Тень Дерри

Челси открыла глаза, и первое, что она почувствовала, — непривычная лёгкость в теле. Она потянулась, и лишь тогда до неё дошло: никаких кошмаров. Никаких шепотов. Только густая, звенящая тишина. «Наверстывает упущенное, — с горькой усмешкой подумала она. — Готовит новый сюрприз». Она натянула на себя тот же свитер — тёплый, пахнущий пылью и одиночеством, — и вышла из комнаты, уже мысленно готовясь к виду мрачной гостиной с её вечными сумерками. Но то, что она увидела, заставило её застыть на пороге, сомневаясь в собственном зрении. Гостиная исчезла. Её место заняла комната, которая могла бы быть детской, пройдя через фильтр самого изощрённого кошмара. Она была огромной, стены цвета запёкшейся карамели, а с потолка, вместо люстры, свисала гирлянда из маленьких, дергающихся зайчиков с красными, горящими лампочками вместо глаз. И повсюду — буквально повсюду — были игрушки. Не милые плюшевые мишки, а их уродливые карикатуры. Медведи с тремя рядами стеклянных глаз и торчащими из спины пружинами. Куклы с разбитыми фарфоровыми лицами и чёрными стеками слёз. Бархатные клоуны с нарисованными кроваво-красной краской улыбками. Воздух был густым и сладким, с привкусом леденцов и старой пыли. Сердце Челси не заколотилось от страха, но по спине пробежал холодок глубокого, пронзительного отвращения. Это было хуже, чем открытая угроза. Она, задерживая дыхание, прошла через этот лес неподвижных, но словно бы наблюдающих за ней существ, отталкивая ногой плюшевую змею с бархатной кожей. И в центре этого безумия, на огромном ковре, напоминавшем карту несуществующей страны, он и был. Пеннивайз. Не Роберт Грей, чья почти человеческая форма успела стать для неё чем-то привычным, а тот самый, изначальный кошмар. Клоун. Он лежал на спине, закинув ногу на ногу, и его огромные ботинки с помпонами беззаботно покачивались в такт несуществующей мелодии. На его лице играла ленивая, самодовольная улыбка. В длинных, гибких пальцах он с почти нежностью вертел плюшевого единорога. Игрушка была ослепительно-белой, с радужным рогом, но её пасть была усеяна рядами крошечных, острых, как иглы дикобраза, зубов. И это зрелище — этот древний демон, валяющийся в море искажённого детства, — вызвало в Челси не страх, а волну острого, почти личного разочарования. Он медленно перевёл на неё свой взгляд, янтарные зрачки сузились, словно у кота. — Разочарована, десертик? — его голос был низким, бархатно-шипящим, без привычного визга. — Ждала другого кавалера? В дорогом костюмчике, с правильными чертами лица? Он фыркнул, и его нос — круглый и красный — дернулся. — Эта человеческая кожа... она чешется. Напоминает о том, кем я никогда не был. Надоело её носить. Придётся тебе полюбить меня и таким. Челси с силой выдохнула, скрестив руки на груди. Свитер вдруг показался ей слишком тонким, а воздух — слишком холодным. — Любить тебя я не собираюсь. Ни в каком обличье, — отрезала она. — И, кстати, для твоего сведения, клоунов придумали люди. Ты всего лишь заимствованный образ. Пародия. Реакция была мгновенной и пугающей. Его тело не двигалось, но голова повернулась к ней на невозможный угол, с тихим, костяным щелчком. Улыбка не слетела с его лица — она стала шире, растянувшись в неестественной, жуткой маске. — О-хо-хо! Какая ошибка! Какая самонадеянная, глупая ошибка! — он захихикал, и звук походил на лопающиеся пузыри в болотной жиже. — Люди?.. Нет, моя дорогая. Мы пришли раньше. Мы были в тенях у первых костров, в ржавом шепоте забытых богов. Этот лик... этот образ ужаса... он рождался в их первом кошмаре, когда тень на стене двигалась не так, а из щели в полу доносилось чужое дыхание. Люди не придумали нас. Они... узнали. Узнали и попытались приручить. Одеть в колпак, дать в руки связку шариков. Сделать смешным. Он рассмеялся громко, и смех его эхом отозвался в зале, подхваченный десятками стеклянных глаз игрушек. — И знаешь что? Мне это нравится. Нет ничего смешнее, чем обнажить клыки из-под грима и весёлого носочка. Челси молчала, ошеломлённая и придавленная тяжестью этого откровения. Её взгляд снова скользнул по комнате, по этим жутким пародиям на невинность. — А это что? — спросила она, снова наполняя голос сарказмом, чтобы скрыть нарастающую тревогу. — Накопительство? Или какое-то... извращённое хобби? Лежать в окружении плюшевых трупов? Пеннивайз покатился на бок, упёршись локтем в пол и подперев голову рукой. Его глаза сверкнули зловещим, игривым огоньком. — Извращение?.. — он сладко протянул слово. — Милая, я видел твой сон прошлой ночью. Ты так крепко обнимала подушку... так прижималась к ней щекой... и шептала моё имя. Это было... гораздо более трогательно и гораздо более извращённо, чем моё коллекционирование. Челси вспыхнула. Жар прошёл по её щекам, сжал горло. — Я не помню, что мне снилось. И не лезь в мою голову! — выкрикнула она, сжимая кулаки. Он сделал преувеличенно задумчивое лицо, постукивая пальцем по острому рогу единорога. — Но я не «лезу». Ты сама меня попросила. Помнишь? Избавиться от плохих снов. И потом... — его голос стал сладким, как патока, — ...ты спала так сладко, сияющая. Без единого кошмара. Впервые за долгое время, да? Благодаря мне. От этих слов у неё внутри всё оборвалось. Он был прав. Это было самое страшное. С гневным вскриком, но без слов, она плюхнулась на пол рядом с ним, так, что пахнущая пылью юбка единорога коснулась её руки. Она отпихнула ногой плюшевого зайца с выпотрошенным брюхом и закинула голову, уставившись на потолок, где вместо звёзд мерцали те самые красные лампочки-глазки. Минуту, другую, царила тишина, нарушаемая лишь тихим, механическим жужжанием гирлянды. Гнев медленно отступал, сменяясь тяжёлой, давящей усталостью и тем самым странным, необъяснимым чувством, которое она боялась назвать по имени. — Ты постоянно называешь меня «Сияющей», — наконец тихо сказала она, глядя вверх. — И та... старуха, Матушка Таши, тоже это говорила. Что это значит? Я не чувствую в себе никакого «дара». Только... не знаю... упрямство. И желание тебя придушить. Пеннивайз не ответил сразу. Он перекатился на спину, снова оказавшись с ней плечом к плечу. Его парик шевельнулась её волосам. — Сияние... — его голос потерял всю театральность, став низким, ровным и заинтересованным, как у учёного, разглядывающего редкий, опасный экспонат. — Это не магия, не заклинание. Это... порода. Факел в кромешной тьме. Твой мир, он генерирует тьму — страх, отчаяние, злобу. Это наша пища. Наша среда. Но изредка... рождаются такие, как ты. Чистый реактор. Источник энергии, который не потребляет, а создаёт. Противоядие. Живое отрицание всего, что есть я. Он повернул голову, и теперь она чувствовала его взгляд на своем профиле. — Для таких, как Матурин... или её блудный сынок, Рэндалл... вы — лакомство. Поймать Сияющего, погасить его свет, подчинить его волю... это всё равно что приручить солнце и заставить его светить по своей команде. С его помощью можно творить... или разрушать. Открывать двери, которые должны быть навсегда закрыты. У каждого сияющего свой дар. Это может быть телпатия, телекинез и т.д. Челси слушала, не двигаясь. Каждое его слово падало в тишину её сознания, как камень в чёрную воду, и круги расходились, принося с собой ледяное понимание. Она была не просто пешкой. Она была разменной монетой в войне, масштабов которой даже не могла постичь. И этот демон, лежащий рядом, был единственным, кто говорил ей правду. Пусть и самую ужасную. Она медленно перевела взгляд с фальшивых звёзд на его лицо, на эту вечную, застывшую маску клоуна. — Значит, я... батарейка? — тихо спросила она. Его губы дрогнули в намёке на улыбку. — Нет, десертик. Ты — гроза. А они хотят надеть на молнию поводок. **** Тишина после его слов о «грозе в поводке» была оглушительной. Она давила на барабанные перепонки, густела в горле. И с каждой секундой в Челси закипало то, что она так отчаянно пыталась сдержать — вся ярость, весь страх, всё недоумение последних недель. Она резко вскочила на ноги, смотря на него сверху вниз, и её голос, когда она заговорила, сорвался, став громким, надтреснутым, полным слёз, которые отказывались литься. — Я ничего не понимаю! — выкрикнула она, и слова, казалось, резали ей горло. — Понимаешь? Ни-че-го! Мне семнадцать лет! Я должна была думать о выпускном бале и о том, пригласит ли меня Питер Воутсон! Я должна была слушать дурацкую музыку, красить ресницы тушью и переживать из-за прыщика на носу! А не сидеть в аду из плюшевых кошмаров с клоуном-убийцей и выслушивать лекции о древних демонах и... и Сиянии! — Она с силой выдохнула, её грудь болезненно вздымалась. — И мой первый поцелуй... мой первый поцелуй достался монстру!Ты убил мою сестру, разрушил мою жизнь! Ненавижу! Пеннивайз лежал, не двигаясь, лишь его улыбка стала чуть более острой, обнажая слишком белые и слишком частые зубы. — Питер Воутсон... — протянул он с притворной, тягучей задумчивостью, вертя в пальцах единорога. — Этот... мальчишка. Его страх был бы пресным, как несолёная вода. Его даже переваривать скучно. Он медленно, с какой-то усталой резинкой в мышцах, поднялся. В его движениях внезапно появилась раздражённая резкость. — А теперь... замолчи. Ты мешаешь мне думать. Я и так не впадал в спячку несколько дней, и единственная причина, которую я вижу... — он приблизился к ней вплотную, и его голос упал до опасного, многослойного шёпота, — ...это то, что мой маленький десертик вчера увидел чуть больше, чем положено. И даже... дотронулся. Челси, вся дрожа от невысказанного гнева, уловила это странное признание. Любопытство, острый и холодный шип, на мгновение пронзило ярость. — Увидел что? — тихо, почти выдохом, спросила она. — Это было твое обличье? Он фыркнул, отступая, и снова повалился на пол, как тряпичная кукла, прижимая к груди игрушку с острыми зубами. — Самые любопытные птенчики всегда оказываются самыми вкусными. Не искушай меню. — А твоя жизнь разве похожа на жизнь? — не унималась она, снова опускаясь рядом, чувствуя, как ледяной пол проникает сквозь ткань джинс. — Раз в двадцать семь лет наведаться в мой мир, чтобы пожрать, а потом отбыть обратно в свою дыру до следующего раза. Это не жизнь. Это... существование. Вот что и скучно. Так что лучше бы я на школьном балу была, чем с тобой тут торчать. Он тихо хихикнул, глядя в потолок, где мерцали красные глазки-лампочки, но не удостоил её ответом. Затем, с внезапной, почти взрывной энергией, он поднялся на ноги. Его тень накрыла её, а в глазах вспыхнули знакомые, опасные чёртики. — А знаешь, — сказал он, и его голос зазвенел новой, игривой ноткой. — Я исполню одно твоё... маленькое желание. — Какое ещё желание? — настороженно бросила Челси, инстинктивно отползая назад. Он щёлкнул пальцами. Мир поплыл, закачался, словно гигантский корабль, попавший в шторм. Комната с игрушками растворилась, её уродливые обитатели поплыли и расплылись, как кляксы на мокрой бумаге. Челси почувствовала приступ тошнотворного головокружения, закрыла глаза, и когда снова открыла, то поняла, что стоит посреди огромного, пустынного бального зала. Стены и пол были высечены из чёрного, отполированного до зеркального блеска обсидиана, в котором отражались призрачные всполохи несуществующих звёзд. Но это осознание пришло позже. Первый шок был от того, что на ней надето. Тугой, удушающий корсет, впивающийся в рёбра. Пышное, многослойное платье викторианской эпохи цвета запёкшейся крови, с кружевами и рюшами, которые казались живыми и цеплялись за ноги. Лицо покрывал плотный слой белой пудры, губы были подкрашены в яркий, алый цвет, а волосы — убраны в сложную, тяжёлую причёску, стягивающую кожу на висках. И самое ужасное — она чувствовала нити. Тонкие, почти невесомые, но отчётливо ощутимые шёлковые верёвки, прикреплённые к её запястьям, локтям, коленям, даже к фалангам пальцев. Они тянулись куда-то вверх, в таинственную, непроглядную темноту, теряясь в высоте. Она была марионеткой. Большой, разодетой, безвольной куклой. А перед ней стоял Пеннивайз. На его лице играла ухмылка истинного Кукловода, того, кто держит все ниточки в своих руках. Он сделал преувеличенно галантный, почти гротескный поклон. — Мадемуазель, — его голос был сладким, как испорченный мёд, и ядовитым, как цикута. — Осмелюсь ли я пригласить вас на танец? Челси замерла. Отвращение подкатило к горлу комом. Но под ним шевелилось что-то ещё — жуткий, запретный трепет. Она сжала бы кулаки, но нити не позволили. Внезапно одна из них, прикреплённая к её правому запястью, дёрнулась — не грубо, но с неоспоримой властностью. Её рука сама, плавно и грациозно, против её воли, поднялась и опустилась в его ожидающую ладонь. Прикосновение его кожи — на этот раз не ледяной, а прохладной и живой — вызвало знакомую волну низкочастотных вибраций, пробежавших от кончиков пальцев до самых пят. Пеннивайз рассмеялся — низко, бархатисто, почти по-человечески. — Как приятно, что вы согласны. Обещаю, это будет... незабываемый вальс. Они закружились. И с первых же тактов пронзительной, печальной мелодии это был не танец, а битва. Он вёл её резко, почти грубо, его шаги были идеально выверенными клинками, пытавшимися сбить её с толку, заставить споткнуться. Она отвечала немым упрямством, впиваясь пальцами в ткань его фрака на плече, всё её тело было напряжено до предела, готовая лопнуть струна. Они были похожи на двух дуэлянтов, чьим оружием было само движение. — Твоё сердце бьётся так, будто хочет выпрыгнуть и убежать, — прошептал он, наклонившись так близко, что его губы почти коснулись её уха. Его дыхание было прохладным, но от него по её коже побежали огненные мурашки. — Оно пахнет страхом. Но не тем... чистым, детским. Каким-то другим. Сложным. Горьким и сладким одновременно. Как яд. — А у тебя его вообще нет, — выдохнула она, пытаясь отклониться, но его хватка и натяжение нитей были стальными. — Ты пустота. — О, я не пустота, десертик. — Его глаза сверкнули. — Я — все страхи, что ты когда-либо испытывала, собранные в одной... очень, очень старой упаковке. И тут музыка изменилась. Тревожные, обрывистые ноты сменились томными, тягучими, чувственными аккордами. Казалось, сама комната вздохнула, а воздух стал густым, как сироп, и тяжёлым, как свинец. И их танец невольно преобразился вместе с ней. Резкие толчки сменились плавными, ласкающими скольжениями. Он притянул её чуть ближе, и теперь она чувствовала всей поверхностью тела его прохладу, его неумолимую, инопланетную стабильность. А он... он чувствовал исходящее от неё тепло. Оно было мучительным, оно обжигало его изнутри, как раскалённая игла, вонзающаяся в самую суть его. Но почему-то он не хотел, чтобы это прекращалось. — Зачем ты это делаешь? — тихо спросила Челси, глядя куда-то мимо его плеча, чувствуя, как её собственное дыхание сбивается, а корсет не даёт вздохнуть полной грудью. — Чтобы доказать, — его голос потерял клоунскую визгливость, став низким, серьёзным и на удивление уязвимым. — Чтобы доказать себе, что это ничего не значит. Что твоё прикосновение — это просто прикосновение мяса к камню. — И как? Получается доказывать? — она рискнула поднять на него глаза, и её взгляд утонул в его. Время остановилось. В его янтарных глазах не было ни насмешки, ни голода. Там бушевала та же буря, что и в её душе — отвращение, ярость, панический страх и нечто третье, тёмное, глубокое и невероятно притягательное. Он смотрел на неё, как на единственное существо во всей вселенной, которое способно его видеть. По-настоящему видеть. Он не ответил. Его рука на её талии непроизвольно сжалась сильнее, прижимая её так близко, что она почувствовала каждый изгиб его тела через слои ткани. Он чувствовал, как её Сияние, обычно просто болезненное, сейчас пьянило его, опьяняло, лишало воли. Её близость была невыносима. И он не мог оторваться. — Ты... ты слишком горячая, — прохрипел он, и в его голосе была неподдельная, животная агония. — Ты вся горишь... этим светом. Я не могу... думать... — А ты... — её голос сорвался на шепот, полный отчаяния и странного торжества, — ...слишком холодный. Холодный, как сама смерть. Прикасаться к тебе — всё равно что обнимать труп, Пеннивайз. Этот шёпот, этот выдох отчаяния и признания, словно сорвал с него последние оковы. Что-то щёлкнуло. Ярость в его глазах сменилась чем-то иным — тёмным, первобытным, всепоглощающим голодом, который не имел ничего общего с желанием убить. Он не оттолкнул её. Он притянул её к себе. Одной рукой он вцепился в её волосы у затылка, грубо откинув её голову назад, а другой прижал к себе так, что между ними не осталось и миллиметра. И прежде чем она успела вскрикнуть, его губы грубо, почти жестоко, с отчаянием обречённого, прижались к её. Первый миг был шоком. Ледяной укол испуга, попытка оттолкнуть. Её ладони упёрлись в его грудь, но не было в них силы. Её тело парализовало нарастающее, всепоглощающее тепло, которое вдруг хлынуло от него. Его губы, сначала холодные, как зимний камень, стали теплеть с каждой секундой. Сперва они стали прохладными, как весенний ветер, затем — тёплыми, как человеческая кожа, и, наконец, — обжигающе горячими, как расплавленный металл. Он горел. Горел изнутри, и этот жар прожигал её насквозь. Их дыхание смешалось в едином, прерывистом порыве. Её попытка сопротивления превратилась в судорожную дрожь, а затем её руки сами, повинуясь древнему, запретному инстинкту, потянулись к нему. Она обвила его шею, вцепившись пальцами в его тёмные, удивительно мягкие волосы, и ответила на поцелуй с такой же яростью и отчаянием. Это была не нежность. Это была страсть, рожденная из ненависти, страха и того необъяснимого магнетизма, что сводил их с ума. Это было падение. Он не мог оторваться. Она не могла оторваться. Это было сильнее их. Сильнее его древней природы, сильнее её человеческого разума. Он проходился руками по её спине, бедрам, прижимая её к себе так, будто хотел вдавить в своё собственное существо, стереть границы между «им» и «ею». С глухим стуком он впечатал её в ближайшую гладкую колонну из обсидиана, и она почувствовала всем телом его мускулы, его подавляющий вес, его всепоглощающий жар. Мурашки побежали по её коже, и она издала сдавленный, беспомощный стон, который он поглотил своим поцелуем, сделав его своим, частью их общего безумия. Он легко, почти без усилий, приподнял её за бёдра, и она оказалась чуть выше него, всё ещё не разрывая поцелуя, ноги её бессильно обвились вокруг его талии. Её пальцы скользили по его лицу, шее, ощущая под кожей странную, пульсирующую энергию, чувствуя, как его сердце — или то, что его заменяло — выбивает бешеный, хаотичный ритм где-то глубоко внутри, в унисон с её собственным. Она задыхалась, ей не хватало воздуха, в глазах стояли чёрные круги, но мысль остановиться была кощунственной. Они отрывались лишь на несколько секунд, чтобы судорожно, с хрипом и рыданиями в голосе, глотнуть воздух, и их губы снова встречались в жадном, ненасытном поиске, в немом признании этой губительной, всепоглощающей тяги. Наконец, он оторвался. Не резко, а медленно, неохотно, с тихим, влажным звуком, словно отрывая часть своей плоти. Их лбы соприкоснулись, горячие и влажные. Они тяжело, прерывисто дышали, их тела все ещё дрожали от накала страсти, от шока случившегося. Её щёки были мокрыми от слёз, которых она даже не заметила. Его руки всё ещё сжимали её бёдра, не давая упасть, его пальцы впивались в ткань платья. В его глазах, затуманенных чем-то, что не было ни злобой, ни голодом, плавало чистое, неподдельное, животное недоумение. — Как... — его голос был хриплым, надтреснутым, абсолютно человеческим и до жути уязвимым. — Почему?...Что ты со мной делаешь?... Челси, вся разбитая, всё ещё не в силах открыть глаза, прижалась лбом к его горячей коже, её пальцы бессильно вцепились в складки его фрака на плечах. — Я... не знаю, — она прошептала в минимальное пространство между ними, в этот кокон, сплетённый из тьмы, тепла и их смешанного дыхания. — Меня просто... тянет к тебе. Как будто ты — единственное, что имеет значение. И я ненавижу это. Но я не могу... остановиться. Я не хочу. Он медленно, очень медленно, будто сквозь невидимое сопротивление, опустил её на пол. Но не отпустил. Его руки скользнули с её бёдер на талию, всё ещё прижимая к себе, словно боясь, что стоит ему разжать пальцы, и она рассыплется прахом, исчезнет, окажется миражом. Он смотрел на неё — на её запёкшиеся, покрасневшие губы, на размазанный макияж, на глаза, полкие смятения, — и в его взгляде не было ответа. Была только та же мучительная, всепоглощающая, запретная тяга, что пульсировала и в её крови. Тишина, повисшая после их поцелуя, была густой, тяжёлой, наполненной гулом собственной крови в ушах. Они стояли, всё ещё дыша друг на друга, их тела помнили жар, а разумы отчаянно пытались его отрицать. Шок был взаимным, но природа его — разной. Для Челси это был ужас перед самой собой, перед тёмным, необъяснимым магнитизмом, что заставил её ответить монстру. Для Пеннивайза... это было нечто куда более чудовищное. Он отступил на шаг, и в его глазах, обычно полных насмешки или пустоты, плескалась чистая, нефильтрованная паника. Он, древний хищник, который с отвращением наблюдал за людскими «плотскими утехами» как за примитивным биологическим сбоем, только что почувствовал нечто иное. Это не было простым насыщением от поглощённого страха. Это была эйфория, острая и пьянящая, словно он съел пять детей разом, но... приправил их чем-то новым, неизведанным и опасным. Желанием. — Ты... ты ведь тоже это чувствуешь? — голос Челси прозвучал слабо и испуганно, разрывая звенящую тишину. Пеннивайз резко, почти по-звериному, нахмурился, сжимая и разжимая кулаки. Его взгляд, острый и изучающий, впился в неё. — Чувствую? — он фыркнул, но в звуке не было привычной насмешки, лишь раздражённое недоумение. — Я чувствую, как в моём древнем, отлаженном механизме завелась песчинка. Маленькая, нахальная, и... невыносимо горячая. Он провёл рукой по своему лицу, словно пытаясь стереть остатки её прикосновения. — Да, девчонка. Я это чувствую. И это... несвоевременно. Мысли проносились в его голове с бешеной скоростью. Случайная жертва... её сестра была лишь закуской. Она должна была стать следующей, или, в крайнем случае, игрушкой, как тот мальчишка Денбро. Но всё пошло не по плану. Вмешательство Матурин, про которую не было вестей целые эпохи. И ключом ко всему было это проклятое Сияние. Дело точно в нём. Но девочка была слепа к своей же силе, как младенец к собственным рукам. Ему, как ни парадоксально, придётся помочь ей это Сияние пробудить. Нужно понять, с чем он имеет дело. Решение созрело мгновенно. Резко, без предупреждения, он схватил её за руку. Его пальцы сомкнулись на её запястье не как ласка, а как стальные тиски исследователя, хватающего уникальный, опасный образец. — Куда? — выдохнула Челси, слишком опустошённая, чтобы сопротивляться. — Туда, где твои крики не услышит даже космос, — его гупы растянулись в безрадостной ухмылке. — В Темную Башню. Пора найти ответы, десертик. Или сгореть в попытке. Он потянул её за собой — не к двери, а прямо к стене из чёрного обсидиана. Челси вскрикнула, ожидая столкновения, но камень перед ними поплыл, заколебался, как вода в озере кошмаров, и они шагнули в него. Ощущение было сродни падению с огромной высоты и прохождению сквозь ледяной водопад одновременно. Пространство сжалось, исказилось, вывернулось наизнанку. У Челси закружилась голова, её стошнило, но лишь горькой слюной — желудок был пуст. — Мы? А как это? Ой! — её возглас прозвучал глухо, когда они вышли с другой стороны, и её ноги подкосились. Они оказались в центре круглой комнаты, которая была сердцем Темной Башни. Воздух был неподвижным и древним, пахнущим озоном после грозы и пылью распавшихся миров. Стены, казалось, были сплетены не из камня, а из самой тьмы, в которой плавали застывшие, словно доисторические насекомые в янтаре, светящиеся символы, мерцающие тусклым, зловещим светом. Ни окон, ни дверей, только бесконечный пол, уходящий ввысь потолок, теряющийся в тенях, и тишина, давящая на уши с физической силой. Пеннивайз отпустил её руку и с неестественной, паучьей грацией опустился на пол, скрестив ноги в позе лотоса. Он кивнул на пространство перед собой. — Присаживайся, наша сияющая принцесса. Начинаем урок. Челси, всё ещё дрожа, послушно опустилась на холодную, гладкую, словно отполированную за тысячелетия поверхность. — Сияние — это не украшение, — начал он, его голос, низкий и резонирующий, эхом расходился по Башне. — Это твой коготь. Твой яд. Твой инструмент. Как мои иллюзии и способности. Ты же не думаешь, как согнуть реальность? Ты просто... хочешь, и она гнётся. Действуй инстинктом. Эмоцией. Как движешь рукой. Сделай это. Челси зажмурилась, сжала кулаки, всем существом пытаясь «захотеть». Внутри была лишь пустота и нарастающее чувство беспомощности. Она пробовала и пробовала. Пока не сдалась. — Не получается! — с досадой выдохнула она, открывая глаза. — Сосредоточься, вызови эмоции! — его голос приобрёл знакомый, опасный, игривый оттенок. И он начал. Слова, которые он бросал в неё, были отточенными лезвиями, каждое — точный удар в самую больную точку. — Вспомни, как твоя сестрёнка звала тебя, прежде чем я оборвал её крик. Вспомни пустоту в её глазах. А твои друзья-Неудачники... как они горят. Маленький, хромой Билл, который ведёт их прямиком в пасть к монстру. Дряхлый Эдди... хлюпик Ричи с его дешёвыми шуточками... — Замолчи! — взвизгнула Челси, слёзы брызнули из её глаз. — О, нет-нет-нет, мы только начали! — он засмеялся, и смех его был похож на лязг разбитого стекла. — А их судьба? Матурин разорвёт их на кусочки, а ты сидишь тут и ноешь, как будто от тебя что-то зависит! Ты — никто. Жалкая, заблудившаяся девочка, которая мечтала о танцах с безмозглым мальчишкой! Челси сжалась в комок, её плечи тряслись от рыданий. — Хватит... остановись, пожалуйста... — всхлипнула она. — Ты настоящий монстр. — Монстр? — он наклонился к ней, его лицо исказила гримаса холодной ярости. — Монстр пытался бы тебя просто съесть. А я... я пытаюсь тебя научить. Соберись, или твоим друзьям я устрою такую смерть, по сравнению с которой расправа над твоей сестрой покажется колыбельной! Она пыталась дышать, пыталась собрать в кулак всю свою волю, но её захлёстывали отчаяние и гнев. И в этот момент он резко, со змеиной быстротой, рванулся к ней. Он толкнул её спиной на холодную стену, впился длинными, холодными пальцами в её горло, не сдавливая, а просто фиксируя, прижимаясь к ней всем телом. Его губы оказались в сантиметре от её. — Ничего? — он прошипел, и его дыхание пахло грозой и старыми костями. — Ни одной искорки? Может быть, тебе нужен... другой стимул? Он не целовал её. Он дразнил. Проводил своими обжигающе горячими губами по её губам, по щеке, оставляя за собой мокрые следы. Он приблизился к её уху, и его шёпот был густым, как смола, и обжигающим, как лава. — Или... это вызывает в тебе больше эмоций, десертик? — прошептал он, и его губы скользнули по мочке её уха, заставив её вздрогнуть всем телом. — Твоя кровь стучит в висках громко, как барабан. И пахнет теперь не только страхом... а чем-то... пикантным. Челси выдохнула, и по всему её телу пробежали мурашки. В животе закружилось, заныло то самое предательское, приятное покалывание. И внутри зашевелилось тёмное, стыдное, но неудержимое желание. — Перестань... — это прозвучало скорее как мольба, чем приказ. — Перестать? Но мы только начали, — он сладко прошипел, и его рука с её горла скользнула вниз, по ключице, едва касаясь кожи кончиками длинных ногтей, — Ты же хотела понять свою силу. Я помогаю. Самый быстрый способ разжечь огонь — подбросить в него горючего. А твоё тело... о, в нём сейчас горит очень интересное топливо. И в этот миг, сквозь туман стыда и возбуждения, её осенило. Озарение пришло не из страха или гнева, а из этой странной, болезненной близости. — Впервые... — её голос был хриплым шёпотом, — ...я почувствовала в себе что-то странное, когда коснулась тебя. Не тогда, когда боялась. А когда... прикоснулась. Медленно, почти ритуально, она подняла дрожащую руку и ладонью коснулась его щеки. Он замер, его глаза сузились до двух ядовитых щелочек, но он не отстранился. — Смелая девочка, — он прошипел, и в его голосе снова зазвучали старые, пыльные насмешки. — Играешь с огнём, который старше твоей цивилизации. — Может быть, — выдохнула она, и её пальцы проследовали по линии его челюсти к шее, чувствуя под кожей странную, мощную вибрацию. Затем она опустила руку и подняла ладонь перед ним. — Но ты же хочешь посмотреть, что будет? Дотронься. Пеннивайз смотрел на её протянутую руку, и на его лице боролись любопытство учёного и презрение хищника к слишком умной добыче. — Любопытство — порок, мадемуазель, — пробормотал он, но его собственная рука, будто движимая неведомой силой, уже поднималась навстречу. — Но кто я такой, чтобы отказывать себе в... пороке? Его пальцы медленно, почти нежно, сплелись с её пальцами. В момент полного соприкосновения Челси прикрыла глаза. Их накрыло волной. Это был не просто разряд тока. Это был шквал. Вихрь из образов, ощущений, эмоций, воспоминаний и чувств, которые хлынули навстречу друг другу, смешиваясь в единый, неконтролируемый поток. Она чувствовала его древнее одиночество, холод Тодэша, вкус тысяч детских страхов, ярость от вмешательства Матурин и... смутный, тёплый, непонятный ему самому след — её собственный отпечаток в его сущности. А он... он чувствовал её боль потери, страх будущего, яростную волю к жизни, стыд за своё влечение и... тот самый яркий, чистый, необъяснимый свет, что жил в самой глубине её существа. Он не выдержал. Его физическая форма не могла удержать этот натиск. С громким, беззвучным для внешнего мира хрустом его облик распался. Он растворился, и вместо него возникло То, Что Скрывалось Внутри — Мёртвые Огни. Слепяще-яркий, хаотичный сгусток энергии, похожий на ядро неистовой звезды, окружённое спутниками из меньших огней. Они закружились вокруг Челси с молниеносной скоростью, оставляя за собой светящиеся шлейфы, выжигая древние символы на стенах Башни. А Челси, с всё ещё закрытыми глазами, засветилась изнутри. Её свет был иным — не ослепляющим и разрушительным, а мягким, тёплым, глубоким. По её рукам, шее, лицу поползли узоры, словно живые звёзды, сплетающие на её коже карту неизвестных созвездий. Её Сияние не громило тьму, а пронизывало её, делая видимыми её тайные изгибы и скрытые измерения, наполняя Башню призрачным, серебристым сиянием. Последовал резкий, мощный толчок, словно взрыв, что отбросил их друг от друга. Челси упала на пол, чувствуя, как будто из неё вытянули все силы, все нервы, всю энергию. Она была пустой и разбитой. С трудом подняв голову, она увидела его. Пеннивайз сидел, откинувшись спиной к стене. Его форма была снова стабильной, но в его глазах был не испуг, а нечто более глубокое — шок узнавания, ужас перед открывшейся истиной. Он смотрел прямо перед собой, но видел не её, а что-то внутри себя. Его пальцы сжались в кулаки, костяшки побелели. — Азур... — прошептал он, и это слово, сорвавшееся с его губ, прозвучало как приговор и как откровение одновременно. — Так вот какой ты была... всё это время.