Тень Дерри

Беверли Марш не просто не считала себя красивой. Она ненавидела своё отражение. В зеркале она видела не черты лица, а источник всех своих бед — лицо покойной матери, которое она унаследовала с пугающей точностью. Каждый веснушчатый нос, каждая прядь медно-рыжих волос напоминала ей о том, что она — живое напоминание, призрак, который не даёт её отцу забыться. Воспоминания о настоящем детстве тонули в тумане. Остались лишь обрывки: запах свежеиспечённого хлеба, мамины руки, завязывающие бант, и её смех, похожий на перезвон колокольчиков. Этот мир рухнул в одно мгновение, унесённый болезнью, которая забрала мать и оставила после себя пустоту, заполненную отцовским горем. Горе Элвина Марша не было тихим. Оно не было слезами у фотографии. Оно было чёрным, едким, как дым от сгоревшего дома. Он не плакал. Он сжимал кулаки. И его взгляд, полный невысказанной боли, всё чаще останавливался на дочери. Сначала это были лишь вспышки раздражения: грубый толчок, когда она мешала у телевизора, подзатыльник за пролитый чай. Потом появились слова: «Не сутулься, как она», «Убери эти волосы с лица». А затем начался самый жуткий ритуал. Он отыскал на дне комода старый флакон духов «Фиалка», которые когда-то любила его жена. И теперь, поймав Беверли в коридоре, он мог молча подойти, пшыкнуть ей на шею или на волосы этой одуряющей, сладковатой отравой и просипеть сквозь зубы: «Пахнешь, как она. Совсем, как она». Беверли замирала, превращаясь в столб. Запах, который должен был нести утешение, стал для неё сигналом опасности, предвестником боли. Она верила, глубоко в душе, что где-то там, под этой коркой злобы, всё ещё живёт любящий отец. И она заслуживала его гнев, потому что была недостаточно хороша, чтобы заменить ему мать. Но с возрастом всё стало только хуже. Детская угловатость сменилась плавными линиями. Скулы стали выразительнее, а в глазах появилась та самая глубина, что была у её матери. Одноклассники, особенно мальчики, начали провожать её взглядами. Кто-то робко дарил полевые цветы, кто-то пытался нести её портфель. И внимание отца претерпело чудовищную метаморфозу. В его прикосновениях, когда он поправлял ей бретельку или проводил рукой по волосам, не было ничего отеческого. Это был тяжёлый, оценивающий, собственнический взгляд хищника, высматривающего добычу. Ласковое «малышка» из его уст звучало как самое грязное ругательство. Она начала ненавидеть каждую свою черту, каждую клеточку, что делала её красивой. Эта красота была её тюрьмой. Школа не стала спасением. Она стала вторым фронтом. Девочки из её класса, с их аккуратными причёсками и сплетнями, ненавидели её. Ненавидели за то, что мальчики смотрят на неё, а не на них. Ненавидели за её поношенную, но умело подобранную одежду, которая сидела на ней лучше, чем их наряды из дорогих магазинов. Их шепот за спиной был таким же ядовитым, как и отцовский шёпот дома. А потом был Генри Бауэрс. Однажды он загнал её за гаражи, его глаза блестели тупой, животной жаждой власти. — Ну что, шлюшка, покажешь, на что способна? — он прижал её к ржавой стене, его дыхание пахло луком и злобой. Она пыталась вырваться, но он был сильнее. Из окна соседнего дома на них смотрел старик, их сосед. Их взгляды встретились. И старик, не моргнув глазом, медленно закрыл форточку. Это было хуже любого удара. Мир показал ей свою истинную, равнодушную суть. Спас её… её же отец. Он появился как из-под земли, отшвырнул Генри с такой силой, что тот отлетел в грязь. — Вали отсюда, мразь! — проревел Элвин Марш. На мгновение Беверли почувствовала прилив дикой, иррациональной надежды. Он защитил её! Он всё ещё её папа! Но вечером того же дня, дома, он набросился на неё. Не с кулаками, а с словами, которые резали больнее любого лезвия. — Шлюха! Потаскуха! — он хватал её за плечи, тряс, а его лицо было искажено отвращением. — Я видел, как ты на него смотрела! Ты сама этого хотела! Ты вся в неё, вся в эту грязную шлюху! Она рыдала, клялась, что ничего не было, что она всё ещё его маленькая девочка. Но он не слушал. А Генри, чтобы сохранить лицо, пустил по школе уродливую, липкую сплетню. Якобы это Беверли сама его соблазнила, якобы она пала так низко. Слова «малышка Беверли» теперь звучали как похабная шутка. Девочки с наслаждением подхватили её, их взгляды стали ещё злее, а улыбки — ещё ядовитее. Именно тогда она впервые украдкой взяла сигарету из отцовской пачки. Горький дым, щипавший лёгкие, был желанным наказанием. Он перебивал вкус собственной униженной жизни, хоть на минуту давая иллюзию контроля. Стоя в укромном уголке школьного двора, она затягивалась, глядя на серое небо Дерри, и чувствовала, как становится невидимой. Не объектом для взглядов, не куклой для отца, а просто девушкой с сигаретой. Это была её маленькая, жалкая форма бунта. Память возвращалась к ней обрывками, пока она сидела, поджав колени, в сыром, тёмном подземелье. Воздух был густым и тяжёлым, пахнущим ржавой водой, плесенью и чем-то ещё — сладковатым и гнилостным, как испорченное мясо. Она вспомнила тот вечер. Решимость, с которой она собиралась на встречу с друзьями. Единственными людьми, которые видели в ней не «малышку» или «шлюху», а просто Бев. Храбрую Бев. Она действовала как диверсант в собственном доме. Дождалась, когда отец, как обычно, развалится в кресле перед телевизором. Храп, похожий на работу старого мотора, возвестил, что он в отключке. Сердце её колотилось где-то в горле. Она на цыпочках спустилась в гостиную, чтобы убедиться. Он спал, его рот был открыт, лицо обрюзгшее и жалкое. Удовлетворённо кивнув, она вернулась наверх, в свою комнату. Окно было её единственным путём к свободе. Она бесшумно, сантиметр за сантиметром, приподняла раму. Прохладный ночной воздух ударил в лицо. Она просунула наружу свой рюкзак, и тот с глухим стуком упал на землю. Затем, перевесившись через подоконник, она попыталась перекинуть ногу. И в этот момент чья-то железная рука сомкнулась на её плече и с силой оттащила назад. Она с грохотом рухнула на пол, ударившись локтем. Перед ней стоял отец. Не спящий, не пьяный. Трезвый, ярый, с глазами, полными холодной ярости. Он дышал тяжело, ноздри раздувались. — Куда же ты, Беви? — его голос был тихим, шипящим, как змеиный. — Неужто решила уйти от меня? К этому мальчишке? К Денбро? Он медленно, как настоящий хищник, начал обходить её по кругу, отрезая путь к окну, к двери. Беверли, вся дрожа, отползала от него, спиной натыкаясь на ножки кровати. — Ты всё ещё моя малышка?! — его вопрос прозвучал как рёв, полный боли, злобы и чего-то ещё, чего она боялась понять. И в этот миг в ней что-то перемкнуло. Годы страха, унижений, подавленной ненависти вырвались наружу единым, яростным порывом. — НЕТ! — крикнула она, и этот крик был таким громким и чужим, что, казалось, принадлежал не ей. Он застыл на мгновение, ошеломлённый. И этого мгновения хватило. Она рванулась, не вставая с пола, и с размаху ударила его ногой в нижнюю челюсть. Он отшатнулся, зарычав от боли и неожиданности. Беверли вскочила, её взгляд упал на массивную серебряную вазу — семейную реликвию, что стояла на тумбочке. Она схватила её обеими руками и, не помня себя, с криком ярости и отчаяния, обрушила её на его голову. Глухой, кошмарный стук. Он рухнул на пол, как подкошенный, и затих. Тишина. Звон в ушах. Руки Беверли тряслись. Она смотрела на его неподвижное тело, на тёмную струйку крови, растущую на полу из-под его головы. Ваза с грохотом выпала из её ослабевших пальцев. «Что я наделала? Я убила его. Я убила собственного отца». Она уже хотела было броситься вон из дома, прочь от этого кошмара, как вдруг чьи-то пальцы, холодные, как сталь из морозильника, сомкнулись на её горле сзади. Они были нечеловечески сильными. — Пора летать, Бев, — прошипел знакомый сиплый голос прямо у её уха. Луч бледного, пыльного света пробивался сквозь дыру где-то высоко в потолке, освещая самое жуткое зрелище, которое она когда-либо видела. К этому лучу, как гирлянды из плоти, тянулись тела. Десятки. Сотни. Дети в яркой одежде, взрослые в рабочих комбинезонах. Они парили в воздухе, безжизненные, образуя дугу под сводом пещеры. Одни были свежими, другие — высохшими мумиями, третьи — полуразложившимися тенями. Это был архив ужаса, коллекция, собранная за столетия. Воздух был густым от запаха смерти, и Беверли почувствовала, как её тошнит. Тишину этого склепа внезапно разорвал весёлый, не к месту, перезвон колокольчиков. Её взгляд упал на маленькую, изящную шкатулку, лежавшую неподалёку. Она была единственным чистым предметом в этом хаосе. Музыка доносилась оттуда. Крышка шкатулки отскочила, и из неё, как чёртик из табакерки, выпрыгнул игрушечный клоун на пружинке. — Дорогие гости! Дамы и господа! — запищал он тонким, металлическим голоском. — Вашему вниманию — Пеннивайз, танцующий клоун! Как по команде, грязные, порванные чёрные шторы, висевшие на импровизированной арке из обломков и труб, с грохотом рухнули. И он появился. Пеннивайз. Не призрачный, а плотский, настоящий. Его танец не был весёлым. Это были резкие, спазматические движения. Он семенил ногами на месте, его руки дёргались, а горящий, безумный взгляд был прикован к Беверли. Он не улыбался. Его лицо было маской ярости. Она прижалась спиной к шершавой, мокрой стене, ища глазами выход. В стороне зияло тёмное отверстие большой трубы. Была не была. Собрав остатки сил, она рванулась к нему. Но он оказался быстрее. Его прыжок не подчинялся законам физики. Он был вспышкой, тенью. Холодная, резиновая рука снова сомкнулась на её горле, поднимая её так, что носки туфель оторвались от земли. Его смех оглушил её — это был не весёлый хохот, а визгливый, истеричный плач, полный ненависти ко всему живому. Он корчил ей рожи, его черты плыли и искажались. Но Беверли, прошедшая через домашний ад, отбившаяся от Генри и поднявшая руку на собственного отца, смотрела на него сквозь пелену слёз и уже без прежнего, всепоглощающего ужаса. Остались лишь леденящая пустота, отчаяние и горькая ярость. — Я тебя не боюсь, — прохрипела она, и в её голосе не было и тени лжи. Это была констатация. Пеннивайз приблизил её к своему лицу. Он шумно втянул носом воздух, словно нюхал цветок, но на его лице было отвращение. — Всё впереди, — прошипел он, и его голос на мгновение потерял клоунскую визгливость, став низким, хриплым и твёрдым, как обсидиан. Тем временем в опустевшем доме Марш царила гнетущая атмосфера. Воздух был густым от запаха крови и страха . — Есть люди, которые знают, как остановить его? — спросила Челси, её голос прозвучал неестественно громко в мёртвой тишине гостиной. Она только что выслушала сбивчивый, прорывающийся сквозь заикание рассказ Билла о старом племени. — Они живут в двух часах езды, за пределами города, — ответил Майк — Резервация «Кривой Ручей». Мои записи... там есть упоминания. — Но Беверли у него! — Челси не сдержалась, её голос сорвался на крик. Она показала на залитую кровью стену. — Вы видите это? Это свежая кровь! Пока мы туда доберёмся, пока будем что-то выяснять и вернёмся обратно, с ней может случиться всё что угодно! Он может... — она не смогла договорить, сглотнув ком в горле. — И нет никакой гарантии, что эти люди вообще станут с нами разговаривать! Мы — дети. Они могут просто послать нас куда подальше! — Ты права, — Билл сжал кулаки так, что костяшки побелели. Его лицо было маской решимости и боли. — Но мы не з-знаем, как с ним бороться! Н-ни нож, ни п-палки не п-помогают! Это е-единственный шанс узнать! Они были п-первыми, кто столкнулся с ним. Они ж-жили на этой земле, когда его сюда п-принесло. — Вроде бы сражались с ним, — добавил Майк, но в его голосе слышалось сомнение. Он смотрел в свой блокнот, как будто ответ мог быть спрятан между строк. — «Вроде бы»? — Челси скептически подняла бровь. Её взгляд упал на Бена, который молча сидел на подоконнике, обхватив голову руками, и на Эдди, нервно затягивавшегося своим ингалятором. — Очень обнадёживающе. Мы собираемся рискнуть жизнью Беверли, основываясь на «вроде бы»? — А что п-предлагаешь ты? — резко спросил Билл, поворачиваясь к ней. — Идти в канализ-зацию? Мы у-же там были! Он там в-везде! Мы б-будем просто б-блуждать в пот-тьме, пока он по одному не п-переловит нас! — Может, он и правда просто хочет её напугать? — тихо, почти шёпотом, сказал Стэн. Он не смотрел ни на кого, его взгляд был прикован к узору на ковре. — Может, если мы не будем лезть, он её отпустит? Как... как предупреждение. — После этого? — Ричи, обычно такой болтливый, ткнул пальцем в кровавую надпись на стене. Его лицо было серым. — Он никогда никого не отпускал, Стэн. Никогда. Она либо уже мёртва, либо скоро умрёт. И единственный шанс — это попытаться узнать, как его остановить. По-настоящему. Они стояли на распутье, зажатые между ужасом и безнадёжностью. Следы борьбы и свежая кровь кричали о том, что похищение произошло совсем недавно. Возможно, час назад. Два часа на дорогу в одну сторону на попутках или украденных велосипедах. Неизвестность на другом конце. Встретят ли их там вообще? Поверят ли? Или они потратят драгоценные часы и вернутся ни с чем, чтобы обнаружить, что Беверли уже стала частью той жуткой коллекции под землёй? Но иного выбора не было. Сидеть сложа руки и ждать значило подписать ей смертный приговор. Идти напролом в логово — совершить массовое самоубийство. — П-пошли, — твёрдо сказал Билл, и в его глазах горел тот самый огонь, что когда-то заставил их поверить, что они могут победить. — Мы е-едем. Всем. Это н-наш единственный ш-шанс узнать правду. И наш единственный ш-шанс спасти Бев. Он посмотрел на Челси, ища подтверждения. Она молча кивнула. Её стратегия безразличия рухнула. ***** Челси ворвалась в свой дом как ураган, едва не сбив с ног отца в прихожей. — Челси! Осторожнее! — пробурчал он, поправляя пиджак. — Прости, папа! — бросила она на бегу и взлетела по лестнице, оставив его в недоумении. В комнате её ждал хаос, напоминавший о недавней борьбе с самой собой. Но сейчас было не до уборки. Юбка и блузка были сброшены в угол. Челси натянула на себя тёмные спортивные штаны, просторную толстовку с капюшоном и крепко зашнуровала кроссовки. Тёмные волосы были собраны в тугой, практичный хвост. Она лихорадочно продумывала план. Николь. У ее отца есть машина, которую он доверяет дочери иногда порулить. Прав у нее нет и она несовершенолетняя, однако ей позволяли покататься в окрестностях города. Нужно будет придумать благовидный предлог, чтобы выманить подругу за город, рискуя нарваться на полицию. Мысли путались, но внезапно их ход был прерван. Воздух в комнате стал густым и сладким. Запах приторной сахарной ваты, смешанный с ароматом горького шоколада, повис, как ядовитый туман. Челси не обернулась. Она лишь стиснула зубы. — И как тебе только удаётся быть в нескольких местах одновременно? — спросила она, глядя в стену перед собой. — Опыт, — за спиной раздался знакомый сиплый смешок. Она медленно повернулась. Пеннивайз стоял в дверном проёме, небрежно прислонившись к косяку в своём костюме. Его рыжие волосы были слегка растрпаны, будто он только что вернулся из очередной игры. — Где Беверли? — В гостях. Учится летать. Хочешь присоединиться? — он игриво подмигнул. — Чего ж ты так привязался к нам? — Челси сделала шаг вперёд, её голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Не люблю, когда лезут в мои дела, — его ухмылка стала уже. — Забыли бы о сестре, а малыш Билл — о своём брате, вы бы просто продолжили свою скучную человеческую жизнь. Уехали бы отсюда и прожили до глубокой, морщинистой старости. — Оу, прости, что я искала свою сестру! — она продолжила приближаться, и страх, к её собственному удивлению, отступил, сгорая в огне праведного гнева. Клоун с интересом наблюдал за этой трансформацией. — А знаешь, что я думаю? Ты просто нас боишься. Они уже ранили тебя когда-то. А моя кровь... ты её вообще не переносишь! Ты её боишься! — Или... впервые за мою долгую жизнь появились по-настоящему интересные игрушки, — парировал он, но в его глазах промелькнула тень. — Ублюдок! — с криком Челси рванулась вперёд, пытаясь схватить его за горло, ударить, сделать что угодно. Но Пеннивайз, обычно наслаждающийся физическим контактом, чтобы внушить ужас, резко дёрнулся назад, избегая её прикосновения. Он отступил в тень комнаты. Челси замерла, ошеломлённая. — Ты... боишься моих прикосновений? Она сделала ещё шаг. Он отступил снова, и в его движении читалась неподдельная настороженность. — Ты боишься, — подтвердила она, и на её губах появилась первая за долгое время уверенная, почти хищная улыбка . Пеннивайз издал низкий, рычащий звук, больше похожий на рёв раненого зверя, чем на смех. — Любую скорлупу можно сломать, сладенькая, — прошипел он, и в следующее мгновение он уже был вплотную к ней, его лицо — в сантиметре от её. — Только нужно найти, чем. Ты — не исключение. Внезапно из теней на стене, из складок её собственной одежды, выросли тёмные, жилистые щупальца. Они обвили её руки и ноги с такой силой, что она вскрикнула от боли, пытаясь вырваться. Но щупальца лишь сжались сильнее, прижимая её к стене. Пеннивайз засмеялся, низко наклонившись к её лицу. Его губы почти касались её губ, когда он прошептал: — Внушать себе безразличие — умно. Но твоя стена рухнула, стоило малышке Беви оказаться у меня. Ты сама показала мне свой слабый пунктик. Я — пожиратель миров, девчонка. Играя со мной, ты играешь со смертью. Я не просто управляю этим городом. Я есть этот город. И вы все здесь — мои. И ты — моя. Щупальца впивались в её кожу, дыхание перехватывало. Но вдруг, сквозь боль и страх, она почувствовала нечто иное. В животе зародилось странное, тёплое и предательски приятное покалывание. Её дыхание стало порывистым, и она с удивлением заметила, что дыхание Пеннивайза тоже сбилось. Он прикрыл глаза, вдыхая её запах с каким-то странным, почти томным выражением. Его рука в белой перчатке мягко, почти нежно, коснулась её щеки. Мурашки побежали по её коже, но теперь это была не только дрожь страха, но и путающая, непонятная реакция тела. Их губы были так близко, что почти касались друг друга, она почти машинально приоткрыла их.. — Мы к Челси! — снизу донёсся голос Эдди. — Она обещала помочь с постройкой шалаша! Пеннивайз резко дёрнул головой, словно очнувшись. Он отпрянул от неё, и щупальца мгновенно растворились в воздухе. Челси, освобождённая, чуть не упала, прислонившись к стене. — Будешь мешаться — я убью их всех, — его голос снова стал визгливым и злым. — А Беверли Марш будет вечно летать в темноте, как напоминание о том, что бывает с теми, кто лезет не в своё дело. Дверь распахнулась. На пороге стояла мать Челси. — Дорогая, тут к тебе Эдди. Милый мальчик. Говорит, ты обещала им помочь. Челси выдохнула, пытаясь скрыть дрожь в руках. — Что с тобой? — обеспокоенно спросила мать. — Ничего... Голова кружится. — Может, останешься дома? Отдохнёшь? — Нет, — Челси выпрямилась, делая над собой усилие. — Я и вправду обещала. Я пойду. Мать остановила её, неожиданно обняв за плечи. — Я так рада, что ты... приходишь в себя, — тихо сказала она. — Знаешь, нам всем нелегко. И тебе особенно. Но мне на душе спокойнее, когда ты в порядке, доченька. Этот внезапный порыв, это долгожданное внимание заставило слёзы навернуться на глаза Челси. Она уткнулась лицом в материнское плечо, позволив себе на мгновение быть просто девочкой, а не воином. — Всё будет хорошо, мама, — прошептала она, вырываясь из объятий с новой, стальной решимостью. Спустившись вниз, она увидела испуганные лица Эдди и Бена. — С тобой всё в порядке? — спросил Эдди, сжимая свой ингалятор. — Он приходил, — коротко сообщила Челси, выводя их на улицу. — Что он хотел? — Предупредил, чтобы мы не совались. Бен и Эдди переглянулись, в их глазах читался немой вопрос: «Что будем делать?» Челси остановилась, повернулась к ним. В её глазах горел тот самый огонь, который когда-то заставил её бросить вызов клоуну в одиночку. Но теперь в нём не было безрассудства. Была холодная, выстраданная ярость. — Мы убьём гребаного клоуна.