Тень Дерри

Челси Саммерс, сколько себя помнила, всегда представляла свое семнадцатилетие иначе. Не в качестве одинокого пленника, ожидающего своего конца на краю реальности, в мире, чьи законы были ей непонятны и враждебны. Воздух в ее комнате, которую Пеннивайз любезно выделил, был неподвижным и прохладным, пахнущим озоном и пылью далеких звезд. За окном, вместо привычного неба Мэна, клубились туманности цвета сиреневого вина, а на горизонте, как гвоздь, вбитый в плоть мироздания, стояла Темная Башня. Она не знала, что творится в Дерри. Как отреагировали родители на ее исчезновение? Считали ли ее мертвой, как Британи? Смогли ли Неудачники выбраться из того ада? Гложущее чувство собственной бесполезности было хуже любого страха. Все ее жертвы, весь ее ужас — всё оказалось напрасным. Она не остановила Пеннивайза, а лишь доставила его домой, в Тодэш. И худшее открытие — что «матушка Таши» была не хранительницей древних знаний, а Матурин, существом того же порядка, что и он, только с куда более коварными планами. Четыре дня. Четыре дня одиночества в этом сюрреалистичном доме, чьи стены иногда пели тихим хором забытых голосов. Пеннивайз стал призраком. Он появлялся, лишь когда она спала; она слышала его шаги, чувствовала его присутствие, как смену атмосферного давления, но он не показывался. С одной стороны, это было облегчением. С другой — изоляция в этом безумном мире грозила свести с ума быстрее, чем любая клоунская ухмылка. И вот наступило утро. Ее семнадцатый день рождения. Она лежала и представляла себе альтернативную реальность. Вкусный шоколадный торт с миндалем и ванильным сиропом. Родители, входящие в ее комнату с этим тортом, напевая дурацкую, такую любимую песенку. Она задувала бы свечи и загадывала желание — самое сокровенное, о счастье. Потом нарядное платье, готовка с мамой, пикник с друзьями... Николь с ее вечными, порой безвкусными, но подаренными от всего сердца подарками. И самое главное — маленькая, теплая ручка Британи в ее руке. Этого никогда не будет. Она предала последнее обещание, данное Николь: «Вернись живой». Горечь и ярость, копившиеся все эти дни, подступили к горлу комом. Челси сжала кулаки, ее ногти впились в ладони, и она закричала. Это был не крик страха, а крик абсолютной, бессильной ярости, отчаяния и боли. Звук, казалось, был таким плотным и острым, что заставил задрожать стены ее комнаты, а за окном на миг дрогнули очертания далеких, непостижимых структур Тодэша. Со злостью она швырнула в окно первый попавшийся под руку предмет — тяжелую, хрустальную сферу, стоявшую на тумбочке. Окно, конечно, не разбилось — оно лишь рябью поглотило снаряд, — но жест принес сомнительное облегчение. И тут ее взгляд прилип к Башне. Обычно она просто стояла, темная и безмолвная. Сейчас же от нее исходила едва заметная вибрация, которую Челси чувствовала не ушами, а костями, самой душой. Башня словно гудела, как гигантский трансформатор, и из ее вершины в небо бил тонкий, прерывистый луч багрового света. Тревога, дикая и иррациональная, сжала ее сердце. Она чувствовала какую-то связь с этим местом, будто невидимая нить тянулась от нее к этому черному шпилю. Или она уже сходила с ума от одиночества? Ей нужно было общение. Любое. Иначе она в самом деле начнет крушить все вокруг. Ее злость на Пеннивайза, который держал ее здесь и даже не удостаивал присутствием, вспыхнула с новой силой. Она прошла на кухню, с удивлением отмечая, что дом за эти дни стал больше походить на уютное человеческое жилище. Стены приобрели текстуру дерева, появился запах кофе и свежей выпечки. Она не реагировала, но комфортнее определенно стало. И тогда она увидела его. На столе стоял огромный, идеальный шоколадный торт, покрытый фисташковой крошкой и узорами из ванильного сиропа. На нем горели семнадцать свечей, а белой глазурью было выведено: «С Днем Рождения, Десертик». Мило? Нет. Жутко. Это была либо изощренная насмешка, либо часть какой-то непонятной ей игры. Но свечи горели, приглашая. Она медленно подошла. — Ну, черт возьми, — тихо прошептала она. — С днем рождения, Челси Саммерс. И задула свечи. Дымок тонкой струйкой пополз к окну. И тут она заметила их. Две маленькие, салатовые головы с огромными, как у сов, глазами и ушами, робко выглядывали из-за подоконника. Они перешептывались и тихо хихикали, наблюдая за ней с нескрываемым любопытством. Увидев, что она их заметила, они с испуганным писком шмыгнули вниз. Челси отшатнулась, ожидая атаки, но вокруг воцарилась тишина. Ее кто-то... боялся? Серьезно? Любопытство пересилило страх. Сидеть в четырех стенах было невыносимо. Пренебрегая негласным запретом Пеннивайза, она вышла наружу. Существа, похожие на помесь эльфа и головастика, с большими головами и щуплыми тельцами, столпились у края леса. Увидев ее, они с визгом бросились наутек. — Эй! Стойте! — крикнула она, пускаясь за ними в погоню. — Я не хочу вас обидеть! Она вбежала в чащу, но быстро потеряла их из виду. Запыхавшись, она остановилась, оглядывая сюрреалистичный пейзаж. Деревья с корой, переливающейся, как перламутр, светящиеся грибы, издававшие тихую, мелодичную трель, и розовый ручей, воды которого были густыми, как сироп, и пахли клубникой и металлом. Одно из существ сидело на камне у воды, наблюдая за ней. Осторожно подойдя, Челси протянула руку, чтобы коснуться необычной воды. Но в тот же миг салатовый человечек прыгнул ей на руку, отчаянно цепляясь тонкими пальчиками. — Эй! — воскликнула она, но не стала его стряхивать. Он не кусался, а лишь урчал, словно пытаясь ее о чем-то предупредить. Существо, почувствовав, что ей не угрожает опасность, обнюхало ее кожу, а затем, мурлыча, прижалось к ее ладони. Из-за кустов выглянули другие, их большие глаза выражали смесь страха и любопытства. Челси, улыбнувшись, погладила первого по голове. Тот зажмурился от удовольствия. Вскоре к ней подобрались и остальные, окружая ее тихим, урчащим хором. Впервые за долгие дни она рассмеялась по-настоящему. — Какие вы милые! — Неожиданно, — раздался знакомый, низкий голос, в котором смешались бархат и скрип несмазанных шестеренок. — А в вашем мире они бы с удовольствием полакомились человеческой плотью. Особенно такой... свежей и ароматной. Челси не обернулась, продолжая гладить урчащих созданий. Она чувствовала его присутствие спиной — холодную пустоту, которая возникала в пространстве, когда он был рядом. — Ты как всегда мило напоминаешь мне о моем месте в твоей пищевой цепочке, — холодно парировала она, глядя на существо, тревшегося о ее пальцы. Пеннивайз стоял в своем человеческом обличье — темные джинсы, черная футболка, простые кроссовки. Он исполнил ее невысказанную просьбу, и она мысленно поблагодарила его за это маленькое, но важное одолжение. Лишь глаза — янтарные, как у древнего хищника, с вертикальными зрачками, — выдавали в нем нечто иное, бесконечно старое и чужое. — Если еще пару лет тут пробудешь, станешь тузлой, — заметил он, присаживаясь рядом на корточки с грацией большой кошки. Его движения были слишком плавными, слишком экономными для человека. — Так отправь меня домой, в чем проблема? — она наконец посмотрела на него, впиваясь взглядом в его слишком-правильные черты лица. — Хах, и пропустить все веселье? — он ухмыльнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок, слишком идеальных, чтобы быть настоящими. — Я только начинаю привыкать к компании. Она такая... питательная. Маленькие эльфы с радостным визгом окружили его, забыв о своей осторожности. Он достал из кармана кусок темно-красного, сочного мяса и стал подбрасывать им, как дрессировщик в цирке. Они с жадностью ловили и жевали угощение, издавая довольные щелкающие звуки. Челси невольно напряглась, ее улыбка исчезла. — Расслабься, Сияющая. Это не человек, — безразлично бросил он, даже не глядя на нее, словно читая ее самые потаенные мысли. — Я слишком жадный, чтобы делиться своим главным деликатесом. Это плоть зверя с пятого уровня Тодэша. Вкус напоминает тухлую рыбу с нотками бензина. Восхитительно. Челси выдохнула, чувствуя, как спадает напряжение в плечах. — Я... рада. Хотя твои кулинарные предпочтения повергают в ужас. Спасибо за торт, кстати. — Оу, всегда рад порадовать мой самый вкусный десерт! — он сладко улыбнулся, и на мгновение его зубы показались ей слишком белыми и острыми. — Надеюсь, вкус тебя не разочаровал? Повар старался. — Эм... когда-нибудь я привыкну к твоим... комплиментам, — она покачала головой, чувствуя, как краснеет от смеси злости и смущения. — Кто они? — Клорки. В вашем мире их видели всего раз, приняли за гоблинов, и это переросло в довольно забавный фольклор. Платоядные. Живут тут столетиями. Поэтому я и удивился, что не приняли тебя за обед. Видимо, твое Сияние их... гипнотизирует. Или привлекает. Как мотыльков на огонь. — Так то и ты меня пока не съел, — парировала она, поднимаясь с земли и отряхивая колени. — Вот именно, пока. — Его улыбка стала шире, почти до ушей. В его глазах заплясали знакомые чертики безумия и азарта. — Что ж, раз уж ты не собираешься сидеть в своей позолоченной клетке, пройдемся. Покажу тебе владения, которые однажды могут стать твоей могилой. Или домом. Смотря как повезет. Он не спрашивал. Его пальцы сомкнулись вокруг ее запястья — не грубо, но и не нежно. Хватка была стальной, не оставляющей пространства для споров. Знакомый разряд, смесь страха и того самого, ненавистного ей влечения, прошел по ее коже, вызвав предательское тепло внизу живота. Она не подала виду, позволив вести себя за собой, но ее сердце бешено заколотилось в груди. Пейзажи Тодэша сменяли друг друга, как кадры на сломанной кинопленке. Они шли по полю гигантских, поющих цветов, чьи лепестки, переливаясь всеми цветами радуги, меняли оттенок в такт ее дыханию. Прошли через лес из черных кристаллов, в гранях которых отражались искаженные, плачущие версии их самих. Видели вдали стаи существ, похожих на летучих мышей с кожей цвета заката, которые парили в багровом небе, не маша крыльями, словно их несли сами волны пространства-времени. Воздух то гудел низким, угрожающим гудением, от которого дрожали кости, то становился звеняще-тихим, и в этой тишине слышалось лишь биение ее собственного испуганного сердца. Наконец он отпустил ее руку. К своему ужасу, вместо облегчения, она почувствовала пустоту и странную, щемящую тоску. Этот страх перед собственными чувствами был, пожалуй, сильнее страха перед ним самим. — Расскажи мне об этом месте, — попросила она, чтобы заглушить внутреннюю бурю. Голос прозвучал хрипло. — Раз уж я тут, по твоей милости, живу. — Что именно тебя интересует, Десертик? — он шел рядом, его руки были засунуты в карманы, взгляд скользил по сюрреалистичным пейзажам с видом собственника. — Ну, знаешь... я бы сказала «всё». Но ты не расскажешь. — Она вздохнула. — Хотя бы о том, сколько таких, как ты? Демонов? Сущностей? — О, очень много. Больше, чем звезд на небе твоего родного захолустья. Мы — темная материя вселенной. Ее антипод. — И часто вы появляетесь в моем мире? — Нет. Канувшие миры и цивилизации — наше привычное меню. Твой мир... мал, но сочен. Я — один из нескольких, кому выпала честь время от времени наведываться в Дерри. Остальные предпочитают более... экзотические кухни. — Как ты появился? — рискнула она задать главный вопрос, глядя на его профиль. Пеннивайз замедлил шаг и повернул к ней голову. В его янтарных глазах вспыхнул тот самый дьявольский огонек, смесь развлечения и угрозы. — Ты вроде хотела спросить об этом месте, а все еще пытаешься разузнать обо мне, — он ухмыльнулся. — Настойчивость — похвальное качество. Обычно я вырываю его вместе с горлом. — Просто я с тобой живу. Точнее, у тебя в плену, — поправила она его, поднимая подбородок. — А еще пока что только с тобой и общаюсь. Ну, а еще ты монстр, которого стоит убить, и было бы полезно узнать, как ты появился. Мало ли, тем же путем и сдохнешь? Пеннивайз рассмеялся — громко, искренне, и его смех, многоголосый и эхом отражающийся от кристаллических деревьев, заставил содрогнуться даже воздух. — Очаровательная логика! В моем появлении нет ответа на твой вопрос, десертик. Это все равно что спросить у океана, как он стал мокрым. — Тогда тебе нечего бояться, если это такая банальность. — А я и не помню. Челси с искренним удивлением взглянула на него, приподняв бровь. — Серьезно? Ты, древнее всезнающее существо, не помнишь своего рождения? — Это было миллионы лет назад. Тебя, твоего вида, даже в планах вселенной не было. Я то время слабо помню. Сознание было другим... смутным, как сон. Но прекрасно помню, когда появились первые люди. — Он остановился и повернулся к ней, его лицо осветилось странной, почти ностальгической улыбкой. — Первобытные. С каменными топорами и страхом в глазах. — И как? Они по-другому воспринимали твой облик? — Именно. Я тогда плохо соображал, во что мне превращаться, чтобы пугать эффективнее. Поэтому это были огромные пауки, саблезубые тигры, тени в пещерах. Люди тогда меня не боялись так, как вы сейчас. Они... обожествляли. Каждые 27 лет они приносили мне в жертву десяток самых слабых или провинившихся соплеменников. Я насыщался их страхом и плотью и уходил в спячку. Все были довольны. Это был... симбиоз. — Это ужасно, — прошептала она, чувствуя, как по коже бегут мурашки. — Это почему же? — он искренне, по-детски нахмурился, его брови поползли вверх. — Это была естественная часть порядка вещей. Я — хищник. Они — добыча. Все просто. — Ты воспринимаешь людей просто как скот. Как расходный материал. — А это говорит человек, который с удовольствием ест свинину или говядину, выращенную в специальных загонах, откормленную для убоя. Скот, как ты так метко выразилась. — Его голос стал тише, но в нем появилась стальная нить. — Разница лишь в том, что я знаю меру и делаю это лишь от голода, по расписанию, данному мне самой природой. А вы, люди, уничтожаете свой вид и свою планету с таким сладострастием, с такой изобретательной жестокостью, что мне остается лишь завидовать. Моему пробуждению чаще всего способствует именно ваша собственная, немыслимая жестокость друг к другу. Я ее чувствую, этот ядовитый, сладкий запах ненависти и страха. Он будит меня лучше любого будильника. Так что еще вопрос, кто из нас большее чудовище. — Он сделал паузу, и его улыбка стала широкой, голодной и окончательно нечеловеческой, обнажая ряд идеально острых зубов. — Хотя нет. Я — самое страшное, что вы когда-либо видели. Самое древнее и самое голодное. В этом я не сомневаюсь. Он снова рассмеялся, а Челси по-настоящему задумалась, глядя на него. Его логика была чудовищной, инопланетной, но... железной. Он не был злым в человеческом понимании. Он был хищником, стихией, частью экосистемы, с иной, древней и неумолимой моралью. И это понимание не оправдывало его, но делало его природу еще более пугающей, потому что с стихией нельзя договориться. Ее можно только пережить. Или нет. Ее взгляд снова, будто против воли, притянула Башня. Она все так же вибрировала, а багровый луч стал ярче и гуще, словно питаемый чьей-то могучей волей. — Что это за Башня? — спросила она, указывая подбородком. — И что с ней происходит? Раньше она так не... пульсировала. Не светилась изнутри этим мерзким светом. — Да, — его улыбка сползла с лица, сменившись на сосредоточенное, аналитическое выражение. В его глазах читалось не беспокойство, а живой, жгучий интерес. — Наша старая подруга не дремлет. Матурин пытается открыть мой портал. Взорвать его изнутри. Башня — ее конечная цель. Она хочет добраться до ее основания. — И ты не собираешься это остановить? — в голосе Челси прозвучало неподдельное недоумение. — Остановить? — Пеннивайз повернулся к ней, и в его янтарных глазах заплясали огоньки азарта и любопытства, столь же древние, как и он сам. Он выглядел как ученый, наблюдающий за редким экспериментом, или как зритель на самом захватывающем спектакле в своей бесконечной жизни. — Как сказать... Мне интересно, что будет дальше. Интересно, на что способна эта старая карга. Интересно, удастся ли тебе, моя маленькая Азур, что-то изменить. Это куда увлекательнее, чем просто жевать очередную порцию детских душ. Так что нет. Пока что... я не собираюсь ничего останавливать. Давай посмотрим, чем закончится этот цирк. И он улыбнулся ей — широко, безумно и по-настоящему, впервые за весь их разговор. И в этой улыбке было больше ужаса, чем во всех кошмарах Дерри, вместе взятых. Фиолетовый мох под ногами стал более вязким, а в воздухе, пахнущем озоном и сладкой гнилью, появился новый, металлический привкус. — Нам пора возвращаться, — Пеннивайз выпрямился, его голос прозвучал непривычно собранно, без привычной клоунской визгливости. Он смотрел вглубь леса, где тени сгущались и начинали шевелиться сами по себе. — Мои... собратья скоро выйдут на охоту. А ты, моя закуска, еще не готова стать общим блюдом. Челси лишь раздраженно фыркнула, но ускорила шаг. Идея стать буфетом для неизвестных существ Тодэша ее не прельщала. Она шла рядом, краем глаза наблюдая за его профилем. В этом человеческом обличье он выглядел почти... нормально. Если не считать той хищной грации в движениях и слишком пронзительного, знающего взгляда. — Тебе так идет этот образ, — начала она, с интересом посматривая на него. — Роберта Грея. Мгновенная реакция не заставила себя ждать. Его губы поджались, словно у обиженного ребенка, в гларах мелькнула вспышка настоящего, неигрового раздражения. — Пеннивайз, — отрезал он, и в его голосе впервые за этот разговор прозвучала сталь. Челси театрально закатила глаза, изображая большее спокойствие, чем чувствовала. — Ах, да, прости. Просто я вообще запуталась, — продолжила она, делая вид, что разглядывает светящийся гриб. — Мне ведь Матушка Таши, эта ваша общая... подруга, рассказала такую трогательную байку. О Роберте Грее, бедном мальчике с даром, которого обманули, и он, бедняжка, продал душу дьяволу, чтобы спастись. Почти Золушка, только с каннибализмом. Пеннивайз замер на секунду, а затем разразился оглушительным, многослойным хохотом. Звук был таким громким, что с ближайшего кристаллического дерева осыпались мелкие осколки, звеня, как стеклянный дождь. — О-хо-хо! — выдохнул он, вытирая несуществующую слезу. — Это... это самая забавная байка обо мне, которую я слышал за последнюю тысячу лет! «Бедный мальчик»! Ах, старая карга, как же она умеет трогать за душу! Жаль, что у меня ее нет, души-то! — Но тем не менее, — не отступала Челси, пользуясь его весельем, — я видела Роберта. Еще до всей этой истории с порталом. В гараже у Билла. И ты... ты на это имя реагируешь очень странно. А значит, что-то да было. Зернышко правды в этой сказке есть. Вся веселость мгновенно испарилась с его лица, как будто ее и не было. Его выражение стало закрытым, маской из льда и камня. — Это тебя не касается, — произнес он тихо, но так, что по спине Челси пробежали мурашки. Он повернулся и снова зашагал, явно надеясь, что это конец разговора. Но Челси была не из тех, кого так легко отшить. Она догнала его и шагнула рядом, глядя ему прямо в боковину головы. — Уже коснулось, — сказала она твердо. — Я здесь. Из-за этой истории я здесь. Я потеряла сестру, друзей, свою жизнь из-за этой вашей древней возни. И я имею право знать, в чем вляпалась. Он не отвечал, лишь ускорил шаг. Они уже почти вышли к его дому, странному сооружению, которое сегодня больше напоминало старый, поросший мхом английский коттедж. — Сделай мне подарок на день рождения, — не сдавалась она, вкладывая в голос все свое упрямство. — Расскажи. Хоть кусочек. Неужели тебе не надоело носить это в себе? Я ведь все равно никому не расскажу. Кому я здесь расскажу? Клоркам? Пеннивайз резко остановился у самого входа. Он не поворачивался к ней, его плечи были напряжены. Воздух вокруг него снова стал густым и холодным. Он молчал так долго, что Челси уже подумала, что проиграла. Но потом он медленно, очень медленно обернулся. Его янтарные глаза засияли в наступающих сумерках Тодэша, но в них не было насмешки или голода. В них было нечто иное — сложная смесь ярости, отвращения и... чего-то, что с трудом можно было принять за боль. — Подарок? — его голос был низким шепотом, который, казалось, исходил из самой глубины этого мира. — Он сделал шаг к ней, и Челси инстинктивно отступила, прислонившись спиной к прохладной, живой стене его дома. — Хорошо, — прошипел он, и его лицо на мгновение исказилось, черты поплыли, на секунду став чем-то средним между человеком и клоуном. — Хочешь знать про Роберта Грея? Я тебе расскажу. Но только один раз. И если ты когда-нибудь произнесешь это имя снова... я вырву твой язык и зажарю его на завтрак. Поняла? Челси, сглотнув, кивнула, ее сердце бешено колотилось в груди. Она добилась своего. Но теперь, глядя в его глаза, она не была уверена, что хотела этого. Пеннивайз уставился на нее, и его взгляд был полон такой древней, бездонной ненависти — не к ней, а к тому, о чем он сейчас будет говорить. — Роберт Грей не был мальчиком. Он был... костюмом. Костюмом, который я примерил, чтобы... понять. — Он презрительно усмехнулся. — И знаешь, что я понял, прожив в этой шкуре целый год? Что быть человеком — это самое отвратительное, что может случиться с существом во всей этой многомерной пустоте. И самое смешное... — он наклонился к ней так близко, что она почувствовала его ледяное дыхание на своей щеке, — ...что я чуть не застрял в этом костюме навсегда. Я наблюдал за вашим видом веками. Дети... они просты. Их страх чист, как родниковая вода. Но взрослые... их души — это клоака. Я хотел понять, откуда в них столько грязи. И я вошел в эту клоаку. Он отвернулся, глядя в багровеющее небо. — Я создал его. Роберта. Дал ему лицо, биографию, даже крошечную искру чего-то, что вы называете «талантом». Я основал цирк. «Летучий Голландец». Идеальное место, чтобы наблюдать за людьми, когда они снимают маски. И я наблюдал. Я видел, как они лгут, предают, ненавидят друг друга под покровом улыбок и аплодисментов. Я видел их мелкие, ничтожные страхи — боязнь бедности, одиночества, чужого мнения. И это вызывало у меня... физическое отвращение. Я чувствовал, как эта грязь липнет к моей новой коже. К коже Роберта. Он снова посмотрел на Челси, и в его глазах было что-то дикое. — А потом... появилась она. Маленькая девочка. Дочь моего канатоходца. Элис. — Он произнес это имя с таким отвращением, словно это было ругательство. — Она... любила клоунов. И она полюбила Роберта. Обнимала его, дарила ему свои убогие рисунки, шептала «я тебя люблю»... Он закашлялся, будто давясь. — И я почувствовал это. Вкус этой... любви. Он был не сладким. Он был липким, удушающим, как патока. Он не насыщал. Он отравлял. Каждое ее прикосновение было похоже на ожог. Эта эмоция была чужеродной, враждебной для моей сущности. Она разъедала меня изнутри, напоминая, что я застрял в этой тряпичной кукле, в этом Роберте Грее. Его голос сорвался, стал ниже, полным самоедства. — Я слабел с каждым днем. Эта оболочка начала диктовать мне свои правила. Я начал... чувствовать. Не просто наблюдать, а чувствовать тепло у костра, удовлетворение от удачного представления, какую-то дурацкую привязанность к этим жалким червям, которые меня окружали. Я ТЕРЯЛ СЕБЯ в этом болоте! Роберт Грей пожирал меня! Внезапно он рванулся к ней, впиваясь пальцами в косяк двери над ее головой. Его лицо было в сантиметре от ее, искажено древней, первобытной яростью и болью. — И тогда я ОЧИСТИЛСЯ! — проревел он, и в его голосе звучали голоса всех его жертв. — Я надел тот самый костюм клоуна, который ты видела! Но это была уже не маска! Это была моя новая кожа! Моя истинная суть! И я пригласил ее, эту маленькую отравительницу, в пустой шатер! И когда она подбежала ко мне, чтобы снова обнять своего «любимого клоуна»... я показал ей, кто я на самом деле! Он отшатнулся, тяжело дыша. Казалось, само пространство содрогалось от его исповеди. — И знаешь что? Ее страх... ее чистый, незамутненный ужас в тот миг... это был самый сладкий, самый очищающий глоток за всю мою долгую жизнь. Он сжег всю ту грязь, всю ту слабость, которую я в себе взрастил. В тот день Роберт Грей умер. Окончательно. И родился Пеннивайз. Тот, кого ты знаешь. Он выпрямился, и его лицо снова стало холодной, отстраненной маской. — Так что не смей никогда больше произносить это имя. Роберт Грей — это не я. Это болезнь, которую я выжег из себя. Это напоминание о том, как близко я подошел к тому, чтобы стать одним из вас — жалким, слабым, отравленным собственными эмоциями червем. И я предпочту сгореть в ядре звезды, чем снова стать ЭТИМ. Он повернулся и толкнул дверь в дом. — Подарок вручен. Наслаждайся. С этими словами он исчез в темноте коридора, оставив Челси одну на пороге, с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди, и с правдой, которая была страшнее любой лжи Матушки Таши. Слова Пеннивайза жгли ее изнутри, как раскаленные угли. Отвращение, которое он испытывал к самому себе, к той части, что когда-то была «человечной», было таким оголенным и искренним, что ей стало страшно. И главное — зачем? Зачем Матушка Таши, эта древняя сущность, подарила ей красивую, трагичную сказку о несчастном мальчике? Какой в этом был смысл? Мысль обманывала ее, не давая покоя. В эту ночь сон, если и приходил, то в виде обрывков леденящих душу видений: искаженные лица клоунов, плачущая девочка в ярком платьице, и всепроникающий, костмический холод, который сковал ее тело, словно она лежала не в кровати, а в открытом космосе. Она укрылась уже двумя тяжелыми, странными на ощупь одеялами, но дрожь не прекращалась, исходя из самой глубины ее костей. В очередной раз вырвавшись из объятий кошмара, где за ней по пятам шел не Пеннивайз, а тень с лицом Роберта Грея, она с отчаянием выругалась и сорвалась с постели. Ее босые ноги ступили на прохладный, пульсирующий пол. Ей было все равно. Единственная мысль, ясная и четкая, вела ее вперед: во всем виноват он. Это он насылает на нее эти ужасы. Она прошла по бесконечному, извилистому коридору, остановившись у массивной, темной арки, ведущей в его логово — место, куда она никогда не решалась заходить. Из-за нее исходило свечение. Слишком яркое, слишком... живое. Решимость, подпитанная гневом и бессонницей, толкнула ее вперед. Комната была не такой, как она представляла. Ни костей, ни крови. Пространство, напоминавшее скорее обсерваторию, где вместо звезд на него сводили три огненных шара. Они парили в центре, сияя ослепительным, но не слепящим светом, и медленно вращались вокруг друг друга в немом, вечном танце. Это было одновременно пугающе и прекрасно. И тут ее охватило странное, почти ностальгическое чувство. Будто она видела это раньше. Во сне. В другой жизни. Ее рука, словно сама собой, потянулась к самому близкому огоньку. — Не... — успела она прошептать. В момент ее прикосновения огненные сферы вздрогнули, их танец превратился в хаотическую пляску, и следующее, что почувствовала Челси — это оглушительная, беззвучная ударная волна, отбросившая ее назад, как щепку. Она пришла в себя, откашлявшись, и увидела его. Пеннивайз стоял над ней, его лицо было искажено гримасой чистого, нефильтрованного раздражения. Но в его глазах, всего на долю секунды, мелькнуло нечто иное — шок. Глубокое, неподдельное удивление. Он быстро овладел собой, и взгляд снова стал злым и насмешливым. — Что? — хрипло выдохнула Челси, все еще не в силах подняться. — Это я должен спрашивать! — прошипел он. — Что? И зачем ты потревожила мой покой? Решила, что прожила слишком долго? — Это... это был ты? — она с изумлением огляделась. Огненных шаров не было. Лишь обычная, пусть и странная, комната. — Что тебе нужно? Хочешь попрощаться с жизнью так скоро? — Эм… знаешь, — она с трудом поднялась на ноги, потирая ушибленный локоть. — Я хотела бы поспать. Пеннивайз язвительно выгнул бровь. — Мне холодно, — продолжила она, чувствуя, как нарастает отчаяние. — А еще из-за кошмаров, которые ты на меня насылаешь, я не могу толком уснуть! — Я не насылал на тебя кошмары, — холодно парировал он. — Твое собственное воображение и чувство вины с этим справляются куда лучше меня. Внезапно Челси сделала шаг к нему, сократив дистанцию. Пеннивайз от неожиданности замер, но вида не подал, лишь слегка наклонил голову, изучая ее. — Тогда... может, ты поможешь мне? — ее голос дрогнул. Она ненавидела себя за эту просьбу, но усталость брала верх. — Я правда хочу хотя бы одну ночь поспать спокойно. Просто... без кошмаров. И без этого проклятого холода. Пеннивайз смотрел на нее с немым изумлением, а затем тихо рассмеялся. — Приглашаешь в свое подсознание? Сама? Добровольно? — в его смешке слышалось недоумение. — Только чтобы я уже уснула. И не чувствовала холод. Он с минуту молча изучал ее лицо, ища подвох. Затем коротко, почти небрежно кивнул. — Как пожелаешь. Он сделал шаг вперед, приближая свое лицо к ее. Челси инстинктивно отпрянула. — Тебе нужна помощь или нет? — его губы тронула насмешливая улыбка. С недоверием, но понимая, что отступать поздно, она кивнула. Пеннивайз снова наклонился. Но вместо насмешки, его губы мягко коснулись ее щеки. Поцелуй был стремительным и холодным, как прикосновение снежинки. Но в тот же миг по телу Челси разлилась волна приятной, сковывающей слабости. Тяжесть век стала невыносимой, а холод внутри сменился на теплое, густое ватное одеяло, окутывающее ее сознание. — Кстати, поцелуй был необязателен, — услышала она его насмешливый голос, будто сквозь толщу воды. — Но я не упускаю возможности попробовать десерт на вкус. — Ублюдок... — еле прошептала она, и мир поглотила черная, бездонная и на удивление спокойная пустота. Ее обмякшее тело не успело упасть. Пеннивайз поймал ее на руки, легко подхватив. Он отнес ее обратно в комнату, уложил на кровать и натянул одеяло. Девушка спала глубоко и ровно, ее лицо было расслабленным, без следов ужаса. Он стоял над ней, и в его глазах плескалось то самое непонятное ему чувство — не голод, не злорадство, а тихое, почти одержимое любопытство. «Почему? — стучало в его древнем сознании,-Почему она смогла смотреть на Мертвые Огни? Не отвернуться в ужасе, а протянуть руку? Она дотронулась... и они отреагировали.» Не в силах сдержаться, он протянул руку и провел тыльной стороной пальцев по ее щеке. Во сне она улыбнулась, прижавшись к его холодной коже. А внутри него вспыхнуло то самое предательское, греющее тепло, которое он начал ненавидеть сильнее всего на свете. Он резко отпрянул, словно обжегшись. Его лицо исказила гримаса физического отвращения — не к ней, а к самому себе. — Что я делаю? — прошипел он в гробовой тишине комнаты. — Она человечина! Она еда! Она — нечто одноразовое! Что это за... чувства?! С отвращением, больше направленным на собственную слабость, он резко развернулся и почти выбежал из комнаты, стараясь заглушить в себе странное желание обернуться и посмотреть, спит ли она все еще так же мирно.