Тень Дерри

Сон пришел к ней не как отдых, а как вторжение. Он вполз в щель под дверью ее сознания, приняв форму знакомого ужаса. Она бежала. Не по улицам Дерри, а по бесконечным, извилистым канализационным туннелям. Стены, сложенные из влажного кирпича, пульсировали, как живые глотки. Вода, доходившая ей до щиколоток, была не просто холодной — она была липкой, густой, как кровь, остывшая на осеннем воздухе. За спиной нарастал звук — не топот, а мерзкое, шелестящее шарканье, перемежаемое влажным, булькающим смешком. — Челси-и-и... — голос Пеннивайза плыл по туннелю, ударяясь о стены и возвращаясь к ней десятками эхо. — Поиграем? Я ведь так хорошо умею играть... Она бежала, спотыкаясь о что-то мягкое и безвольное, что плавало в воде, задыхаясь от запаха гнили и разложения. Ее сердце колотилось, как птица, попавшая в капкан. Она знала, что бегство бесполезно. Он был самой тенью, самой сутью этого места. Но инстинкт, древний и неумолимый, гнал ее вперед. Внезапно туннель оборвался. Она выскочила в круглую камеру, огромную, как цирковая арена. Посередине, на троне, сваренном из ржавых велосипедов и детских колясок, сидел Он. Пеннивайз. Он не двинулся с места. Он просто исчез. И в тот же миг ледяные пальцы с силой, способной перебить позвоночник, сомкнулись на ее горле сзади. Ее оторвало от земли. Позади нее дышал тот самый коктейль запахов — грима и могильного холода. — Попалась, птичка, — прошипел он прямо в ухо, и его голос был полон липкого, торжествующего злорадства. Она затрепыхалась, пытаясь дышать, ее пальцы впились в его руку. Кожа под белой гримировальной краской была неожиданно твердой, как полированный мрамор, и ледяной. Но в этой ледяной твердости пульсировала жизнь — странная, чужая, но жизнь. Ее собственная ладонь, горячая и живая, казалось, обжигала его. Он медленно, почти театрально, развернул ее лицом к себе. Его жуткие желтые глаза пламенели в полумраке, отражая ее собственное, искаженное ужасом лицо. Он притянул ее так близко, что их носы почти соприкасались. Его дыхание пахло старыми конфетами и тлением. — Бойся меня, — прошептал он, и в его голосе сквозь маску клоуна прорвалась какая-то иная, человеческая нота — приказ? Мольба? Ее рука, все еще сжимавшая его запястье, сама, будто помимо ее воли, поползла вверх. Прошла по белой, как мел, коже, ощутила шершавую ткань серебряного костюма. Она дотронулась до его щеки. Палец прочертил линию от скулы к углу той самой ужасной улыбки. И случилось нечто. Под ее прикосновением грим не растаял, а... треснул. Не как краска, а как яичная скорлупа. Белая штукатурка осыпалась кусками, обнажая под ней не кровь и плоть, а... кожу. Бледную, почти прозрачную, но человеческую кожу. Весь его облик заколебался, как изображение на плохо настроенном телевизоре, и поплыл. Клоунская маска испарилась, как кошмар на рассвете. И перед ней был Он. Тот самый мужчина из ее видений. Молодой, с острыми скулами и хаосом светлых волн. Глаза, которые были теперь не желтыми безднами, а голубыми, как лед на глубине, и в них плескалась та же тысячелетняя усталость, та же безумная тоска. Его рука на ее горле не ослабла, но ее хватка изменилась. Это уже не было желанием задушить. Это было... удержанием. Желанием не дать ей уйти, не дать этому видению рассыпаться. Их лица были так близко, что она видела мельчайшие трещинки усталости в уголках его глаз, чувствовала его дыхание — теперь иное, лишенное сладковатой гнили, просто холодное, как горный воздух. Он смотрел на нее с немым вопросом, со смесью ненависти и того самого влечения, что она почувствовала на дороге. Она ответила ему тем же взглядом — страхом, который превратился в нечто иное, в жажду понять, в желание дотронуться до этой забытой человечности. Их губы встретились. Это был не нежный поцелуй. Это было столкновение. Взрыв. Его губы были холодными, но не мертвыми. Они были живыми, как сталь на морозе. В первый миг это был жест отчаяния и гнева, попытка поглотить, присвоить. Но когда ее собственные губы, горячие и мягкие, ответили ему — не сопротивлением, а принятием, — что-то переломилось. Его рука на ее горле дрогнула. Пальцы разжались, не отпуская, но превратившись в опору. Его вторая рука вцепилась ей в спину, прижимая ее к себе с такой силой, что кости затрещали. Он целовал ее так, будто хотел выпить ее душу, вдохнуть ее свет, чтобы согреть свою вечную зиму. Это был поцелуй-битва, поцелуй-голод, поцелуй-мольба. Она отвечала ему с той же яростью. В ее пальцах, впившихся в его волосы, была вся ее боль, все ее одиночество, вся странность ее дара, которая наконец-то встретила родственную душу. Она кусала его за губу, и на языке проступил солоноватый, металлический привкус — не человеческой крови, а чего-то древнего и звездного. Этот вкус был отвратителен и пьянящим одновременно. Они стояли, сцепившись в этой неестественной, порывистой близоссти. Это длилось вечность. Или одно мгновение. А потом Челси проснулась. Она проснулась с резким, беззвучным вздохом, как человек, вынырнувший из слишком глубоких вод. Не в своей постели, на потной простыне, а на холодном кожаном сиденье автомобиля. Тело горело, губы были распухшими и память о них — о них — была настолько яркой, что на мгновение ей показалось, будто она все еще чувствует ледяную твердость его спины под своими пальцами и солено-металлический привкус его рта на своем. Уговорить Николь помочь было трудно, но возмжно. Николь открыла дверь, и ее лицо, сначала озаренное удивленной улыбкой, застыло в немом вопросе. Она смотрела то на Челси, то на пацанов, стоящих за ее спиной мрачным эскортом. — Челси? Что происходит? — спросила она, и в ее голосе прозвучала тревога. — Ник, мне нужна твоя помощь, — выпалила Челси, заранее чувствуя всю нелепость своей просьбы. — Прямо сейчас. Нужно отвезти нас в резервацию. Туда, где живут индейцы. Николь отшатнулась, будто ее ударили. — Ты в своем уме? На машине? Я? — она понизила голос до шепота, бросив взгляд вглубь дома. — Мы же несовершеннолетние! А эти... — она кивнула на мальчишек, — они вообще дети! Нас остановит полиция, и мне, и тебе, и всем нам настанет конец! Зачем это тебе? — Я знаю, знаю, — Челси схватила ее за руку, ища опору. Ее пальцы были холодными. — Но ты должна мне поверить. Если наша дружба хоть чего-то стоит... просто доверься мне сейчас. Пожалуйста, Ник. Это вопрос жизни и смерти. В ее голосе звучала такая отчаянная, голая правда, что Николь замолчала. Она смотрела в синие, полные мольбы глаза Челси, глаза, в которых плескалась тень, которой там быть не должно. Она видела серьезные, испуганные лица мальчишек. Потребовалось еще десять минут тихих, но яростных уговоров. Билл, запинаясь, пытался что-то объяснить про «неч-нечто злое». Ричи выдавал какие-то шутки про «экскурсию в дикие земли», которые не могли скрыть его собственный страх. В конце концов, Николь сдалась. Она пошла на хитрость — отпросилась у отца «покататься по окрестностям». Тот, привыкший, что дочь никогда не выезжает за пределы Дерри, разрешил, даже не задав лишних вопросов. Готовность Николь солгать ради нее вызвала у Челси новую волну вины, но отступать было поздно. Когда они втиснулись в старенький «Форд» Николь, атмосфера стала густой, как кисель. Челси села на переднее пассажирское сиденье и на протяжении всего пути молча держала подругу за руку, чувствуя, как та мелко дрожит. А сзади, на фоне гудения мотора, мальчики обрывками, перебивая друг друга, пытались объяснить Николь, что происходит. Слова «клоун», «пропавшие дети», «Джорджи Денбро» и «то, что живет в канализации» повисли в воздухе салона, звуча нелепо и жутко одновременно. Николь слушала, и ее лицо становилось все бледнее. Она не верила. Не могла поверить. Но она верила Челси. И видев отчаяние в глазах этих мальчишек, она молча давила на газ, увозя их всех прочь от знакомых улиц, навстречу неизвестности, чувствуя, как знакомый мир трещит по швам прямо у нее за лобовым стеклом «Просто сон, — судорожно подумала она, — просто кошмар». Но почему тогда ее сердце колотилось так, словно она все еще бежала по тем туннелям? И почему стыд, жгучий и липкий, поднимался по щекам румянцем? Она только что целовала Того, кто украл ее сестру. Целовала с такой яростью, с какой хотела его убить. — Челси? Ты как? — тихо спросила Николь, не отрывая глаз от дороги. Ее пальцы, сжимавшие руль, были белыми в суставах. — Ты вся взмокла. Челси лишь кивнула, не в силах вымолвить слово. Она посмотрела в боковое окно. Дерри остался позади. Пейзаж за стеклом сменился угрюмыми, поросшими соснами холмами и скалами, уходящими в серое, низкое небо. Они были уже близко. Предчувствие, тяжелое и холодное, легло на душу. Вскоре Николь свернула с шоссе на грунтовую дорогу, ведущую к резервации. Машина подпрыгивала на ухабах, и с каждым ударом о камень напряжение в салоне нарастало. Мальчишки притихли. Даже Ричи не шутил. Когда они остановились, перед ними предстало не мистическое поселение шаманов, а унылое рабочее поселение: несколько потрепанных трейлеров и домиков, сложенные штабелями покрышки, дымок от костра. Несколько мужчин в замасленных рубахах перестали возиться с двигателем старого пикапа и уставились на незваных гостей. Их взгляды были не гостеприимными, а настороженными, как у волков, почуявших чужака на своей территории. Челси, чувствуя, как подступает тошнота от остатков сна и накатывающего страха, сделала глубокий вдох. Она была затейницей. Она привела их сюда. — Я, — выдохнула она и открыла дверь. Ее ноги были ватными. Она вышла из машины, чувствуя, как на нее ложатся тяжелые взгляды мужчин. Остальные нерешительно последовали за ней, сбившись в кучку.Николь предпочла остаться в машине и подождать их. — Чего вам? — пробасил один из рабочих, самый крупный. Его лицо не выражало ни любопытства, ни гостеприимства — лишь глухую неприязнь. Челси заставила себя сделать шаг вперед, сжимая руки в кулаки, чтобы они не дрожали. — Здравствуйте. Нам нужна ваша помощь. Мы из Дерри. Она сделала паузу, собираясь с духом. Воздух, пахнущий хвоей и бензином, будто сгустился. — Нам нужна любая информация про Пеннивайза. Эффект был мгновенным и пугающим. Лицо мужчины не просто нахмурилось. Оно словно высекло изо льда. Все движение в лагере замерло. Даже ветер, казалось, перестал дуть. — Убирайтесь отсюда! — его голос прорвался не криком, а низким, звериным рычагом. Он резко встал, и его тень накрыла Челси. — Не смейте произносить это имя! Никогда! Страх, острый и знакомый, сжал ее горло. Позади нее она услышала, как Эдди испуганно ахнул, а Билл пробормотал что-то нечленораздельное. Она почувствовала себя маленькой, глупой девочкой, приведшей друзей прямиком в пасть к гиене. И тут из-за полога одного из шатров вышла пожилая женщина. Ее лицо было похоже на старую, испещренную трещинами карту забытых земель. Она была одета в простое белое платье, а на плечи была накинута короткая, но плотная жилетка из черного меха. Ее глаза, темные и невероятно пронзительные, медленно обвели всю группу детей и остановились на Челси. Смотрели не с гневом, а с бездонным, тяжелым знанием. В них было что-то, от чего остатки жара сна в жилах Челси окончательно превратились в лед. — Ларс! — ее голос был хриплым, как скрип старого дерева. — Оставь детей. Она не повышала тона, но в ее словах была такая непререкаемая власть, что огромный Ларс тут же отступил на шаг, опустив голову, словно побитый пес. Женщина снова перевела взгляд на Челси, и уголки ее глаз дрогнули в подобии улыбки, в которой не было ни капли тепла. — Пропусти их, — сказала она, и ее взгляд, казалось, видел не только ее лицо, но и следы того поцелуя на ее губах, и шрам от укуса на плече, и самый темный уголок ее души, где уже поселился образ голубоглазого мужчины. — Думаю, что смогу им помочь. -Следуйте за Матушкой Ташей, - пробубнил здоровяк, указывая на шатер. Шатер Матушки Таши оказался не темным и зловещим, а удивительно уютным. Воздух был густым и сладковатым от дыма сушеных трав, висевших пучками у шеста, поддерживающего потолок. Стены были завешаны расшитыми цветными нитями коврами и мягкими шкурами животных, поглощавшими каждый звук. На низких полках стояла грубая глиняная посуда, а в углу тлели угли в небольшом очаге, отбрасывая теплый, живой свет на несколько потрепанных книг в кожаных переплетах. Словно время внутри этого пространства застыло где-то в позапрошлом веке, создавая иллюзию полной безопасности. Иллюзию, которую разбил первый же взгляд Матушки Таши. Она сидела на низкой скамье по ту сторону очага, и ее темные, пронзительные глаза, казалось, видели не их внешность, а самую их суть. Она обвела взглядом каждого, и ее лицо стало суровым. — Вы привезли Его с собой, — произнесла она, и ее хриплый голос прозвучал как приговор. — Я чувствую, как Его тень осталась в каждом из вас. Она впиталась в вас, как болотная грязь. Ее взгляд задержался на Челси, и в глубине его мелькнуло нечто, похожее на удивление, смешанное с тревогой. — Хм. Девочка с Сиянием. Довольно сильное. Неудивительно, что он не может причинить тебе сильный вред. Ребята переглянулись в полном недоумении. Ричи скорчил скептическую рожицу. — О чем вы? — спросила Челси, чувствуя, как настороженность снова сковывает ее. — Какое сияние? — Сияние — это дар, — объяснила старуха, ее пальцы медленно перебирали край меховой жилетки. — Редкий дар, который может проявиться в ребенке. Некие... способности. Внутренний свет у тебя. Я вижу его. — И... как вы это поняли? — тихо спросила Челси, чувствуя на себе растерянные взгляды друзей. — Потому что у меня оно тоже есть, — просто ответила Матушка Таши. — Будущее открыто пред мной, но и закрыто тоже. Я вижу тени возможностей, слышу шепот грядущего. Но твой свет... он иного свойства. Ричи фыркнул, но Билл тут же дернул его за рукав, заставив замолчать. Все внимание было приковано к старухе и Челси. — В тебе есть свет, способный исцелить от тьмы, — продолжала жрица, вглядываясь в Челси так пристально, что у той по спине побежали мурашки. — Такое я вижу впервые. Он ведь укусил тебя, верно? Она указала костлявым пальцем на плечо Челси, все еще скрытое под слоем марли и пластыря. Челси кивнула, не в силах вымолвить слово. — Ты чувствуешь боль от укуса? — Нет, — прошептала Челси. — Только... холод. Иногда. — Сними повязку. Приказание прозвучало так естественно, что Челси, не раздумывая, стала сдирать пластырь. Эдди, всегда внимательный, аккуратно помог ей, его пальцы слегка дрожали. Когда последний слой марли упал, в шатре повисла изумленная тишина. Кожа на ее плече была чистой. Идеально гладкой. Ни шрама, ни синяка, ни малейшего намека на страшную, рваную рану, которая была там всего несколько дней назад. Только бледный, едва заметный след в форме полумесяца, похожий скорее на родимое пятно. Челси охнула, проводя пальцами по неповрежденной коже, а затем подняла шокированный взгляд на Таши. — Он — темное существо, — пояснила старуха, — а твоя кровь для него и сладка, и отвратительна одновременно. Она обжигает его, как святая вода. Она напоминает ему о том, что он потерял. — Он... он боится моих прикосновений, — еще тише прошептала Челси, смущенно опуская глаза. Ей было неловко говорить об этой странной, интимной связи при всех. — Потому что твой свет дарит ему чувства, которые он когда-то растерял, — голос Матушки Таши стал безжалостно-точным, как скальпель. — Иными словами... человечность. Слово повисло в воздухе, густое и невероятное. — Человечность? — Билл нарушил молчание первым. — Он... он был человеком? — Это было в прошлом, — отрезала жрица, и ее лицо снова стало непроницаемой маской. — Сейчас это опасное существо, не умеющее сострадать, любить, грустить. Ноль эмпатии. Просто голод, одетый в костюм клоуна. Вы его не победите. Он — зло, которое живет под этим городом, забирая души невинных детей. И это зло необходимо сдерживать, а не уничтожать, ибо на его месте может встать нечто неизмеримо более жуткое. И тут Челси не выдержала. Вся ее накопленная ярость, боль и отчаяние вырвались наружу. Она вскочила, и ее стул с громким скрежетом отъехал назад. — Так расскажите! — вскрикнула она, ударив ладонью по низкому столику, отчего древние книги подпрыгнули. — Вы живете своими племенами больше сотни лет, как и это чертово существо! Зная его историю, зная его слабости, вы молчите! И гибнут люди, целый город в его власти! А вам пришлось покинуть родные края! Расскажите, что знаете! Может, мы сможем вместе остановить его! Матушка Таши дернулась лишь раз при ее крике, но не стала ее останавливать. Она видела в ее глазах не просто юношеский гнев, а ту самую искру, которая могла бы разжечь пламя. Старуха тяжело вздохнула, смиряясь с неизбежным. Молчание было уже не щитом, а предательством. — Чтобы понять, во что он превратился, нужно знать, кем он был, — начала она, и ее голос приобрел напевность, ритм старого, страшного сказания. — Имя его было Роберт Грей, и жил он в те времена, когда наши предки еще были полными хозяевами этих лесов, а на месте вашего Дерри стояло лишь несколько хижин белых переселенцев. Он был не просто одним из одаренных, дитем Сияния. Нет. Он был вундеркиндом, чья сила пугала даже самих звездных демонов, что шепчут на краю снов. Она замолчала, давая словам проникнуть в сознание слушателей. — Представь себе мальчика, который мог силой мысли согнуть железный прут. Не напрягаясь, не краснея от усилий. Легким движением внутренней воли. Он мог заставить птицу забыть о небе и сесть к нему на ладонь, мог прочесть мысли целой деревни, как раскрытую книгу. Это был не дар, девочка. Это было ярмо. Его родители, простые фермеры, видели в нем не сына, а исчадие. Они смотрели на него во время вечерней молитвы и шептали «Отче наш», словно заклинание против него самого. — Его отправили сюда, к нам, — продолжала она, — не из милосердия, а как избавляются от больной скотины. Они надеялись, что дикость и невежество дикарей усмирят дьявола в его крови. Но мы увидели в нем не дьявола. Мы увидели одинокого, испуганного ребенка, в чьей груди бушевала буря, которую он не мог обуздать. Мы пытались научить его. Как учат укрощать орленка, пока тот не вырос и не стал соколом, способным выклевать глаза самому солнцу. Она снова умолкла, и в тишине шатра было слышно лишь потрескивание углей. — Но его заметили Другие. Слуги Рэндалла Флегга. Флегг... он был не просто человеком. Он был пустотой, ходячей в человеческой кожице. Он искал рычаги, чтобы перевернуть мир, и сила Роберта была тем самым архимедовым рычагом. И он нашел способ подчинить его. Жрица прошла к полке со старыми книгами и взяла самую толстую из них. Она открыла середину, сдувая большой слой пыли с нее. На странице был нарисован шар в виде кулона, напоминающий минерал. Матушка Таша ткнула пальцем в него. — Этот артефакт... мы не знаем, кто его выковал. Возможно, сами Древние, что были до людей. Мы зовем его «Похитителем Воли», «Сердцем Незримого». Флегг заполучил его. И когда Роберт пытался противостоять ему, Флегг не стал вступать в бой. Он просто... активировал Шар. И сила Роберта, вся его телепатия и телекинез, обратилась против него самого. Флегг заставил его чувствовать боль каждого муравья, которого он нечаянно раздавил, крик каждого кролика, пойманного в силки, отчаяние каждой матери, потерявшей ребенка за последнюю сотню лет. Он превратил его дар в камеру пыток, где палачом было его собственное сознание. Челси слушала, завороженная ужасом. Она не могла даже представить такую пытку. — Сломленный, доведенный до грани безумия, Роберт искал любой способ вырваться. Он нашел старые записи, свитки, которые мы сами боялись читать. Он узнал о Темной Башне. Не о здании, пойми. Об оси, на которую нанизаны все миры. И о том, что у всего сущего есть цена. Он решил, что нашел выход. Он открыл портал в том месте, где тонкая ткань реальности была прошита самой тьмой — под домом на Нейбол-стрит. — Что он там нашел? — прошептал Билл, забыв о своем заикании. — Он нашел не «что», а «кого», — мрачно ответила жрица. — Сущность. Древнюю, голодную, заточенную в камнях Башни. Она говорила с ним голосом его умершей матери. Она предложила ему сделку. Освобождение от Флегга. Неограниченную власть над землей, что станет Дерри. А в обмен... она просила лишь немного энергии. Питания. — Души, — беззвучно выдохнула Челси. — Души, — подтвердила Матушка Таши. — Но не каких угодно. Чистых. Ярких. Детских. Она солгала ему, как и все демоны. Она сказала, что будет брать лишь крохи, лишь ту энергию, что излучается при сильном страхе, что дети все равно забудут свои кошмары к утру. Роберт, ослепленный болью и жаждой свободы, согласился. Он был так измучен, что готов был ухватиться за любую соломинку, даже если та была обмотана колючей проволокой. — И что случилось? — спросил Бен, его глаза были круглыми от ужаса. — Сделка состоялась. Сила Флегга над ним рухнула. Шар перешел под контроль Роберта. И впервые за долгие годы он почувствовал себя... свободным. Хозяином. Он стал тайным королем Дерри. Его воля была законом. Он мог заставить мэра отдать ему последнюю рубашку, а банкира — раздать все деньги нищим. Он строил и разрушал судьбы одной лишь мыслью. Но цена... цена приходила по ночам. Жрица закрыла глаза, как будто сама пыталась отгородиться от этого воспоминания. — Сначала это был просто голод. Не физический. Душевный. Пустота, которую нельзя было ничем заполнить. Потом пришли сны. В них он видел, как Сущность из Башни пожирает что-то маленькое и светящееся. А просыпался он с соленым вкусом слез на губах и с растущим ужасом в сердце. А потом настал срок первой выплаты. Двадцать семь лет спустя после сделки. И... это случилось само. Его сила, теперь связанная с голодом Сущности, вырвалась наружу. Он не помнил самого момента. Он лишь очнулся в лесу, в своей старой хижине, с руками в липкой, алой жидкости и с обрывком детской одежды, зажатым в пальцах. Челси почувствовала, как ее собственный желудок сжимается в комок. — Это сломало его окончательно. Тот Роберт Грей, что мечтал о свободе, умер в тот миг. Его место заняло нечто другое. Сущность не просто питалась через него. Она начала сливаться с ним. Его отчаяние, его чувство вины, его страх — все это стало для нее лучшей приправой. Его Сияние, некогда такое яркое, было извращено, переплетено с тьмой. Он пытался бороться. Пытался убить себя. Но он уже был бессмертен. Он пытался бежать из Дерри, но обнаружил, что сам стал частью этого места. Его душа была привязана к земле, отравленной его же сделкой. И с каждым циклом, с каждым новым пиршеством, человек по имени Роберт Грей уходил все глубже, а на поверхность всплывало нечто, что нашло для себя идеальную маску, чтобы пугать детей... потому что именно детский страх был самым сладким, самым чистым топливом. Так родился Пеннивайз. Не как отдельное существо, а как клоунская маска на лице вечной, голодной трагедии. Матушка Таши открыла глаза и устало посмотрела на Челси. — И теперь ты понимаешь, девочка? Ты хочешь иметь дело не с клоуном. Ты хочешь иметь дело с проклятием, старше твоего города. С сожранной душой, которая служит тюремщиком для себя самой. И с Сущностью, для которой все это — лишь бесконечная трапеза. Слова Матушки Таши повисли в душном воздухе шатра, густые и ядовитые, как смог. Они казались такими отполированными, такими привычными, что Челси физически почувствовала тошноту. — И вы знаете, как его остановить, — заявила она не как вопрос, а как обвинение. — Знаем, — холодно подтвердила жрица. — Но мы не будем. Рэндалл Флегг не угрожает нашему и иным мирам только по той причине, что Пеннивайз, сам того не ведая, сдерживает его. Клетка открыта, но внутри сидит сторожевой пес, не подпускающий к дверце большее чудовище. Убейте пса — и чудовище вырвется на волю и довершит то, что начало когда-то — разрушение Темной Башни. — Поэтому вы до сих пор ничего не сделали! — в бессильной ярости вскрикнул Билл, его заикание пропало, сметенное волной гнева. — Он унес моего брата! И Джорджи, и Бетти, и всех других! Его нужно остановить! — Поймите, дети, — голос Таши звучал устало, но непоколебимо. — Пеннивайз — меньшее зло. Что лучше? Позволить ему забирать несколько душ раз в 27 лет... или выпустить Рэндалла, который сокрушит все миры, что висят на оси Башни, как спелые яблоки? Челси встала рядом с Биллом, плечом к плечу. Ее собственная ярость была холодной и острой, как лезвие. — Это не нам решать, — сказала она, и ее тихий, твердый голос перекрыл хриплый шепот старухи. — И уж точно не вам. Вы смирились. Вы превратили его ужасы в расписание, в поезд, который приходит по графику. А тем временем гибнут настоящие люди! Моей сестре было всего шесть лет! Она даже мир толком увидеть не успела! И это не судьба, не ее «неизбежная смерть»! Это — ваша воля! Ваше молчаливое согласие! Она сделала шаг вперед, ее голубые глаза горели в полумраке. — Мы не будем привыкать. Мы не будем выбирать, кому из наших друзей умирать следующему. Я не знаю про ваши остальные миры. Не знаю, что там будет. Но я уверена, что каждую проблему можно решить. И сейчас данная проблема — в Пеннивайзе! Так скажите же наконец, какие есть способы хоть как-то на него повлиять? Вы сами сказали — он был человеком! Матушка Таши долго смотрела на Челси. Она видела не просто девочку-подростка; она видела ту самую искру, которую так старательно гасили в своем роду долгие века. Она видела ярость, которая была честнее ее спокойствия, и отчаяние, которое было смелее ее осторожности. Вековые табу и страхи треснули под напором этой хрупкой, но негнущейся воли. Тяжелый вздох, полный вековой усталости, вырвался из ее груди. Она сдавалась. Не перед их силой, а перед их правдой. — Для начала пойми окончательно, — начала она, и в ее голосе впервые прозвучала не отстраненность, а суровая наставническая резкость. — Пеннивайз уже не человек. Да, его основа — Роберт Грей. Но он стал сущностью, которая срослась с городом, как раковая опухоль. Твой свет может на него влиять... но этого недостаточно. Будь ты рядом в тот миг, когда его только начинали опутывать нити тьмы, возможно... Но сейчас это капля света в океане чернил. Она пристально посмотрела на Челси. — Есть лишь один путь, полный безумия и почти верной гибели. Вам нужно пробраться в самое его логово. В дом на Нейбол-стрит. В подвале есть колодец. Это не просто яма с водой. Это и есть тот самый портал, что он открыл когда-то. Врата в место между мирами, к подножию Темной Башни. — И что нам там делать? — спросил Бен, бледнея. — Активировать его может только он сам, своей силой, — продолжала Таши. — Ваша задача — заманить его туда. Заставить его открыть врата. А внутри... вам нужно найти артефакт. Тот самый Шар, что когда-то сковал Роберта Грея. Он стал якорем, который привязывает его дух к этому миру и к той сделке. Уничтожьте Шар... и связь порвется. Проклятие, возможно, рухнет. — «Возможно»? — скептически хмыкнул Ричи. — Никто не делал этого прежде, — безразлично парировала жрица. — Это теория. Гипотеза, за которую вы, скорее всего, заплатите своими жизнями. > Алина: Уничтожение Шара может освободить того, что осталось от Роберта... а может высвободить чистую, ничем не сдерживаемую сущность Пеннивайза. Или же... откроет дорогу Рэндаллу Флеггу. Вы играете в кости с самим мирозданием, дети. И ставка — все. Челси обменялась взглядами с Биллом, затем с Беном, Эдди, Майком, Стэном и даже с напуганным Ричи. В их глазах не было согласия на безумие. Но было нечто более важное — решимость. Решимость положить конец кошмару, который длился слишком долго. — Хорошо, — просто сказала Челси, поворачиваясь к выходу. — Тогда мы поиграем.