Тень Дерри

Челси больно дёрнула бинт, затягивая его на всё ещё свежей ране — безмолвном трофее, оставленном ей Пеннивайзом. Каждое движение отзывалось тупой болью, напоминая не столько о физической травме, сколько о собственному бессилию. Ночные кошмары стали её второй реальностью, и она начала подозревать страшную закономерность: чем больше она думала о нём, тем чаще он являлся, питаясь её страхом, как изысканным блюдом. Её взгляд упал на комнату, больше похожую на штаб-квартиру параноика. Стены, увешанные вырезками, картами и фотографиями пропавших детей, которые смотрели на неё пустыми глазами. И внезапно её терпению пришёл конец. С рыком ярости и отчаяния она набросилась на эту коллекцию безумия. Она рвала листы, с грохотом сбрасывала карты, сметала кнопки на пол. Всё летело в чёрную дыру мусорного ведра — все улики, все теории, весь этот жалкий багаж её личной войны. — Ты хочешь моего внимания, ублюдок? — прошипела она, обращаясь к пустоте. — Хочешь играть? Ладно. Новые правила. Я буду атаковать безразличием. Он обожал страх, обожал, когда жертва бьётся в истерике. Что, если лишить его этого зрелища? Она вспомнила, что через год её ждёт колледж далеко от этого проклятого города. Сестру уже не вернуть, но свою собственную жизнь — можно и нужно спасти. И это не было эгоизмом. Это был инстинкт выживания. Загадка того, почему её кровь обожгла его, и видения замученного человека под маской — всё это теперь казалось ей опасной ловушкой, в которую не стоило снова попадать. Её оружием должно было стать игнорирование. Сейчас ей предстояло отбыть повинность у психолога, отсидеть пару сеансов, получить справку о «вменяемости» и продолжить жить так, будто ничего не случилось. «Вот только сможешь ли ты?» — ехидно спросил внутренний голос. Психолог, мистер Джон Аркен, встретил её с профессионально-сочувствующей улыбкой. Кабинет был тихим и уютным, настолько нейтральным, что это вызывало подозрение. — Итак, Челси, — начал он, — давай начнем с чего-то приятного. Расскажи мне о своих увлечениях. Что заставляет тебя чувствовать себя живой? — Я... рисую, — осторожно начала она. — И читаю. Люблю архитектуру, старые здания. — Архитектура? Это интересно. Почему? — В ней есть порядок. Логика. Ты закладываешь фундамент, следуешь плану, и в итоге получаешь что-то прочное, что простоит века. В этом есть... безопасность. — Безопасность, — повторил он, делая заметку. — А какое твое самое любимое, самое теплое воспоминание, связанное с увлечением? Челси потупила взгляд. Самое любимое... это скрип старых досок и смех сестры в их общем шалаше на дереве. Тот, что они строили всё лето, пока их родители были на работе. — Мы с... с сестрой. Мы строили форт на дереве. Я была прорабом, а она — моим главным помощником. Голос психолога стал мягче. — Звучит как прекрасное время. Вы были очень близки? Ком в горле сдавил её. Она кивнула, не в силах вымолвить слово. — Челси, я вижу, как тебе тяжело. Многие люди, пережившие утрату, испытывают чувство вины. Считают, что они могли что-то предотвратить. Тебя тоже посещают такие мысли? Она глубоко вздохнула, собираясь с силами. Это была её легенда, её щит. — Да, — прошептала она. — Я должна была быть с ней. В тот день... Если бы я пошла с ней гулять... если бы я была рядом... Она не соврала. Она лишь опустила главное — причину, по которой не пошла, и истинного виновника. Мистер Аркенкивал, его взгляд был полон понимания. — Челси, ты не могла нести ответственность за жизнь другого человека. Иногда... трагические события просто происходят. Никто не виноват. Его слова не исцелили её, но принесли странное, горькое облегчение. Возможно, если она будет достаточно долго повторять эту ложь самой себе, она в неё поверит. Выйдя из кабинета, она направилась по длинному коридору. И тут же увидела его. Тень на стене — гротескный профиль с пушистыми волосами и горящими янтарными точками глаз. — Ску-у-учно! — просипела тень, её голос был похож на скрип несмазанных качелей. — Сидели, говорили cпапочкой-психологом? Он сказал, что ты не виновата? Ха-ха-ха! Ложь! Мы-то с тобой знаем правду, да, вкусненькая? Челси остановилась и… вздохнула. Впервые за долгое время она не почувствовала ни страха, ни гнева. Только пустую, оглушающую усталость. — Ой, что это? — тень изогнулась. — Не боишься больше? Игривая какая! Может, поплачешь? Я так люблю, когда солёненькие слезки текут! Она смотрела на тень с таким же интересом, как на узор обоев, и пошла дальше. Эта ледяная апатия, казалось, обожгла Пеннивайза. — Эй! Я с тобой разговариваю! — тень засеменила за ней по стене, её очертания стали резче, злее. — Помнишь, как твоя сестрёнка звала тебя? «Челси! Помоги!» А ты не пришла. Потому что боялась меня? Или потому что она была тебе не нужна? Челси сжала зубы, но не остановилась. Она чувствовала, как за её спиной воздух сгущается, наполняясь запахом гнили и цирка. Тогда она резко обернулась. Он стоял в полный рост, материальный и осязаемый, перекрывая свет из окна в конце коридора. Не тень, не видение. Он был здесь, и его ухмылка была растянута до ушей. — Ну наконец-то! — он распахнул руки, как старый друг. — Заскучала по мне? Признавайся! — Ответь только на один вопрос, — её голос был ровным и холодным, как сталь. Она подошла к нему вплотную, глядя в глаза. — Почему она? Ты мог выбрать любого ребёнка в этом городе. Но забрал именно Бриттани. Почему? Пеннивайз замер. Его ухмылка на мгновение сползла. Тишина затянулась. — Потому что тебя не было рядом, — наконец выдавил он, и его голос звучал тихо, почти задумчиво, без привычного клоунского визга. Слова попали точно в цель, но она не дрогнула. Не позволила ни единой эмоции отразиться на лице. — Понятно, — равнодушно бросила она и сделала шаг, чтобы обойти его. — И что, всё?! — его голос снова взвизгнул, теперь в нём слышалась обида и злоба. Он шагнул ей наперерез. — Ни крика? Ни слёз? Ни крошечной искорки страха для старого доброго Пеннивайза? Нечестно! Она посмотрела на него, как на назойливую муху, и попыталась пройти снова. — Может, хочешь посмотреть, как я её дожевывал? — яростно прошипел он, его лицо исказилось. — Она хрустела, знаешь ли... Как конфетка! Челси просто покачала головой, смотря на него с какой-то почти жалостью. И это привело его в настоящую ярость. Он не мог чувствовать её страх. Перед ним была глухая, безразличная стена. — С ТОБОЙ БУДЕТ ТАК ЖЕ! — рявкнул он, но в его голосе была уже не сила, а отчаянная попытка до неё достучаться. Но Челси уже шла прочь, не оглядываясь. Её спина была прямая. Он не последовал за ней, оставшись в одиночестве в пустом коридоре, побеждённый не силой, а полным, абсолютным безразличием. Выйдя на свежий воздух, она смогла наконец выдохнуть. Солнечный свет ударил по глазам, и она почувствовала головокружение от собственной дерзости. — Челси, я тебя так давно не видела! Её окликнула Николь. Челси с почти стыдом осознала, что забыла о подруге. Николь сыпала вопросами, её искреннее беспокойство было таким простым и человеческим после кошмарной реальности, в которой жила Челси. — Челси, боже мой! — Николь схватила ее за руки, глаза полные тревоги. — Я звонила, писала! Все говорят, ты была в больнице! Что случилось? Как твое плечо? Я видела, что полиция приезжала к вам... Это правда, что на тебя напал маньяк? Почему ты мне ничего не сказала? Челси почувствовала, как по спине пробежали мурашки. «Маньяк». Какое простое, удобное, человеческое слово. Оно не передавало и сотой доли того ужаса, который она знала. — Ник, прости, я... — она замялась, пытаясь подобрать хоть что-то правдоподобное. — Да, было... нападение. Но все уже позади. Просто несчастный случай, меня случайно задели. Полиция во всем разобралась. — Случайно? — Николь смотрела на нее с недоверием. — С такими-то ранами? Челси, мы же подруги! Ты можешь мне рассказать. Может, тебе угрожают? Ты боишься чего-то? Вопрос «Ты боишься чего-то?» прозвучал так иронично, что Челси едва не рассмеялась горьким, истеричным смехом. Да, Николь, всего-то ничего — древнего межмирногодемона-клоуна, который питается детскими страхами и регулярно является мне в видениях. — Нет, всё в порядке, правда, — она заставила себя улыбнуться, надеясь, что это выглядит убедительно. — Просто... был сильный стресс после всего, что с Бриттанислучилось. Но сейчас я беру себя в руки. Врач выписал успокоительное. Скоро все наладится. Николь все еще смотрела на нее с сомнением, но, видя её закрытую позу, сдалась. — Ладно... Но если что — я всегда рядом. Ты же помнишь? — Помню. Спасибо, Ник. — Тогда пошли! — лицо Николь снова озарилось улыбкой. — Мороженое, сплетни, всё как раньше! Ты просто обязана наверстать упущенное! Ты не представляешь, что тут без тебя творилось! И Челси, с облегчением, согласилась. Это был шанс. Шанс вернуться к нормальной жизни, к разговорам о мальчиках, учебе и глупостях. Шанс притвориться, что монстров не существует. Именно в этот момент зазвонил телефон. Билл. Его голос был полон решимости, прорывающейся сквозь привычное заикание. — Челси, мы н-нашли з-зацепки. Нужна в-встреча. Ты д-должна прийти. Она сжала телефон в руке, глядя на оживлённое, беззаботное лицо Николь, которое так контрастировало с искаженным голосом в трубке. — Я не приду, Билл. И участвовать в этом больше не буду. Что и вам советую — остановитесь. Он сам оставит вас в покое. В трубке повисло ошеломлённое молчание. — Но... Челси, Бриттани... Дж-Джорджи... Все д-дети, кот-торых мы м-можем спасти! — Билл, мне жаль. Джорджи и Бриттани не вернуть. Но они бы хотели, чтобы мы остались живы. Она положила трубку. Разговор был окончен. Война — тоже. По крайней мере, для неё. Она взяла Николь под руку и шагнула в сторону шумной улицы, пытаясь убедить себя, что убегает к жизни, а не от единственного шанса на настоящую победу Несколько недель назад. Жара в Дерри в тот день была удушающей, липкой. Бен Хэнском, отлучившись из библиотеки, решил срезать путь через пустырь, окаймляющий каменную стену. Это была его роковая ошибка. Из-за угла, словно тени, материализовались трое. Генри Бауэрс, с его вечным оскалом ненависти, и его верные гончие псы — Патрик Хокстаттер и Виктор Крисс. Они окружили его молча, отрезая пути к отступлению. — Ну что, толстяк, — сипел Генри, подходя вплотную. — Опять один? Где твои уродливые дружки? Бен попытался отшатнуться, но Виктор грубо толкнул его спиной в шершавую стену. — Д-дайте пройти, — пробормотал Бен, голос дрожал. — Мы тебе не дадим пройти, — передразнил его Патрик, и его тонкий, высокий голос звучал особенно противно. Генри достал из кармана складной нож. Лезвие блеснуло на солнце, слепя Бена. Сердце заколотилось где-то в горле, стало трудно дышать. — Знаешь, что нужно, чтобы жирный урод ты меня запомнил? — Генри провел холодным лезвия по животу Бена поверх футболки. — Персональный автограф. Ужас, ледяной и тошнотворный, сковал Бена. Он зажмурился, пытаясь отстраниться, но двое других держали его мертвой хваткой. — Д-д-д-нееет... — его собственный голос звучал чужим, полным паники. Генри лишь ухмыльнулся. Он не спеша, с наслаждением, поддел лезвием край футболки и резко дернул. Хлопок ткани. Прохладный воздух коснулся обнаженной кожи. — Держи его крепче, — скомандовал Генри, и его прихвостни впились пальцами в плечи Бена. Острие ножа коснулось кожи чуть ниже солнечного сплетения. Острая, жгучая боль. Бен вскрикнул, когда Генри, сконцентрировавшись, с нажимом повел лезвием, выводи первую букву — «Г». Слезы выступили на глазах Бена, смешиваясь с потом. Он чувствовал, как по коже течет теплая струйка крови. Генри, прикусив язык от усердия, выводил вторую букву — «Е». Боль была огненной, унизительной. Он пытался вырваться, но его держали слишком сильно. Он был всего лишь холстом для чужой жестокости. И в этот момент в воздухе просвистел первый камень. Он пролетел в сантиметре от головы Генри и с сухим стуком ударился о стену. Все замерли. — Отстань от него, Бауэрс! Генри резко обернулся. На краю пустыря стояли они. Все. Билл Денбро с лицом, искаженным яростью. Ричи Тозиер, уже поднимавший второй булыжник. Эдди Каспбрек, бледный как смерть, но сжимавший в руке камень. Майк Хэнлон. Стэнли Урис. И Челси. Именно она бросила первый камень. Она стояла чуть впереди всех, ее взгляд был холодным и обещающим боль. — А ну отошли от него! — крикнула она, и в ее голосе не было ни капли страха. — О, смотрите, придурки! — фыркнул Генри, но его уверенность пошатнулась. Ричи, недолго думая, швырнул свой камень. Тот угодил Виктору Криссу в плечо. Тот взвыл и отпустил Бена. Затем град камней посыпался на банду Бауэрса. Это было не самое изящное оружие, но оно было эффективным. Булыжники били по рукам, ногам, спинам. Патрик получил в бедро и с визгом отпрыгнул. Генри, ошеломленный и яростный, отступил, прикрывая голову руками. Его автограф на животе Бена так и остался незаконченным — всего две кровавые буквы. — Я вас за это прикончу! Всех! — проревел он, но под градом камней его угрозы звучали пусто. Вскоре он и его прихвостни, осыпаемые проклятиями и булыжниками, бросились в бегство. Челси первой подбежала к Бену. Он стоял, прислонившись к стене, дрожа, прижимая окровавленную ладонь к животу. — Всё в порядке, Бен, — тихо сказала она. В тот же день Челси не пошла домой. Она пошла прямиком в участок, где работал отец Генри, офицер Бауэрс. Она не стала кричать или рыдать. Спокойно и четко, глядя ему прямо в глаза, она описала всё. Нож. Кровь. Незаконченное имя на животе Бена Хэнскома. Она говорила о жестокости, о преследовании, о том, что следующей жертвой может стать кто-то еще. Офицер Бауэрс слушал её, и его лицо сначала покраснело, а затем стало землисто-серым. Он не стал оправдывать сынаОн видел доказательства — гнев Челси был слишком ярок и правдив. Когда Генри вернулся домой, его ждал не ужин, а отец, лицо которого было искажено холодной, сдержанной яростью. Гнев, который он не мог выплеснуть на работу, который копился годами, обрушился на его собственного сына. В ту ночь из дома Бауэрсов доносились крики и звуки ударов. Настоящее время Сумерки окрасили Дерри в грязно-багровые тона. Генри Бауэрс сидел на крыльце своего дома, впиваясь взглядом в потрескавшуюся краску на перилах. Внутри него кипела чёрная, густая ярость — привычный коктель из ненависти к отцу, ко всему городу и к самому себе. И тут его взгляд зацепился за яркое пятно. У почтового ящика, будто капля свежей крови, покачивался одинокий красный воздушный шарик. Что-то холодное и настойчивое позвало его. Он медленно спустился с крыльца и подошёл. Шарик лопнул с тихим хлопком, исчезнув, а под ним лежала небольшая картонная коробка, завёрнутая в обёрточную бумагу. Не было имени отправителя, не было марки. Только его имя, выведенное детским, кривым почерком: «ГЕНРИ». Пальцы сами потянулись к коробке. Внутри, на мягкой бархатной подушечке, лежал складной нож. Не новый, а старый, с костяной ручкой — точь-в-точь как тот, что он видел в витрине антикварного магазина и которым когда-то мечтал владеть. Он взял его. Металл был тёплым, будто только что вынут из чьих-то живых рук. Внезапно его ноги понесли его самого. Он не шёл — его вёл невидимый поводок, тёплый и неумолимый. Он вошёл в гостиную. Воздух был спёртым и пах пивом и потом. В кресле, развалясь, храпел его отец. Пустая бутылка валялась на полу. Лицо Бауэрса-старшего было обрюзгшим и отталкивающим в своей беспомощности. На экране телевизора, который никто не выключил, шла какая-то старая передача. Хор нарядно одетых детей стоял на сцене. Женщина-дирижёр, высокая брюнетка лет сорока пяти с неестественно восковым лицом, улыбалась в камеру. «...и самое главное, дети, — вещала она сладким, сиропным голосом, — это слушаться старших и вести себя хорошо». Генри замер с ножом в руке, не в силах оторвать взгляд от экрана. Женщина повернула голову. Её глаза, стеклянные и пустые, уставились прямо на него. «Но иногда... иногда плохих людей нужно наказывать, — её голос стал низким, вибрирующим. — Убей его, Генри». Хор детей, их лица исказились в одинаковых, жутких ухмылках, подхватил, словно мантру: «Убей его, Генри. Убей его». И тогда в центре хора, прямо за спиной у дирижёрши, он появился. Пеннивайз. Его рыжие волосы пылали, а глаза сияли жёлтым светом. Он не произносил ни слова, лишь смотрел на Генри и беззвучно смеялся, его пасть растягивалась до невозможного. Всё, что копилось годами — унижения, побои, ненависть, — вырвалось наружу единым, ослепляющим импульсом. Это была не его воля. Это была воля того, что стояло за экраном. Генри шагнул вперёд. Его отец что-то пробормотал во сне. Генри приставил лезвие к его грязной, обвисшей шее. Он чувствовал пульсацию жилки под тонкой кожей. «С-спокойной ночи, папочка», — прошипел Генри, и на его лице расползлась нервная, судорожная улыбка. Он дёрнул рукой. Резко и глубоко. Раздался булькающий, хрипящий звук. Тело отца дёрнулось в кресле, глаза на мгновение открылись, полные немого ужаса и непонимания, а затем остекленели. Алая струя хлынула на засаленную ткань кресла, на пол, на руки Генри. Он стоял, тяжело дыша, глядя на то, что натворил. И чувствовал не ужас, а ликующий восторг и страшную, абсолютную свободу. Телевизор шипел. Пеннивайз, теперь занявший весь экран, склонил голову набок. Его голос прозвучал ясно, как удар колокола, наполняя комнату: «Молодец, Генри. А теперь... убей их всех». Пауза. Воздух застыл. «Убей Челси Саммерс».