прятаться. Но ноги сами понесли ее НАВСТРЕЧУ звуку. Какой смысл бежать? Он везде. Он догонит. Всегда. Она завернула за угол. И застыла. Ее маленькая сестра, Бриттани, болталась на тяжелых, ржавых цепях, прикованных к потолку. Ее ног не было — лишь окровавленное, оборванное туловище, из которого медленно, с противным хлюпаньем, вываливались сизые кишки. Лицо девочки было бледным и восковым, но ее губы растянулись в широкой, неестественной ухмылке. — Так достаточно оригинально, дорогая? — пропищал ее голос, но в нем слышался знакомый сиплый призвук. Что-то в Челси сломалось окончательно. Все ее бравада, вся ярость и сопротивление рухнули в одно мгновение, затопленные волной чистого, нечеловеческого ужаса и горя. — ТВАРЬ! — ее крик разорвал тишину, полный такой боли, что, казалось, он мог разбить стекла. — НЕТ! Она рухнула на холодную плитку пола, бьющаяся в истерике, исступленно колотя кулаками по каменным плитам, пока с ее костяшек не сочилась кровь. Она не переставала кричать, пока... ...пока ее не разбудила мать. Челси вскрикнула и резко села на кровати. Грудь ходила ходуном, сердце колотилось где-то в горле. Она провела рукой по щеке — она была мокрой от высохших слез. — Дорогая... что с тобой? — мать, испуганная, обняла ее, мягко поглаживая по спине. — Тебе опять приснился кошмар? Челси молча, с трудом переводя дыхание, кивнула, уткнувшись лицом в материнское плечо. Это был не просто кошмар. Это было посещение. — Этого не может продолжаться, Челси, — голос матери дрожал от беспомощности. — Завтра же я отведу тебя к психологу. Настоящему специалисту. — Мама, нет! — Челси отстранилась, ее глаза полные мольбы. — Пожалуйста, просто поверь мне! Не отводи меня к нему! Просто... просто поверь! Но взгляд матери был твердым и безутешным. Она не видела дочь, измученную древним злом. Она видела истеричного подростка, с которым «что-то не так». С тех пор, как Челси выписали из больницы, ночные кошмары стали ее новой реальностью. И самое ужасное было то, что она уже не могла отличить — это сам Пеннивайз пробирался в ее сны, чтобы сломать ее, или ее собственный разум, отравленный страхом и горем, начал медленно и верно уничтожать ее изнутри. ****** Встреча была назначена у Карандаша. Билл разослал сообщения всем, сжав телефон в потной ладони. Каждый раз, когда он брал на себя инициативу, в груди заходилось что-то холодное и колючее — старый, знакомый страх, что его решение снова кого-то погубит. На пути к опушке он встретил Беверли. Она шла навстречу, и в ее появлении была какая-то предопределенность, будто он инстинктивно знал, что именно она станет его спасательным кругом в этот день. — Пр-ройдемся? — предложил он, и она молча кивнула, легко заняв место рядом. Первые минуты они шли в тишине, под шуршание листьев под ногами. Но груз в душе Билла становился все тяжелее, давя на горло, мешая дышать. — Я... я н-не должен был этого делать, — наконец сорвалось у него, голос сломанный и тихий. — Я всех п-подверг опасности. Из-за м-меня... из-за м-моего упрямства... Он замолк, пытаясь собраться с мыслями, пробиваясь через барьер заикания, которое всегда усугублялось, когда он нервничал. — Если бы я... если бы я т-тогда п-пошел с ним, — слова давились, вырываясь с трудом. — Если бы я не от-правил его одного с этим ч-чертовым корабликом... Джорджи был бы жив. Он был бы жив, Бев! Он остановился, сжав кулаки, глядя куда-то в сторону, но не видя ничего, кроме воспоминания о младшем брате в желтом дождевике. Вина, которую он носил в себе все это время, вырвалась наружу, свежая и кровоточащая, как в тот день. Беверли не стала говорить пустых утешений. Она не перебивала его, давая ему выговориться, излить всю накопившуюся боль. И когда он замолча, иссякши, она мягко положила руку на его сжатый кулак. — Билл, — ее голос был тихим, но твердым, как скала. — Ты ни в чем не виноват. Ты ребенок. Мы все дети. Виноват ОН. Только ОН. Она повернула его к себе, заставив встретиться с ее взглядом, в котором не было ни капли сомнения. — Он пришел за нами всеми, Билл. За мной, за Беном, за Эдди... За твоим братом. Ты не затеял эту охоту. Ты просто... поднял нас на ноги, когда пришло время дать ему отпор. Ты наш лидер. И мы с тобой, потому что верим тебе. Затем она просто обняла его. Крепко, по-дружески, но в этом объятии была вся сила и поддержка, которых ему так не хватало. Билл на мгновение замер, а потом расслабился, опустив голову ей на плечо, позволяя тяжести хоть ненадолго покинуть его. В этом объятии не было волшебного исцеления. Рана от потери Джорджи никуда не делась. Но впервые за долгое время Билл почувствовал, что он не один несет этот груз.