Тень Дерри

В то время как Челси и Пеннивайз вели свой странный танец в сюрреалистичных декорациях Тодэша, в старом шатре на окраине Дерри царила иная, не менее зловещая атмосфера. Воздух здесь был густым от запаха сушеных трав, но теперь к нему примешивался едкий, серничный дым, исходящий от черного камня, лежащего в центре низкого стола. Камень был испещрен трещинами, из которых сочился багровый, пульсирующий свет. Матушка Таши — или то, что от нее осталось — больше не была сгорбленной старухой. Она стояла прямой и высокой, ее фигура, облаченная в темные, струящиеся ткани, дышала силой. Лицо ее было молодым и прекрасным, смуглым, с острыми скулами и густыми, волнистыми волосами цвета воронова крыла, ниспадающими на плечи. Она напоминала вещую цыганку из старых легенд, но в ее глазах, холодных и безжалостных, не было ни капли мистики — лишь расчетливая, древняя ярость. И глаза эти были разными: один — темным, как беззвездная ночь, другой — бледно-молочным, словно затянутым льдом. Она удовлетворенно провела пальцами по поверхности черного камня, и трещины на мгновение вспыхнули ярче, издавв низкое, похожее на стон гудение. В шатер вошел Ларс. Его могучая фигура, прежде полная угрюмой силы, теперь казалась подобранной и почтительной. Он склонил голову. — Госпожа Матурин, все готово. Знаки на границах города активированы. Они ждут вашего сигнала. Он помолчал, тяжело дыша, прежде чем задать вопрос, который, видимо, жжет его изнутри. — Но... простите мою глупость... почему мы просто не захватили портал и не забрали Рубин Рэндалла, когда Пеннивайз уходил на покой? Зачем было ждать и... использовать детей? Молодая женщина, бывшая Матушкой Таши, медленно повернула к нему голову. Молочный глаз, казалось, смотрел сквозь него, в самую суть вещей, в то время как темный — буравил его насквозь. На ее губах играла тонкая, безрадостная улыбка. — Пеннивайз, — произнесла она, и ее голос был теперь низким и мелодичным, но от этого не менее страшным, — даже в своем астральном сне, крепко держит нити портала. Он — ненадежный, инфантильный и жадный щенок, но свою кость не отдаст никому. Он бы никогда не позволил мне приблизиться к Рубину. Она подошла к столу и жестом указала на камень, в глубине которого заплясали тени. — Но сейчас... сейчас с ним та самая муха, что сбивает с толку самого хитрого паука. Азур. Она отвлекает на себя все его внимание. Ларс нахмурился. — Но ведь демоны ненавидят Азуров. Он должен был разорвать ее при первой же встрече. — Не в этой ситуации, мой верный Ларс, — ее улыбка стала шире, обнажив идеально ровные, слишком белые зубы. — Азуры рождаются из пепла угасших светил, из мертвых огней. Это случается раз в тысячелетие. Их принято уничтожать, да. Челси — первая в своем роде за долгие века. А наш дорогой Пеннивайз... — она с наслаждением выдохнула его имя, — он и сам рожден из той же тьмы, что поглотила некогда погибшие звезды. Они — родственные души, хоть и стоят по разные стороны баррикады. Она скрестила руки на груди, глядя на пульсирующий камень, словно наблюдая за разворачивающимся внутри действом. — Азуры — эмпаты. Они не просто чувствуют, они... впитывают, искажают, отражают чувства. И чаще всего — выворачивают их наизнанку. Эту глупую девочку тянет к нему, как и его — к ней. Их «мертвые огни» будут притягиваться все сильнее, сплетаться в один клубок. Это запутает Пеннивайза, который за всю свою долгую жизнь знал лишь один простой импульс — голод. Он не готов к симпатии. Не готов к тому, что его собственная, древняя тьма отзовется на чужой, столь же древний свет. Ларс кивнул, но в его глазах читалась новая тень сомнения. — Тогда, может, простите... зачем вы ей солгали? Зачем рассказали эту выдумку о том, что он был человеком? К чему была вся эта сказка про Роберта Грея и сделку с демонами? На сей раз улыбка Матурин стала по-настоящему широкой и ядовитой, полной холодного, циничного торжества. — Ах, Ларс, — прошептала она. — Люди такие невероятно сентиментальные существа. Их разум ищет оправдания даже для самого чудовищного зла. Не забывай, этот клоун-недоумок забрал у нее сестру. Обычная, здоровая ненависть и жажда мести — вот что она должна была чувствовать. Но мне нужно было не это. Она подошла к самому краю стола, опершись на него длинными пальцами. — Мне нужно было, чтобы она привязалась к нему. Чтобы ее потянуло к нему вопреки всему. А для этого ей нужно было думать, что он — не монстр. Что под маской скрывается несчастная жертва обстоятельств, пленник проклятия, который тоже страдал и тоже был когда-то человечен! Жалость, сострадание, желание «спасти»... О, это куда более прочные цепи, чем простая ненависть. Ненависть можно перебороть. А вот жалость... она размягчает душу, делает ее уязвимой. И для его тьмы, и для нашего плана. Ларс замер, и на его грубом лице медленно проступило понимание, смешанное с леденящим душу восхищением. — Это... это гениально, госпожа, — выдохнул он. — Вы подменили ее ненависть на пагубную жалость. — Именно, — беззвучно скользнула она к камню. — И пока ее свет будет размягчать его, ослеплять, сбивать с толку... мы исполним то, о чем мечтал мой сын. Мы откроем врата. И на этот раз ничто не сможет нас остановить. Ни демон, отвлеченный своим отражением-антиподом... ни Азур, чье сердце отравлено ложной надеждой на его спасение. **** Тишина, воцарившаяся в логове после исчезновения Челси и Пеннивайза, была не просто отсутствием звука. Она была живой, тяжелой, вязкой, как смола. Ее давило на барабанные перепонки, заставляя слышать собственное бешено колотящееся сердце. Лишь мерный, леденящий душу шелест нарушал ее — тихий скрип сотен коконов, медленно раскачивающихся под потолком, словно спелые, чудовищные плоды на древе смерти. Воздух был густым и сладковато-приторным, пахнущим разложением, пылью и застывшим детским страхом. Неудачники стояли в самом центре этого ада, парализованные, не в силах оторвать взгляд от зияющей черноты колодца. Один момент — отчаянный крик Челси, ее фигура, вцепившаяся в Пеннивайза. Следующий — ослепительная вспышка, беззвучный взрыв тьмы, которая поглотила их обоих и тут же схлопнулась, оставив после себя лишь обычную, заваленную хламом дыру в полу. От них не осталось ничего. Ни клочка одежды, ни звука. — Челси... — имя сорвалось с губ Бена болезненным выдохом. Он сделал шаг к краю, его рука непроизвольно протянулась в пустоту. — Нет... Беверли схватила его за локоть, ее пальцы впились в его кожу. — Ее там нет, Бен, — прошептала она, и голос ее дрожал. Слезы, которые она так долго сдерживала, наконец потекли по ее грязным щекам, оставляя чистые полосы. — Она... она прыгнула за ним. Она его туда столкнула. — Она пожертвовала собой, — голос Ричи был непривычно тихим и плоским, без единой шутки, без сарказма. В его широко раскрытых глазах читался шок. — Чтоб... чтоб спасти нас. Чтобы дать нам время убежать. Они стояли, не в силах сдвинуться с места, глядя на пустоту, поглотившую их подругу. Их взгляды блуждали по летающим телам, этим загипнотизированным, медленно угасающим душам. И тогда Билл замер. Его дыхание перехватило, лицо вытянулось. — Д-джорджи... — это было не слово, а стон, полный такой первобытной боли, что все невольно обернулись. Среди коконов, чуть ниже других, покачивался его младший брат. Желтый дождевик был ярок, как ядовитый цветок, на фоне серой паутины. Лицо мальчика было спокойным, почти умиротворенным, глаза закрыты, будто он просто спал. — Помогите мне! — крикнул Билл, и его голос сорвался на истерику, эхом раскатившись по пещере. Он рванулся вперед, спотыкаясь о разбросанные кости. — ДЖОРДЖИ! Бен и Эдди, преодолевая волну отвращения, подставили спины. Билл, карабкаясь по ним, дрожащими, окровавленными руками дотянулся до безжизненного тела брата, пытаясь сдернуть липкие, упругие нити. Но тело Джорджи было холодным и одеревеневшим, как у большой куклы. Оно не дышало. — Джорджи! Проснись! Брат, пожалуйста, проснись! — умолял Билл, тряся его, гладя по щеке. Но щека была холодной, как мрамор. Майк, бледный как полотно, подошел ближе. Его лицо было маской скорби. Он осторожно, почти благоговейно, прикоснулся к запястью мальчика, потом к шее, ища пульс, которого не могло быть. — Билл... — его голос был безжалостно тихим, но в тишине логова он прозвучал как выстрел. — Он... он не в трансе. Он мертв. Уже давно. Он... он просто не разложился. Это место... оно сохраняет их. Билл издал звук, похожий на сдавленный вой раненого зверя, и рухнул на колени, прижимая к себе безжизненное тело брата. Его плечи тряслись от беззвучных рыданий. Он повторял одно слово: «Нет... нет... нет...» — снова и снова, пока оно не потеряло всякий смысл. Пока Билл оплакивал свою потерю, Беверли и Бен, стараясь не смотреть на эту душераздирающую сцену, силясь отогнать собственные слезы, изучали других пленников. — Смотри, — тихо сказал Бен, указывая на девочку лет десяти. — Ее грудь... она поднимается. Она дышит. Не все здесь... не все мертвы. Беверли кивнула, с трудом глотая комок в горле. Ее взгляд, полный отчаяния, упал на колодец. И тогда она заметила. На самом дне, в черной, влажной грязи, что-то слабо блеснуло, поймав отсвет тусклого, фосфоресцирующего света. — Там... там что-то есть, — сказала она, ее голос был хриплым. Они с Беном, превозмогая страх и омерзение, уселись на корточки у края и начали разгребать влажную, холодную землю руками. Пальцы Бена наткнулись на что-то твердое и гладкое. — Есть! — он попытался поддеть предмет, но с шипением отдернул руку, словно от пламени. — Черт! Горячо! — пробормотал он, смотря на покрасневшую кожу на кончиках пальцев. Беверли осторожно протянула руку. Ее пальцы сомкнулись вокруг предмета. Это был простой, грубый кожаный шнурок, на котором висел кулон — крупный, необработанный рубин. Камень был темным, почти черным, как запекшаяся кровь, но глубоко внутри него плясали и переливались багровые искры, словно тлеющие угли. На удивление, в ее руке он был прохладным. — Матушка Таша... — вспомнила Беверли, сжимая кулон в ладони. — Она говорила про артефакт... Рубин. Она сказала, что он «полезен» и «нужен», но... не сказала зачем. Ни слова. — Может, это оружие? — предположил Эдди, с надеждой глядя на камень. — Против него? То, что может его уничтожить? — Или ключ, — задумчиво добавил Майк. — Ключ к чему-то. Но к чему?.. Лучше мы его возьмем. На всякий случай. Пока не поймем, что с ним делать. Беверли молча надела шнурок на шею, спрятав холодный камень под воротник рубашки. Он лежал на ее коже, безжизненный и тяжелый, как камень на сердце. **** Прошло больше недели. Дерри, словно рана, пытался затянуться, вернуться к своей унылой, сонной нормальности. Но шрам оставался свежим и болезненным. Неудачники, опустошенные и измотанные до предела, разошлись по домам, пытаясь притвориться, что кошмар позади. Но тень потерь витала над ними, невидимым, но ощутимым грузом. Родители Челси подали заявление о пропаже. Сначала была надежда. Потом — страх. Когда дни превратились в неделю, а затем и во вторую, у миссис Саммерс началась истерика, от которой закладывало уши. — Вторая дочь! — рыдала она, не в силах смириться, вцепившись в пиджак ничего не понимающего офицера. Ее лицо было искажено гримасой невыносимой боли. — Сначала Британи, теперь Челси! Это проклятие! Этот город... он пожирает моих детей! Они требовали от полиции действий, их горе и ярость быстро нашли себе цель. Генри Боуэрс. Его нашли одного в опустевшем участке, на его майке — четкие, засохшие пятна крови Челси. Улик было более чем достаточно. Улика была у всех на виду. Сам Генри, словно зомби, не оказывал сопротивления. Он сидел на холодном полу камеры, уставившись в бетонную стену, не видя ничего. Он не отвечал на вопросы, не реагировал на окрики, будто его душа ушла вслед за теми, кого он преследовал. Два дня в камере предварительного заключения превратились в ад — сокамерники, узнав о «девчонке, которую он зарезал», жестоко, с тупой яростью избили его. Вскоре его, сломленного, молчаливого и с пустым взглядом, перевели в психиатрическую лечебницу строгого режима. Дело считали практически закрытым. Удобный виновник был найден. А в доме на Нейбол-стрит, в непроглядной темноте подвала, сотни тел все так же медленно покачивались в такт невидимому ветру, храня свою жуткую, невысказанную тайну. И холодный рубин на шее Беверли Марш иногда, в полной ночной тишине ее комнаты, испускал едва заметный, багровый отсвет, словно дремлющее сердце древнего зла, ждущее своего часа. **** Бен Ханлон ехал на велосипеде по знакомому маршруту, который стал для него дорогой скорби. Его руки сами поворачивали руль в сторону Нейбол-стрит, будто рана сама тянула его к месту, где она была нанесена. Он не заходил внутрь — не мог. Он просто останавливался напротив и смотрел на покосившийся фасад, чувствуя, как в груди затягивается тугая, ноющая пустота. Челси. Она была к нему добра. В отличие от большинства, она никогда не смеялась над его полнотой или любовью к истории. Она слушала его, и в ее голубых глазах не было насмешки, а лишь искренний интерес. И теперь ее не было. Он горевал не только о погибшей подруге, но и о том единственном человеке, чье присутствие делало его невидимым существом — Бена Ханлона — видимым и значимым. С Беверли они практически не общались. Тот порыв, что толкал его к ней в самые страшные моменты, угас, сменившись горьким пониманием. Когда кошмар закончился, он собрался с духом, чтобы подойти, наконец, признаться в чувствах, сказать, что готов ради нее на все. Но Беверли была вся погружена в Билла. Его потеря была свежа и мучительна. Сначала — ложная надежда, что Джорджи жив, заточен в логове. Потом — страшная уверенность, когда он держал его холодное, безжизненное тело в руках. Беверли, у которой самой отец попал в больницу после того самого случая, стала его опорой, его якорем. И Бен видел, как она смотрела на Билла — с жалостью, с заботой, с чем-то большим, чем просто дружба. И он отступал, снова становясь невидимкой, уходя бродить к тому проклятому дому. В один из таких дней, когда осенний ветер гонял по улице оранжевые листья, он увидел знакомую фигуру. Это был Майк, он стоял недалеко от дома, его лицо было озабоченным. — Бен, — кивнул Майк, его взгляд был прикован к дому. — Я не могу отделаться от мысли. Тела... они остались. Они не исчезли вместе с Ним. Разве не должно было все рухнуть? Меня что-то беспокоит. Кажется, мы что-то упустили. — Я тоже... не могу просто так забыть, — тихо ответил Бен. Они осторожно подошли ближе, намереваясь просто посмотреть, и замерли. Возле дома, скрываясь в тени деревьев, стояли люди. Не горожане. Индейцы из того самого поселения. Ларс и еще несколько мужчин. Они не суетились, а просто стояли, наблюдая за домом с тем же недвижным вниманием, с каким хищник следит за норой. — Что они здесь делают? — прошептал Бен, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Ничего хорошего, — хмуро ответил Майк, доставая свой старый телефон. — Собираем всех. Спустя час, подъехали остальные. Ричи вылез из машины с обычной ухмылкой, но она быстро сползла с его лица, когда он увидел «стражу». — О, великолепно. Наши любимые молчуны с топорами. Скучали по нам, ребята? Беверли и Билл приехали вместе. Билл выглядел бледным и потрепаным, но в его глазах горел огонек тревоги. Беверли сразу подошла к ним, ее взгляд скользнул по Бену, но не задержался. Она смотрела на индейцев. Их заметили. Ларс что-то сказал своим людям, и те расступились. Из-за них, опираясь на посох, вышла знакомая фигура. Матушка Таши. Та самая, старенькая и морщинистая, с добрыми, но усталыми глазами. Ничего не изменилось. — Дети мои, — ее хриплый голос прозвучал с привычной, почти бабушкиной теплотой. — Я рада, что вы все целы и невредимы. Мы волновались. — Зачем вы здесь? — спросила Беверли, ее голос был твердым, но в нем не было прежней враждебности при виде старухи. — Помочь, дитя, помочь, — вздохнула Матушка Таши, покачивая головой. Ее взгляд с грустью скользнул по дому. — Чтобы завершить начатое. Это место... оно все еще пропитано злом. Оно все еще притягивает недоброе. Мы должны провести обряд. Очистить землю. Чтобы души погибших, наконец, обрели покой... и чтобы ваши друзья нашли дорогу домой. — Помочь? — на этот раз вперед выступил Билл. Его голос был тихим, но твердым. — К-когда мы все уже с-сделали? Когда мы уже заплатили за это? — Он сжал кулаки, вспоминая тело Джорджи. — С-странная у вас помощь. Она всегда п-приходит пос-ле того, как все закончилось. Старуха опустила голову, словно принимая укор. — Я понимаю вашу боль, Билл. Понимаю ваше недоверие. Но иногда зло уходит не до конца. Оно, как сорняк, пускает корни глубоко в землю. Мы пришли вырвать эти корни. Чтобы ваш город, наконец, вздохнул свободно. Чтобы вам больше не приходилось сюда возвращаться. Позвольте нам сделать это. Для вас. Для всех детей Дерри. Она смотрела на них умоляющим взглядом, и в ее старческих глазах стояла такая неподдельная скорбь и забота, что даже у Ричи пропало желание язвить. Ей нужно было, чтобы они ушли. Чтобы они не видели, что будет происходить дальше. И ее маска была идеальной. Уговоры Матушки Таши звучали так искренне, ее старческое лицо выражало такую чистую заботу, что даже у Билла дрогнуло сердце. Они сделали вид, что согласились, что уходят и доверяют ей завершить очищение. — Ладно, — Ричи выдохнул слово на полпути между облегчением и капитуляцией. Он провел рукой по лицу, оставляя грязные полосы на и без того запыленной коже. — Похоже, карнавал закрылся. Всем спасибо, все свободны. Может, теперь этот чертов город даст нам поспать хоть одну ночь без того, чтобы из-под кровати на нас выпрыгивало нечто в парике. Он уже собирался разворачиваться, но Майк стоял недвижимо, как столб. — Нет, — произнес он, и в его тихом голосе была сталь. Он смотрел туда, где скрылся дом, его взгляд, привыкший выуживать правду из старых фотографий, теперь бурил темноту. — Она нас просто сплавила, как будто что-то скрывает. — Он п-прав, — голос Билла был низким и ровным, в нем не осталось ни тени прежней неуверенности, лишь выжженная большим горем решимость. — Я не уйду. Не теперь. Я должен видеть. Мы всем этим заплатили. Джорджи... Челси... — Он не договорил, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Бен молча кивнул, его взгляд искал поддержки у Беверли, но та стояла чуть поодаль. Она не смотрела на дом, ее взгляд был устремлен внутрь себя. Пальцы нервно теребили воротник застиранной рубашки, будто он внезапно стал ей тесен и мешал дышать. Она казалась потерянной и испуганной, отрезанной от всех невидимой стеной тревоги. **** Когда ночь окончательно вступила в свои права, они, как стая призраков, потянулись обратно. Их шаги по спящим улицам были крадущимися, каждый хруст ветки под ногой заставлял вздрагивать и замирать. Заброшенный дом напротив встретил их запахом плесени, пыли и чужого отчаяния. Они устроились в гостиной, заваленной хламом, у большого разбитого окна, из которого открывался идеальный, как на ладони, вид на проклятый особняк. То, что они увидели, не имело ничего общего с обещанным «очищением». Это была работа. Тяжелая, молчаливая, лишенная всякой святости. Ларс и другие мужчины, сбросив налет первобытной таинственности, оказались обычными грузчиками, только грузили они не мебель, а какие-то неуклюжие, темные ящики, которые с глухим стуком исчезали в кузове грузовика с потушенными фарами. Никаких ритуальных костров, никаких завываний. Только скупые команды, отданные шепотом, да скрип половиц под тяжелыми ботинками. А в центре этого немого спектакля, словно дирижер, стояла Матушка Таши. Но ее привычная сгорбленная поза сменилась на прямую, почти военную выправку. Она не молилась, а изучала дом, ее голова была слегка откинута, будто она прислушивалась к звукам, недоступным другим. И тут Беверли вздрогнула всем телом, словно от удара током. Сдавленный, болезненный звук вырвался из ее горла. — Ай! Горит! Бен, сидевший рядом в пыльной темноте, тут же обернулся, его сердце упало. — Беверли? Что? Что горит? — его голос сорвался на испуганный шепот. Она не отвечала, тыча пальцем в собственную грудь, глаза ее были широко раскрыты от шока и боли. Дрожащей рукой она вытащила из-под рубашки кожаный шнурок. И все увидели. Рубин. Он больше не был просто темным, безжизненным камнем. Он светился. Тусклым, неровным, ядовито-багровым светом, который пульсировал в такт какому-то невидимому, тревожному ритму. Свет был настолько неестественным, что казалось, он не освещает комнату, а, наоборот, поглощает ее скудный ночной свет, делая тьму вокруг еще гуще и плотнее. И от камня исходил едва уловимый, но противный сухой треск, словно ломались крошечные косточки. — Что, черт возьми, с этой штукой? — Эдди отполз на полметра, прижимаясь спиной к холодной стене. Его лицо исказилось от паники. — Выбрось ее, Бев! Выбрось сейчас же! — Я не могу! — ее голос был полон слез и отчаяния. Она сжала камень в кулаке, пытаясь спрятать его, скрыть этот жуткий свет. Но багровое свечение пробивалось сквозь сомкнутые пальцы, окрашивая ее руку в зловещие, инопланетные тона и отбрасывая на запыленные стены безумные, пляшущие тени, которые казались живее и реальнее, чем они сами. — Он... он печет! Как тогда, у колодца! И этот треск... он прямо в голове! Майк, не отрывая пристального взгляда от светящегося камня, медленно перевел его на фигуру во дворе. — Он что... реагирует на них? — пробормотал он, больше самому себе. — На то, что они делают? В этот самый момент Матушка Таши на улице замерла. Ее голова резко, с неожиданной для старухи змеиной быстротой, повернулась, и ее взгляд уставился прямо в черный провал их окна. Они все разом почувствовали это — физическое ощущение взгляда. Острого, пронизывающего, будто тонкое лезвие прошло сквозь стены и расстояние и уперлось прямо в них. Ее лицо было скрыто тенью, но они всем существом ощутили, как ее мнимая доброжелательность испарилась, сменившись на живой, хищный, до жути осознанный интерес. Она что-то учуяла. И тогда мир вокруг них взорвался тишиной. Это было не похоже ни на землетрясение, ни на гром. Это была сама ткань реальности, которая на мгновение порвалась. Воздух в комнате внезапно затрепетал, замерцал, как над раскаленным асфальтом в знойный день. Очертания разбросанного по полу хлама поплыли, потеряли четкость. И прямо на голой, обшарпанной стене напротив, будто проявленная на фотобумаге в луже проявителя, на секунду возникло и тут же рассыпалось в прах чье-то незнакомое лицо. Искаженное до неузнаваемости чистым, немым ужасом, с широко раскрытыми, ничего не видящими глазами и беззвучно кричащим ртом. Оно не было призраком. Оно было воспоминанием, вшитым в саму стену, и сейчас это воспоминание на миг ожило. Одновременно с этим, издалека, со стороны центра города, донесся оглушительный, разрывающий душу визг тормозов, который тут же перешел в глухой, утробный, кошмарный удар. И затем — наступила абсолютная, мертвенная тишина. Ни криков о помощи, ни воя сирен. Ничего. Будто этот звук пришел из другого измерения, щель в которое тут же захлопнулась. В комнате повисла гробовая, оглушенная тишина, нарушаемая лишь судорожными всхлипами Беверли и ядовитым треском рубина. — Ч... что это было? — прошептал Стэн. Он сидел, вжавшись в стену, его лицо было белым как мел, а губы беззвучно шевелились. — Вы это... видели? На стене? И этот звук... вы слышали? Все молчали, парализованные. Их мозги, и без того перегруженные за последние недели, теперь окончательно отказались работать. Светящийся, трещащий камень. Странная, необъяснимая работа во дворе. Дрожь в самом воздухе. Чужой ужас, проступивший на стене. Дикий, ниоткуда взявшийся и в никуда ушедший звук аварии. Ничто не складывалось в картину. Была лишь какофония безумия. — Это... это они, да? — Ричи ткнул пальцем в сторону окна, его голос был сиплым. — Это из-за того, что они там колдуют? Что они, черт возьми, делают? — Д-должно быть... — Билл с трудом оторвал взгляд от окна и посмотрел на своих друзей. Его лицо было маской растерянности и ужаса. — Но что? Что они делают? Что это за... за тряска? И этот звук? Откуда? И тут рубин на шее Беверли, словно в ответ на их немые вопросы, вспыхнул с новой, ослепительной силой. Багровый свет, яростный и слепящий, залил всю комнату, выхватив из тьмы их перекошенные от страха лица. И в тот же миг Беверли вскрикнула — на этот раз от острой, жгучей боли, будто раскаленная игла вошла ей прямо в грудь. Они сидели в пыльной, холодной темноте, ослепленные непонятным светом, оглушенные непонятными звуками, с болью, пылающей на шее у одной из них, и с леденящим душу, животным ужасом в сердце. Они не понимали ровным счетом ничего. Они были просто кучкой детей, застигнутых в ловушке непонятного, нарастающего кошмара, хаоса, у которого не было ни имени, ни объяснения, ни конца.