Тень Дерри

Возвращались они в гробовом молчании. Слова Матушки Таши висели в салоне машины тяжелым свинцом, а план, который они набросали на скорую руку, казался детской и бредовой игрой перед лицом того, что им предстояло сделать. Мысли прервал резкий сигнал полицейской сирены и мерцающий синий свет в салононе. «Форд» Николь нервно дернулся к обочине. В зеркало заднего вида смотрело суровое лицо офицера. — Вот и приплыли, — буркнул Ричи, но в его голосе не было привычного зубоскальства, только тоска. Все покатилось по накатанной, стремительно и неотвратимо. Права? Нет. Возраст водителя? Семнадцать. Пассажиры? Дети. Вопрос «а где ваши родители?» повис в воздухе, не требуя ответа. Николь, бледная как полотно, пыталась что-то лепетать про «просто катались», но ее голос дрожал. — Вся эта поездка — моя идея, — четко сказала Челси, чувствуя, как на нее устремляются взгляды друзей. — Я их уговорила. Николь просто за рулем. — Милая, это никого не интересует, — сухо парировал второй офицер. — Разворачиваемся. В участке разберемся. И будем звонить вашим папам-мамам. Устраивайтесь поудобнее. В участке пахло старым кофе и потом. Их рассадили по разным камерам — девочек отдельно от мальчиков. Решетка захлопнулась с металлическим лязгом, окончательно хлопнув дверью в их и без того испорченную нормальную жизнь. Как только полицейские ушли, Николь взорвалась. Она повернулась к Челси, и ее глаза полыхали. — Довольна? Я же говорила! Говорила, что нас запалят! Мне теперь дома влетит по первое число, папа права отберет навечно! И все из-за чего? Из-за вашей чуши про клоуна-убийцу и древние проклятия! Зачем я вообще на это повелась?! Челси съежилась. Каждое слово било точно в цель, потому что было правдой. Она смотрела в пол, чувствуя, как горит лицо от стыда. — Прости, Ник... Я... — Да заткнись ты! — рыкнула Николь, отворачиваясь и сжимая прутья решетки так, что костяшки побелели. Из соседней камеры донесся голос Билла: — Пр-прекрати! Она не виновата! Мы все... все были согласны. Ты п-помогла нам, и это... это не зря. Мы узнали... к-как его остановить. — О да, просто замечательно! — фальшиво воскликнула Николь. — Теперь мы все знаем, как остановить злобного клоуна, сидя в полицейском участке! Отличный план! — Эй, Николь, — неожиданно мягко сказал Ричи, прильнув к решетке. — Не злись на нее. Ты... ты вообще молодец. Смелая. Мне ты всегда нравилась. Эди, сидевший рядом, фыркнул: — Ну вот, началось. Твои мозги уже протекают от этой романтики, Тозьер? Напряжение слегка спало. Николь тяжело вздохнула, все еще не глядя на Челси. — Ладно... Ладно, черт. Я... я набросилась. Просто я так испугалась. — Это я должна извиняться, — тихо сказала Челси, подходя ближе. — Я втянула тебя в это. И я никогда этого не забуду. Я тебя очень люблю, Ник. Она обняла подругу. Та сначала напряглась, потом обмякла и глухо прошептала: — И я тебя. В этот момент в коридоре погас свет. Не мигнул — а погас полностью, погрузив помещение в густую, бархатную тьму, нарушаемую лишь аварийной красной лампочкой где-то вдалеке. — Эй! Что происходит? — крикнул Бен. Из мрака, прямо перед камерой девочек, материализовалась фигура. Генри Боуэрс. Он стоял, раскачиваясь, его глаза были стеклянными и безумными. При тусклом красном свете было видно, что его руки по локоть в чем-то темном и липком. В крови. — Боуэрс? Черт, что с тобой? — испуганно прошептал Стэн. Генри не смотрел на них. Его взгляд был прикован к Челси. — Она... Мне нужна она, — его голос был хриплым, не его собственным. — Что тебе от нее нужно, ублюдок? — зарычал Ричи, тряся решетку. Генри медленно, как сомнамбула, подошел к камере девочек. Челси инстинктивно вышла вперед, заслоняя собой Николь. — Генри, послушай... Ты еще можешь остановиться. Генри захохотал. Звук был противным, булькающим. — Он дал мне задание. Сказал... твой свет мешает. Надо потушить. Он потянулся к замку, и с тихим щелчком дверь камеры отворилась. В его руке появился нож, длинный и грязный. — Держись от нее подальнее! — закричала Николь. Генри вошел внутрь. Челси отступала, пока не уперлась спиной в холодную стену. Он помахал ножом перед ее лицом, и лезвие блеснуло алым в свете аварийки. Резкое движение — и на ее предплечье расцвела алая полоса. Боль была острой и обжигающей. — НЕТ! — закричали хором мальчишки, яростно сотрясая решетки своих камер. — ОХРАНА! КТО-НИБУДЬ! Николь, забыв про страх, с диким криком бросилась на Генри сзади, вцепившись ему в волосы. Он с рычанием швырнул ее через всю камеру. Она ударилась о стену и затихла. Челси попыталась увернуться от следующего удара, но он был быстрее. Мощный кулак вмазал ей в челюсть. Она с глухим стоном рухнула на бетонный пол. Прежде чем она успела опомниться, Генри уже сидел на ней верхом, придавив всей тяжестью. Он провел окровавленной ладонью от ее живота к груди, сжимая ее грубо и унизительно. Его лицо исказила мерзкая, голодная ухмылка. — А я так хотел трахнуть тебя, сука. Внезапно он скорчился, как от внутренней боли, и закричал в пустоту. Девушка вся затряслась и попыталась ударить его. — Убери от меня руки, ублюдок! — Да, я не за этим сюда пришел! Он снова сосредоточился на Челси, его глаза были полы чистой, нечеловеческой ненависти. — Тебе конец, Саммерс. Он высоко поднял нож, готовясь обрушить его вниз. И в этот последний миг Челси, почти без сознания, из последних сил ткнула пальцами ему в лицо. Она не целилась в глаза — она просто коснулась его щеки. И случилось. Не вспышка света. Не удар. Это было похоже на разряд статического электричества, помноженный на прорыв плотины. Она не понимала, что делает, действуя на чистейшем инстинкте. Она чувствовала, как что-то уходит из нее — ее собственная энергия, ее свет, ее... чувства? Но взамен хлынул встречный поток. Темный, липкий, отчаянный. Она увидела не Генри-монстра. Она увидела маленького, перепуганного мальчика, которого бьет по лицу пьяный отец в полицейской форме. Услышала крики: «Ты ни на что не годен! Слабак!». Почувствовала леденящее одиночество на школьной площадке и сладковатый, пьянящий вкус власти, когда он впервые ударил того, кто слабее. И сквозь все это — навязчивый, сладкий шепот клоуна, который обещал сделать его сильным, самым сильным в Дерри, если он просто... уберет одну помеху. Это был просто забитый мальчик, который отчаянно хотел любви и уважения и нашел лишь самый извращенный их суррогат. Слезы сами потекли по ее лицу. — Он... и тебя будет съедать по кусочкам, Генри, — выдохнула она, и в ее шепоте не было страха или ненависти. Только бесконечная, всепонимающая жалость. И эти слова, подкрепленные тем шквалом чистых, чужих для него эмоций, что она в него вложила, сломали что-то внутри него самого. По его грязным щекам из стеклянных глаз хлынули настоящие, горькие слезы. В этот момент Николь, очнувшись, с тихим рывком поднялась с пола, схватила с подоконника тяжелый металлический мусорный бачок и со всего размаха ударила Генри по затылку. Тот рухнул на пол как подкошенный, нож с лязгом откатился в сторону. Николь, тяжело дыша, посмотрела на его неподвижное тело, потом на Челси. — Не благодари, — хрипло сказала она. В участке повисла тишина. Генри лежал без движения. У Челси болела челюсть и текла кровь из пореза на руке. Все были в шоке, но медлить было нельзя. — К-к-ключи! — прошептал Билл, показывая на связку на стене. Эдди, все еще дрожа, снял их и открыл свою камеру. Все высыпали в коридор. Бен и Майк вдвоем затащили Генри в пустую камеру и захлопнули дверь. — Теперь Беверли, — напомнил Майк. Они быстро вышли через заднюю дверь, которую нашел Ричи. На улице было тихо. Слишком тихо. Ни машин, ни людей. Николь остановилась у своей машины. — Я поеду с вами. — Нет, — Челси взяла ее за руку. — Ты и так сделала для нас все. Иди домой. Мы не можем тянуть тебя в это дальше. — Но вы же... — голос Николь дрогнул. — Это н-наш выбор, — твердо сказал Билл. — Иди. Так будет л-лучше. Николь посмотрела на них — испуганных, но решительных. Она обняла Челси так сильно, что аж кости хрустнули. — Только вернись, поняла? — прошептала она. — И будь осторожней. — Постараюсь, — слабо улыбнулась Челси. Николь села в машину и уехала. Они смотрели ей вслед, пока машина не скрылась за поворотом. Теперь они остались одни в этом пустом, мертвом городе. — П-пошли, — сказал Билл. Они пошли в сторону Нейбол-стрит. Улицы были пустынными, как после конца света. Фонари горели, но свет от них был какой-то неживой. Ни ветерка, ни звука. Только их шаги гулко отдавались в тишине. **** Дверь дома на Нейбол-стрит захлопнулась за ними с таким звуком, будто захлопнулась крышка гроба. Последний отсвет уличного фонаря погас, и их поглотила абсолютная, густая тьма. Воздух был спертым и пах пылью, мочой и чем-то сладковато-гнилостным. — Все тут? — прошептал Билл, и его голос дрожал. — Кто знает, — выдавил Ричи, пытаясь шутить, но получилось жалко. — В этой темноте я и сам себя не вижу. Внезапно Эдди закашлялся, судорожно хватая ртом воздух. — Я... я не могу дышать! Здесь плесень! Споры! — он заерзал, пытаясь найти свой ингалятор. В этот момент по стене с шипением пробежали оранжевые языки пламени, осветив на мгновение пустой, заваленный хламом зал. Но жара не было. Это был лишь свет. И в этом свете они увидели, что двери, через которую вошли, больше нет. На ее месте была глухая, покрытая шпалерами стена. — Ох, — тихо сказал Бен. — Он не даст нам просто дойти. И тут стены зашептали. «Заика, никто тебя не п-п-послушает...» — донеслось до Билла. «Толстяк, она над тобой смеется...» — прошипели Бену. «Еврейчик, твои молитвы — пустой звук...» — услышал Стэн. Шепот нарастал, превращаясь в оглушительный гул. И тогда пол под ногами ушел. Вернее, он не ушел, а пространство вокруг них поплыло, исказилось. Коридоры начали растягиваться, стены сходились и расходились, как в кривом зеркале. Кто-то вскрикнул, кто-то упал. Когда мир перестал кружиться, Челси обнаружила, что стоит одна. Не в коридоре, а в своей комнате. Была ее комната, ее кровать, ее постеры на стенах. Но все было в оттенках серого, как на выцветшей фотографии. — Челси... — донесся тоненький, знакомый голосок. Сердце ее упало. На кровати сидела Британи. Но это была не ее веселая сестренка. Ее кожа была мертвенно-бледной, с синеватыми прожилками. Волосы слиплись. А когда она подняла голову, ее глаза были пустыми, как у рыбы. — Челси... почему ты не смотрела за мной? — ее губы растянулись в безжизненной улыбке. — Ты была старшей. Ты должна была защитить. — Британи, нет... — Челси попятилась, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Я не знала... я... — Ты не верила мне! — голос девочки стал визгливым, искаженным. — Я говорила про клоуна! А ты сказала, что это сон! И теперь я там, в темноте, а он... он всегда со мной играет! Из тени за кроватью вышел Пеннивайз. Он положил белую руку на плечо маленького зомби, и та замолчала, уставившись на сестру пустыми глазами. — Она права, птичка, — сладко прошипел клоун. — Ты подвела ее. Как подведешь и всех остальных. Челси сжала кулаки, пытаясь загнать обратно подступающие слезы. Она смотрела не на сестру, а на него. — Я знаю, кто ты, Роберт Грей, — выдохнула она. Играющая улыбка на лице Пеннивайза замерла. В его глазах на секунду мелькнуло что-то человеческое — шок, боль. — Это имя... ничего не значит, — его голос на мгновение потерял скрипучесть, став низким и почти нормальным. — Он был слаб. Я — силен. Он был человеком. Я — нечто большее. — Ты запутался, — настаивала Челси, делая шаг вперед. — Ты застрял. Я могу... — Ты можешь НИЧЕГО! — его рык отбросил ее к стене. Он вырос в размерах, заполняя комнату. — Я знаю, чего ты боишься на самом деле, сияющая девочка. Ты боишься не меня. Ты боишься того, что чувствуешь ко мне. Тебя тянет к монстру. Тебе интересно, каково это — прикоснуться к тьме. Тьма сгустилась, и Челси оказалась в полной пустоте. Не в комнате, не в пещере, а в абсолютном ничто, где единственным источником света были они двое. Пеннивайз стоял перед ней, не шевелясь, в своем жутком наряде. Но улыбка его была не широкой и сумасшедшей, а скорее... заинтересованной. Игривой. — Нет! — выпалила она, сжимая кулаки. — Я никогда... никогда не смогла бы полюбить такое чудовище, как ты! Пеннивайз рассмеялся — не громко, а тихо, почти ласково. — Вре-е-ешь. Я чувствую ложь на вкус. Она сладкая, как леденец. — А ты? — Челси заставила себя встретиться с его взглядом, хотя ее всю трясло. — Ты боишься меня! Боишься, что мой свет заставит тебя вспомнить, что ты когда-то был человеком! В ту же секунду он оказался прямо перед ней, так близко, что она почувствовала исходящий от него холод. Его пальцы, длинные и острые, легонько провели по ее щеке, заставляя ее вздрогнуть. — Ты игрушка, — прошипел он, и его дыхание пахло конфетами и тлением. — Не более того. Интересная игрушка. Которая должна стать пищей. И тут что-то в Челси щелкнуло. Вспомнились все их стычки, все взгляды, полные не только ненависти, но и какого-то дикого любопытства. Она, сама не понимая, что делает, сделала шаг вперед, сократив и без того крохотную дистанцию до нуля. Их лица теперь были в сантиметре друг от друга. — Мы знакомы лично уже больше месяца, — выдохнула она, глядя прямо в его желтые глаза. — Чего же ты до сих пор меня не убил? Пеннивайз замер. На его лице на миг промелькнуло неподдельное изумление, будто он и сам не знал ответа. Но уже через секунду маска игривости вернулась. — Я же сказал, — он провел рукой по ее волосам, и этот жест был пугающе интимным. — Интересная игрушка. Она снова почувствовала это — тепло, пульсирующее внизу живота, мурашки, бегущие по коже. И страх. Дикий, всепоглощающий страх не от него, а от себя самой. От того, что ей могло быть... приятно. — Возбуждение и страх, — прошептал Пеннивайз, облизнувшись, и его язык был алым, как кровь. — Вкуснейшее сочетание. Челси, словно загипнотизированная, сама подняла руку и ладонью дотронулась до его белой, как мел, щеки. Он громко, с наслаждением выдохнул и закрыл глаза. Под ее пальцами грим начал таять, обнажая бледную человеческую кожу. Он открыл глаза — и они были не желтыми, а зелеными, почти человеческими, полными того же изумления, что и ее. Не думая, не рассуждая, ведомая лишь этим странным влечением, она сама прикоснулась губами к его губам. И он ответил. Сначала неуверенно, почти робко. Потом страстнее. Его руки обхватили ее талию, он чуть наклонил ее назад, заставляя прогнуться, но крепко держал, не давая упасть. Его губы были холодными, но поцелуй... поцелуй был живым, полным какой-то древней, отчаянной жажды. Он углубил его, и когда его язык коснулся ее языка, она издала тихий, беспомощный стон, забыв обо всем на свете. Он легко подхватил ее, посадив к себе на талию, и продолжил целовать с такой яростью, что у нее перехватило дыхание. Затем он усадил ее на край появившегося из ниоткуда старого стола, и его губы спустились к ее шее. Он проводил языком по тому месту, где когда-то оставил свой укус, затем покрывал ее кожу горячими поцелуями, пока не добрался до уха. Он прикусил мочку, заставив ее вздрогнуть и вскрикнуть, а потом прошептал прямо в ухо, касаясь его губами: — Возбуждение и страх. Не думал, что это так... вкусно. И исчез. Просто растворился в воздухе, оставив ее одну в пустоте, тяжело дышащую, с разгоряченной кожей и губами, все еще помнящими его холод. Она сидела, пытаясь поймать дыхание, и первая мысль, пронзившая мозг, была: «Что я натворила? Он — монстр. Он убил мою сестру! Что со мной происходит?» И тогда из темноты донесся испуганный голос Билла, зовущий ее. Ее ноги были ватными, а разум — в хаосе. Но инстинкт и чувство долга заставили ее подняться и побежать на звук голоса друга, прочь от призрака того поцелуя, что жёг ее губы и душу. Билл бежал, пока не рухнул в пыльном подвале. Перед ним стоял Джорджи. Но не тот веселый мальчуган в желтом плаще. Его кожа была синевато-серой, глаза мутными, а из уголка рта текла черная жижа. — Билл... — просипел он. — Помнишь тот день? Ты притворился больным. Сказал маме, что у тебя болит горло. А все потому, что не хотел идти со мной гулять под дождем. — Н-нет... — Билл отполз к стене, сжимая голову руками. — Я н-не... — Если бы ты пошел со мной, ты был бы рядом! — голос Джорджи стал визгливым, полным ненависти. — Ты бы не дал ему меня забрать! Это ты виноват, Билл! ТЫ! Билл зажмурился, пытаясь заглушить этот голос, эти слова, которые отзывались в нем жгучим стыдом. Он так часто думал об этом сам... Внезапно позади призрака возникла Челси. Лицо ее было серьезным, в руке она сжимала длинный, ржавый гвоздь, подобранный в коридоре. Не раздумывая, с тихим всхлипом, она с силой вонзила его прямо в затылок зомби-Джорджи. Тот замер, его мутные глаза расширились от удивления. Из раны не пошла кровь, только посыпалась труха. — Билл, — твердо сказала Челси, глядя на друга, а не на монстра. — Ты не виноват. Ты всего один раз не захотел погулять с братом. Это не делает тебя плохим. Это делает тебя человеком. Виноват ОН. Зомби-Джорджи странно дернулся и начал хохотать, его голова забавно склонилась набок от гвоздя. — Все равно умрете... — прошипел он и рассыпался в пыль. Билл, тяжело дыша, смотрел на то место, где стоял призрак. Гвоздь с глухим стуком упал на пол. — С-спасибо, — выдохнул он. — Держись, — протянула ему руку Челси. — Нам нужно найти остальных. Они не выдержат в одиночку. **** Ванная комната наполнялась густой, теплой кровью, которая уже доходила им до пояса. Воздух был густым от металлического запаха. — Я не могу! — захлебывался Эдди, вцепившись в Ричи. Его ингалятор плавал где-то позади. — Мы умрем здесь! Я так и знал! — Эдди, держись за меня! — кричал Ричи, но его собственное лицо было искажено ужасом. Из кровавой жижи поднялась фигура — уродливая пародия на Эдди, с лицом, покрытым язвами. — Ричи, — просипело существо голосом матери Эдди. — Твои шутки не скроют правды. Ты смотришь на него с брезгливостью. Ты используешь его. Ты стыдишься его. — Заткнись! — зарычал Ричи, но в его глазах читалась неуверенность. В этот момент настоящий Эдди, дрожа всем телом, посмотрел на него. Не на призрак, а на него. — Ричи... это правда? — его голос был слабым, полным боли. — Ты... стыдишься меня? Этот вопрос, заданный напрямую, сломал все барьеры. Ричи перестал обращать внимание на поднимающуюся кровь, на уродливого двойника. Он схватил Эдди за плечи. — НЕТ! Черт возьми, нет! — он кричал, и слезы катились у него по лицу. — Я люблю тебя, понял, ты идиот? Я люблю тебя! И мне плевать, что кто-то думает! Я не стыжусь! Я никогда не стыдился! Эдди замер, глаза его были широко раскрыты. Он не дышал. Потом его губы дрогнули. — Я... я тоже тебя люблю, Ричи. Как только эти слова были произнесены вслух, уродливый двойник с визгом лопнул, как мыльный пузырь. Кровь, заполнявшую комнату, будто кто-то выдернул пробку, и она с громким хлюпающим звуком ушла в сток. Эдди и Ричи, мокрые, дрожащие и плачущие, стояли, крепко обнявшись, в пустой ванной. В этот момент дверь распахнулась. На пороге стояли Билл и Челси. — В-все в порядке? — спросил Билл. Ричи, не отпуская Эдди, вытер лицо и попытался вернуть себе браваду, но получилось неубедительно. — Да уж... просто небольшая утечка. Ничего страшного. Челси улыбнулась, видя, как Эдди сжимает руку Ричи. — Выбрались? Тогда пошли дальше. **** Бен очнулся, чувствуя под собой упругий, вонючий линолеум. Он был в школьном спортзале. Но это было не то знакомое, наполненное эхом и потом место. Трибуны были забиты силуэтами — темными, безликими тенями, но он знал, что это все его обидчики. Они не кричали, а издавали низкий, гулкий ропот, словно рой разъяренных ос. В центре площадки, под баскетбольным кольцом, лежала Беверли. Ее рыжие волосы раскинулись по полу, а все тело было опутано баскетбольной сеткой, как муху опутала паутина. Она не двигалась, лишь смотрела на него широкими, полными ужаса глазами. И между ним и ею стоял Генри Боуэрс. Но не тот Генри, которого он знал. Этот был выше, его мышцы неестественно вздуты, а в руке он сжимал не перочинный ножик, а длинный, изогнутый охотничий нож. Он водил лезвием по воздуху в сантиметре от горла Беверли. — Ну что, Хэнлон? — голос Генри был низким и спокойным, от этого было еще страшнее. — Выбирай. Или ты пройдешь через меня... или я разрежу твою рыжую подружку на кусочки. Начну с пальчиков. Бен замер. Его сердце бешено колотилось. Голос в голове, похожий на шепот Пеннивайза, нашептывал: «Смотри на нее. Она видит тебя сейчас. Видит твой живот, твою дрожь. Она презирает тебя. Она смеется над тобой внутри». — Она... не смеется, — с трудом выговорил Бен. — О да? — Генри усмехнулся и провел тупой стороной лезвия по щеке Беверли. Та сдавленно вскрикнула. — А почему тогда она с тобой никогда не заговаривала? Потому что ты — никчемное, жирное ничто. Что-то в Бене надломилось. Не страх. Не ненависть. Это была ярость. Чистая, первобытная ярость, которую он в себе и не подозревал. Его любовь к Беверли не была робкой и поэтичной. В этот миг она была щитом и мечом. — ЗАТКНИСЬ! — заревел Бен так, что гул на трибунах на мгновение стих. Он не побежал. Он ринулся вперед, как разъяренный бык. Он не думал о приемах борьбы, он просто врезался в Генри всем своим весом. Они с грохотом покатились по полу. Нож вылетел из руки Генри и зазвенел, отскакивая в сторону. Бен, не помня себя, бил. Он бил кулаками по этому ухмыляющемуся лицу, по этому телу, слыша хруст и рыча от неистовства. — НИКТО! НЕ ТРОНЕТ! ЕЕ! — выкрикивал он с каждым ударом. Призрак Генри под ним начал расплываться, превращаясь в черную жижу. Бен вскочил, тяжело дыша, и бросился к Беверли. Сетка впивалась в ее кожу. Он не стал ее развязывать. Он вцепился в нее зубами, как животное, и начал рвать. Волокна лопались с сухим треском. Он плевал черной трухой, чувствуя, как кровь наполняет ему рот от порезов на деснах, и снова вгрызался. Последняя нить лопнула. Беверли вздохнула полной грудью и посмотрела на него — не с брезгливостью, а с изумлением и благодарностью. И тогда ее образ, и спортзал, и трибуны — все рассыпалось, как пепел. Бен стоял один в пустом коридоре, тяжело дыша, с окровавленными губами и окровавленными кулаками. **** Стэн пришел в себя, лежа на спине на чем-то холодном и твердом. Металле. Он медленно поднял голову. Он был в морге. На холодных плитах вокруг него, на таких же металлических столах, лежали мертвые. Его родители. Раввины из синагоги. Все, кого он уважал, чьи слова были для него законом. Их глаза были широко открыты, стеклянными и неподвижными. Но их рты шевелились. Сначала это был шепот, едва слышный, на иврите. «Слабая вера...» «Осквернил нас...» «Позволил нечисти войти в свой дом...» Шепот нарастал, превращаясь в оглушительный, обвинительный хор. Мертвецы повернули головы, и их пустые глаза уставились на него. «Ты виновен, Стэнли! Ты привел ее сюда, эту девочку с тьмой в душе! Ты впустил хаос!» Стэн затрясся. Его упорядоченный мир, его вера, его правила — все рушилось под тяжестью этого взгляда мертвых. Он хотел закрыть уши, убежать. Но вместо этого он медленно, с нечеловеческим усилием, сел на своем столе. Он свесил ноги и, глядя в пол, сложил руки. Он не молился о спасении. Он начал читать «Кадиш» — молитву за упокой души. > Алина: Его голос сначала срывался, но потом креп. — Итгадаль в-ейткадáш шмей рабá... — он прославлял Бога, сидя среди кошмара. Мертвецы замолчали. Их рты застыли в немом крике. — Вы — не они, — тихо, но четко сказал Стэн, поднимая на них взгляд. В его глазах стояли слезы, но в них горел огонь. — Мои родители учили меня жизни. Вы — часть смерти. Моя вера — не в ритуалах. Она — в борьбе со злом. И я буду бороться. Он сошел со стола и сделал шаг вперед. Тела на столах начали трескаться, как старый пергамент, и рассыпаться в прах. Морг исчез. Стэн стоял в одиночестве, дрожа, но непоколебимый. Его вера прошла испытание и закалилась в стали. **** Майк бежал по полю, но не зеленому, а черному от гари. Пахло горелым мясом и деревом. Впереди пылала ферма его деда. И из огня навстречу ему шли две фигуры. Его родители. Их кожа была обуглена, тлеющей, сквозь нее проглядывал красный жар. — Сынок... — просипела его мать, протягивая обгоревшую руку. — Нам так одиноко там, в темноте... — Останься с нами, Майк, — сказал голос его отца, выходящий из огненного рта. — Мы семья. Мы должны быть вместе. Майк застыл. Его сердце разрывалось от боли. Это был его самый глубокий, самый затаенный страх — остаться одиноким, потерять свою семью, свои корни. — Мама... Папа... — его голос дрогнул. Они подошли ближе. От них исходил невыносимый жар. Он чувствовал, как его кожа начинает покрываться волдырями. — Иди к нам, — прошептала мать, и ее пальцы почти коснулись его лица. И в этот миг Майк отшатнулся. Не от страха, а от осознания. — НЕТ! — крикнул он. — Вы — не они! Мои родители... они любили эту землю! Они любили жизнь! Они научили меня беречь ее! А вы... вы — сама смерть! Вы — часть того, что уничтожает все живое! Он выхватил из кармана свою записную книжку — символ его долга летописца. — Я буду жить! — закричал он, занося ее, как щит, перед собой. — Я буду помнить вас настоящих! А вас... я запишу здесь, как предупреждение! Как болезнь, которую нужно остановить! Он швырнул записную книжку прямо в огненные фигуры. Книжка не сгорела. Она ударила в грудь призраку отца, и он с тихим стоном начал рассыпаться на горячие угли. Мать протянула к нему руки в последний раз, а затем тоже развалилась. Огонь погас, оставив Майка стоять одного на пепелище, с горящими глазами и новой, железной решимостью в сердце. Его память стала не бременем, а оружием Бен ворвался в большую залу, похожую на старую столовую, и замер. Перед ним были Челси и Билл, а рядом с ними, у стены, стояли Эдди и Ричи — мокрые, бледные, но неразлучные. Они обернулись на его появление, и на их лицах мелькнуло облегчение. — Бен! — Челси сделала шаг к нему. — Ты цел! Что это с тобой? — она с ужасом смотрела на его окровавленные руки и губы. — Ничего, — хрипло ответил он, отряхивая руки. — Просто... разобрался с одной проблемой. Вы видели Беверли? — Еще нет, — сказал Билл, и его взгляд был тяжелым. — Но мы ее найдем. В этот момент из другого проема появился Майк. Он шел спокойно, с блокнотом в руке, но по его лицу было видно — он прошел через не меньшее. — Майк! — Стэн, который стоял чуть поодаль, вздохнул с явным облегчением. Майк кивнул, окидывая всех взглядом. — Они бьют по нашему самому больному. По нашему прошлому. Не дайте им себя сломать. Это только делает нас сильнее. Теперь их было семеро. Семеро, прошедших через ад и нашедших друг друга в этом кошмарном лабиринте. — Дальше, — твердо сказал Билл, указывая на зияющий проем, ведущий вглубь дома, откуда тянуло сквозняком и пахло сыростью и речной водой. — Он где-то там. И Беверли с ним. Они обменялись взглядами — уже без паники, с холодной решимостью. Бен сжал кулаки, Майк крепче сжал свой блокнот. Спуск в преисподнюю по скользкому, обледенелому канату казался бесконечным. Воздух с каждым метром становился гуще, тяжелее, насыщенным миазмами стоячей воды, ржавого металла и того сладковато-гнилостного запаха, что исходит от старой, непохороненной плоти. Света не было вовсе, лишь жутковатое, фосфоресцирующее свечение грибков на стенах, отбрасывающее прыгающие, уродливые тени. И тогда они увидели это. Сотни. Тысячи. Их мозг отказывался воспринимать масштаб. Все пространство под сводом пещеры было заполнено телами. Дети. Разных лет, из разных эпох. Завернутые в липкие, серебристые коконы, они медленно покачивались в такт невидимому сквозняку, словно спелые, чудовищные плоды на древе смерти. У некоторых были видны лица — вечно юные, с застывшими масками последнего ужаса, с открытыми ртами, из которых словно доносился беззвучный крик. Белые, восковые лица с пустыми глазницами, в которых копошились слепые черви. И в центре этого немого хора, этого ледяного балета смерти, парила она. Беверли Марш. Ее рыжие волосы, обычно такие живые, теперь были слипшимися и безжизненными, распластанными в воздухе, как нимб из меди. Голова была запрокинута, обнажая хрупкую шею, а глаза... Глаза закатились так, что видны были только белки, мутные и слепые, словно у фарфоровой куклы. Она висела неподвижно, застывшая в трансе, кукла с перерезанными нитями в театре абсолютного зла. — Беверли! — крикнул Бен, и его голос, полный отчаяния и любви, разорвал гнетущую тишину, отдаваясь эхом в этом склепе. Они спустили ее, их руки дрожали. Ее тело было холодным, как речной камень, кожа влажной и липкой. Бен тряс ее за плечи, его голос срывался на шепот, потом на крик. — Беверли! Проснись! Это мы! Это Бен! Она не реагировала. Ее конечности болтались, как у тряпичной куклы. Отчаяние, острее любого ножа, пронзило его. Он вспомнил все свои тайные взгляды, все невысказанные стихи. И в этом аду, он сделал то, о чем мечтал в самых смелых фантазиях, но не в таком кошмаре. Он схватил ее лицо, ощутив ледяную кожу, и приник губами к ее губам. Это был не поцелуй любовника, а отчаянная попытка вдохнуть в нее жизнь, передать ей свое дыхание, свою душу. Но ее губы оставались холодными и безответными. Ничего. Тихий, но твердый голос прозвучал рядом: — Дай мне попробовать. Это была Челси. Ее лицо было мертвенно-бледным, но в глазах горела странная решимость. Она приложила ладони к ледяным щекам Беверли, закрыла глаза. Сначала ничего не происходило. Потом она почувствовала это — толчок из самой глубины своего существа. Не боль, а скорее ощущение, будто плотину прорвало. Из нее хлынула волна тепла, энергии, чистого, нефильтрованного жизненного сияния. Мысленно, изо всех сил, она взывала, вкладывая в этот безмолвный крик всю свою волю: «Беверли! Вернись к нам! Мы здесь! Мы с тобой! Я не позволю ему тебя забрать! ВЕРНИСЬ!» Тело Беверли выгнулось в неестественной судороге. Мускулы напряглись, как струны. Из ее груди вырвался не крик, а какой-то животный, хриплый вопль, полный такой первобытной муки, что у всех похолодела кровь. Когда ее тело обмякло, глаза закатились обратно, открывая знакомые, испуганные, но осознающие зеленые зрачки. Она дышала. Часто, судорожно, как рыба, выброшенная на берег. Челси отшатнулась, как от удара током. Ее тут же вырвало — прозрачной, горькой желчью, прямо на заросший грибками пол. Ноги подкосились, и она рухнула на колени, трясясь в лихорадочной дрожи, ощущая страшную слабость, будто кто-то вывернул ее наизнанку и выпотрошил. Беверли, сама едва держась на ногах, сделала шаг и схватила ее, придерживая ее голову, сжимая в своих пальцах темные волосы Челси. — С-спасибо, — прошептала она, но голос был чужим, а взгляд блуждающим и пустым, будто большая часть ее разума так и осталась в том ледяном трансе, запертой за стеклом. Эйфория от ее возвращения была острой, но мимолетной, как вспышка молнии. Ее прервал испуганный голос Эдди: — Парни... а где Билл? Все обернулись, и ледяная рука сжала их сердца. Билл стоял поодаль, спиной к ним, абсолютно недвижимый, завороженный. Его взгляд был прикован к массивной, ржавой трубе, из-за которой на свет фосфоресцирующих грибков вышел маленький мальчик. Желтый плащик. Капюшон. — Я ждал тебя, Билл, — сказал Джорджи, и его голосок был точной копией, колокольчиком, от которого у всех, кто его слышал, по спине бежали мурашки. — Пр-прости... — голос Билла дрогнул, в нем была вся боль мира. — Я просто хотел вернуть свой кораблик. Старая, заезженная пластинка их с братом диалога. Билл, на автомате, задал вопрос, от которого у него самого перехватило дыхание: — О-он был быстрым? — За ним не угнаться, — улыбнулся Джорджи, и в этой улыбке было что-то неестественное, слишком взрослое. И в этот миг, сквозь туман горя и вины, сознание Билла пронзила ледяная, ясная мысль. Сердце его разрывалось на части, но разум кричал правду. — Нет, — прошептал он. — Ты лжешь. Это была она. Мы с д-джорджи придумали это... вместе. «Быстрая, как т-ты»... Так мы ее звали. Ты... ты — не он. Лицо мальчика исказилось, на глазах выступили настоящие, соленые слезы. — Я хочу домой! К маме и папе! Мне страшно! И Билл, чувствуя, как что-то умирает в нем навсегда, ответил с неподдельной, страшной нежностью: — И я хочу этого... б-больше всего на свете. Но ты — не мой брат. Он поднял тяжелый пистолет, который одолжил у Майка. Рука, державшая оружие, не дрогнула ни на миллиметр. Выстрел грохнул, оглушительный и финальный, в этом подземном царстве. «Джорджи» отшатнулся, и тогда началось самое жуткое. Его тело затряслось в бешеных конвульсиях, кости хрустели и ломались, конечности вытягивались с противным, мокрым звуком. Детский плач перешел в тот самый, скрежещущий, многослойный хохот, который преследовал их в кошмарах. На месте брата, расправляя плечи, стоял Пеннивайз. Из дыры в его груди сочилась не кровь, а что-то черное и жирное. — Убей его! Добивай! — завопил Ричи, его голос сорвался в истерический визг. Билл, не колеблясь, выстрелил еще раз. Пуля вошла в горло клоуна. Тот лишь откинул голову и захохотал еще громче, прежде чем с отвратительным бульканьем выплюнуть расплющенный свинец на пол. Пеннивайз с ревом, в котором смешалась ярость и восторг, набросился на Билла. Но Беверли и Бен, движимые одним порывом, прыгнули ему на спину. К ним присоединились Ричи, Эдди, Майк и Стэн. Это была не атака, а отчаянный, хаотичный шквал рук, ног, криков. Они висели на нем, как псы на медведе, пытаясь повалить, удержать. Но сила Пеннивайза была чудовищной, не от мира сего. Он сбросил их всех одним мощным движением, словно стряхивая капли дождя. Они полетели в разные стороны, больно ударяясь о трубы и каменный пол. Его желтые, безумные глаза снова нашли Билла, стоящего с пустым пистолетом. Но прежде чем он сделал шаг, Челси, подобрав с пола длинный, острый обломок арматуры, с диким, исступленным криком, в котором была вся ее боль и ярость, запрыгнула ему на спину и изо всех сил всадила железку ему в разинутую пасть. Рев Пеннивайза был уже не скрипучим, а низким, животным, полным настоящей, физической боли и ярости. Он схватил ее, сдернул с себя и швырнул на землю с такой силой, что она, ударившись головой, откатилась и забилась в беззвучном кашле. Но он не остановился. В два огромных шага он был возле нее. Его огромная, белая рука с мертвенной хваткой сомкнулась на ее горле, и он приподнял ее, прижимая к своей холодной, пахнущей цирком и смертью груди, как охотник демонстрирует свою главную добычу. — Отпусти ее! — взмолилась Беверли, и в ее голосе слышались слезы. — Пожалуйста! — Нет, — проскрипел Пеннивайз, и его голос, искаженный железкой во рту, был ужасен. Кровь, черная и густая, сочилась по его подбородку. — Я ее заберу. И всех вас заберу. Буду лакомиться вашей плотью вечность! Сначала вашими телами, потом вашими душами! Он сделал театральную паузу, и в его глазах, полных безумия, вспыхнула дьявольская, разумная искра. Он сменил гнев на сладкое, вкрадчивое шипение. — Или... — он пропел это слово, как фокусник перед кульминацией трюка. — Я возьму только ее. Одну-единственную. А вас... я отпущу. Уйду на покой. И вы проживете долгую, счастливую жизнь. Женитесь, вырастите детей, состаритесь. Умрете в своих теплых кроватях, седыми и довольными. Выбор... за вами. Это предложение повисло в зловонном воздухе, ядовитое, невыносимое по своей тяжести. Неудачники замерли, шокированные до глубины души. Они смотрели на Челси, которая, задыхаясь, царапала своими маленькими руками его стальные пальцы, ее лицо начинало синеть. Они смотрели друг на друга, видя в глазах товарищей тот же ужас и то же немой вопрос. — Нет! Так нельзя! — крикнула Беверли, но в ее крике уже была нота отчаяния, а не отрицания. Билл, все еще сжимая в руке бесполезный пистолет, сделал шаг вперед. Его лицо было искажено болью и решимостью. — Забери меня. Это я н-начал эту в-войну. Она ни при чем. Отпусти ее. Пеннивайз медленно, с наслаждением покачал головой, не сводя с Челси голодного, почти любовного взгляда. —Нет. Только ее.