Вислые тенёта

Ночь велика и печальна. Не скупится на серебро, лунным сиянием лес обсыпает, и его ветви похожи на укутанные снегом хребты. Внизу что-то шумит, слышны голоса и шаги, но здесь, на чердаке, царит тишина – она пришла из чащи, она пахнет соснами и немного – страхом. День пронёсся так быстро, что вся болтовня, все приглашения друзей на вечер смазались в памяти Диппера, и сейчас он думает только о лесе. Там, в буреломе, крадутся нераскрытые тайны, они ждут, пока до них кто-нибудь доберётся, чтобы ужаснуть его и очаровать, чтобы выдуть из сердца всё, кроме восторга. - Обширны Штаты, но и у них есть предел, - шепчет Диппер, смотря сквозь витраж в темноту, на частокол сосен и манящие тени меж ними. Он теперь взрослее, чем был, и ему год от года всё сложней будет отгонять мысль о том, что ни юность не вечна, ни загадки Гравити Фолз. И ладно он сам, – он готов, он сильней, – но Мэйбл, что будет с его сестрой, сделанной из детства? - Тук-тук, ловелас! – в двери появляется Стэн, он разодет как на бал, в лице его – предвкушение и радость, такая задорная, что парень тотчас ей заражается. – Готов разбивать девчонкам сердца? - Как никогда! – отзывается Диппер, подбегая к шкафу. Сегодня он щегольнёт новой кожанкой и рваными джинсами – о, он покажет Робби Валентино, как носить узкие джинсы! У Диппера крепкие, стройные ноги, он утром заметил, что стоит с Вэнди вровень, и, если сегодня она согласится, впереди будет невероятное лето. - Ой-ё, ты только не переборщи, а то потом весь пол в осколках будет! – смеётся прадядя, рассмотрев его гардероб. - Когда ещё разбивать мир, если не в летнюю ночь! – кричит парень, да так, что из леса отвечают совы. Прадядя смеётся и треплет его по макушке, Диппер не станет исправлять беспорядок – нет, он взъерошит волосы пуще прежнего и поспешит вниз, на звук зажигательной музыки. - Напитки? – командным голосом вопрошает Мэйбл. - Есть! На Зусе цветастая гавайка, и с его нарочито серьёзного лица Диппера разбирает хохот. - Украшения? - Есть! - Музыка? - Огонь! - Караоке на случай зомбипокалипсиса? - На месте! Девушка, вздёрнув носик, отдаёт честь: - В таком случае, мой долг здесь выполнен! - Генерал веселья, мэм! Спасибо за службу, мэм! – салютует Зус в ответ, и уже через пару мгновений смеётся, пока девушка барахтается в его медвежьих объятиях. Пока Диппер думает, какое это всё-таки дурачество, на них налетают Кэнди и Грэнда, крича: - Саботаж, саботаж! Генерал атакован! Мэйбл, уже выкричав все лёгкие, заходится восторженным визгом – и Зус под весом подружек валится на траву, отчего шума становится втрое больше. «Если только вопли Грэнды вообще можно визгом назвать» - ухмыляется парень, уже думает подойти и подать сестре руку, но вдруг видит Вэнди, чёрт возьми, Кордрой. И рыжая грива лижет пламенем поясницу, и джинсы на крепких бёдрах в натяг, но клетчатая рубашка подвязана в топ, и пара пуговиц сверху расстёгнута не просто так. Впервые Диппер видит, что у дочери дровосека идеальная грудь, а на талии проступают линии пресса, что кожа у неё притягательно нежная, и даже на ключицах – веснушки. Губы его шепчут восхищённую ругань, а в щёки бьёт кровь, Диппер ни капли не выпил, а словно пьян вусмерть. Он трясёт головой, вычисляет пару простых интегралов и, распихав по полкам смятённые мысли, идёт ей навстречу. - Йо, Диппер! – Вэнди шагает навстречу, и за ладонь, протянутую для звонкой пятюни, тянет его на себя, обнимая. Младшему Пайнсу кажется, что он сей же миг помрёт от счастья, но проходит минута – а он ещё жив, и даже обнимает Вэнди в ответ. Она пахнет опилками и чем-то волнительным, юным, таким, что сердце Диппера пускается в пляс. Мигают гирлянды, развешенные Мэйбл вдоль карниза и по ближайшим деревьям, их свет играет бликами в глазах рыжей, когда парень зовёт её танцевать.

***

Блондинка у бревенчатой стены выглядит так, словно вот-вот появится фотограф «VOGUE» и начнёт съёмку века. Её платье стоит столько, что можно половину голодающих в Африке накормить, лечь под её изящные ножки счёл бы честью любой подиум модных показов, любой мужчина на свете. Пасифика Нортвест великолепна, и точёная фигурка её, и кожа белее фарфора, только вот нежные губы кривятся. Она раздосадована, притом не на шутку: ещё бы, он кружится с деревенщиной, от которой наверняка лесопилкой несёт, и ладони свои опускает всё ниже по талии, а она, шалава рыжая, ничуть не против. - Не желаете пунш, леди? – говорит кто-то сбоку, и Пасифика готова ему стакан об голову разбить, кто бы он ни был. Но, прислушавшись к тону, она оборачивается и вздыхает. Это Мариус фон Фандшхаузер, и, пусть на нём рубашка и джинсы вместо пышного мундира, блондинка узнаёт его сразу. Он действительно похож на принца из сказки, и мучительно красивым лицом, и кудрявыми прядями до лопаток, но в голосе его ни тени флирта, а взгляд даже не обращён на наследницу Нортвест. - Благодарю, - отвечает она, принимает пластиковый стаканчик так, словно это бокал, и вдруг ей становится смешно. Богатые и утончённые, стоят в грязи на полянке, притворяясь, что они оба здесь к месту, и одинаково смотрят на простых смертных, которым до них дела нет. - За имущественный ценз? – предлагает она, поднося стаканчик к стаканчику барона. - И разницу культурного фона, - Мариус легко чокается. Грэнда пляшет с Нэйтом, а тот даже не охает, когда она ему на ноги наступает – слишком поглощён созерцанием её груди, виднеющейся из ворота отцовской борцовки. - Досадно, - наконец произносит барон, кивая на Диппера и Вэнди, - ждать, не зная, дождёшься ли. Пасифика думает, что он сказал бы словечко покрепче, да и сама не прочь выругаться – но нельзя показывать свою обиду, нельзя дать понять, что их можно задеть, и сейчас они оба завидуют простым, бесхитростным людям, которые могут не прятать свою слабость и не бояться, что их за это осудят. - Может, мы так беспомощно в них влюблены, что их сердце не купишь за деньги, - отвечает она, потягивая пунш и не чувствуя вкуса. Мариус смотрит на Грэнду, в глазах его мука. На его волосах играет свет гирлянды так, что кудри переливаются медью и золотом, а от ресниц на щеках лежат длинные тени. Не будь Диппера, Пасифика была бы дьявольски довольна тем, что родители его ей в мужья пророчат, но сейчас им обоим эта негласная помолвка стоит поперёк горла. - Забавно, что всё вроде сошлось, - усмехается она, но на губах её нет улыбки, – кроме этой глупости у нас внутри. Всё действительно логично, всё по уму: они богаты, а простонародье друг с другом пусть живёт в бедности и невежестве. Они могут друг друга понять, они оба знают толк в искусстве и в жизни, они были бы парой без любви, но с надёжной дружбой взамен, и это – действительно лучший сценарий, какой можно представить. Но нет, они стоят у стены, в стороне от чужого веселья, а те, на кого они готовы променять всё, что имеют, о них не думают вовсе. - С семи лет я боролся с целым чёртовым миром, - барон щурится, печаль его лица не передать ни одному живописцу, но любой портрет его будет прекрасен. – А когда, наконец, победил, встретил её. Пасифика вспоминает: его отец умер, оставив мальчика в одиночку сражаться за место под солнцем. Она не хотела бы знать, но представляет прекрасно, чего ему стоило его нынешнее положение в обществе, его семейное дело, сохранённое от стервятников-родичей, мягкая улыбка на лице, за которой он прячет всё, через что прошёл, чем пожертвовал. - И самое смешное, что ради неё я готов на войну. - Но им нравится мирное время. - Думаешь, мы упустили свой шанс? - Я даже не знаю, был ли он у нас. Они допивают пунш, Мариус ловко бросает стаканчики в урну. У Пасифики даже ресницы пшеничные, она красит их тушью, и барон гадает: это ради стиля, или просто повод не плакать, что бы с ней ни случилось? - Хорошо, что мы понимаем друг друга, - говорит он, и девушка ему всё-таки улыбается. - Пусть и повод у этого невесёлый. И ещё меньше веселья в том, что это их товарищество по несчастью – лишь за неимением лучшего, и оба они променяют его на свою неуместную неразделённую любовь, не задумываясь.

***

-…не такая уж и маленькая, - всхлипывает миниатюрная азиатка, взора не отрывая от объёмистой груди своей рослой подруги, которая танцует медляк с растаявшим Нэйтом. - Да блин, девчуль, - хлопает её по плечу Ли, в честь вечеринки он заплёл волосы в косу, и ему чертовски идёт, так что Робби завистливо морщится. – Знаешь, как говорят? Большая грудь заполняет руку, а маленькая – сердце… «Бред бреда, отстой на отстое» - говорит себе Робби, отворачиваясь на дальний угол. Легче ему не становится: там, почти скрывшись от взглядов за углом дома, в услужливо скрывшей их темноте обнимаются Вэнди и этот вымахавший зазнайка Пайнс. Гитаристу кажется, что он слышит влажный звук поцелуя, но тут из-за плеча его появляется МакГаккет, дребезжит: - Ох, и замучил меня ревматизм! Ох, и замучил, рыбьи головёшки! Робби ему благодарен: теперь со стороны парочки слышен только голос придурка, затирающий что-то про трихо..тихо..трихотомию и души. «Неисправимый ботан» - успевает подумать Робби, пока не понимает, что эти заумные слова про душу и разум – чертовски красивое объяснение в любви, и не признаёт, что сам никогда не смог бы так же. - Блядь! – рычит он, бьёт бревенчатую стену, но, поймав спиной любопытные взгляды, убегает за дом. Разумеется, в другую сторону, подальше от Вэнди, от рыжей и желанной, дающей смысл жизни Вэнди, которую он так и не смог забыть. Тамбри где-то здесь, пялится в телефон, и ей определённо не стоит видеть его таким: она ведь умная девушка, она понимает, что никогда не сравнится в сердце Робби с дочерью дровосека. За крыльцом сувенирной лавки Робби прислоняется к стене, но тотчас шипит: на одном из брёвен остался сучок, ткнувший его аккурат под рёбра. Приглушённо ругаясь, он смотрит на него, а после наверх – там, под надписью «Хижина тайн», есть укромное место на крыше. Он помнит, как Вэнди оттуда спускалась к ним, запрыгивая на сосну и съезжая по ней до самой земли – да, ни один уголок этого городка не обойдётся без неё, и Робби от этого больно. - Спалить бы всё к ебени матери, стоять на крыше и жарить рок на фоне зарева. Он цепляется за карниз, ногой опирается на уцелевший сучок и с третьей попытки взбирается на крышу сувенирной лавки. Там пусто, только стоит переносной морозильник, и не видно ничего, кроме леса и жёлтого змея дороги. Вечеринка с той стороны дома, музыка слышна приглушённо - от этого становится лучше. Робби падает спиной на доски, смотрит в небо и громко вздыхает. - Если хочешь, в морозильнике есть газировка… - говорит кто-то тихо, парень дёргается, вертит головой: но никого не видит во мраке. Наконец, подняв глаза, он замечает на косяке крыши фигуру – это, кажется, Мэйбл Пайнс, но, чертыхается Робби, как же она выросла. - Ты чего тут? – спрашивает он, задрав голову. Девушка оборачивается на вечеринку внизу, её силуэт в свете гирлянд совсем черный, он расплывается на сетчатке, и Робби не удивится, если окажется, что она ему только привиделась. - Да так, - отвечает девушка, скатываясь к нему на площадку. Отряхнув шорты и свитер, она тянется к холодильнику и берёт две баночки газировки, одну открывает, а вторую бросает ему. - Спасибо, - говорит Робби, подумав. Газировка холодная и приятно щекочет нёбо, летний ветерок только-только пропитался теплом, и через пару часов станет зябко, но сейчас ночь тепла, как парное молоко. - Я кого угодно ожидал найти вдали от веселья, но только не тебя, - произносит Робби, подумав, стоит ли вообще начинать разговор. Но сестричка зазнайки, похоже, не против – и парень даже не знает, чему удивляется больше: тому, что она сбежала с вечеринки, или её тихому, неожиданно взрослому голосу. - А я вот ни разу не удивлена тебя здесь увидеть. Она потягивает газировку, смотрит на залитый серебром лес. Лицо её кажется таким незнакомым без вечной улыбки. - …кажется, твоя подруга комплексует из-за маленькой груди, - неловко говорит Робби, тотчас проклиная себя за это. - Кэнди? - Ну не Грэндинатор же. Мэйбл усмехается, но слишком уж коротко. - Да, есть такое. - Её там Ли утешает. - Это хорошо. Робби смотрит на неё с ещё большим недоумением. - Разве вы не подруги? Утешь её, не знаю, как у вас там принято, у девчонок… - В том и дело. Парня она скорее послушает, чем меня или Грэнду – по крайней мере, в этом…вопросе. - Женская зависть? Мэйбл морщится. Ей не хочется верить, что подруги, её замечательные, надёжные подруги могут вообще испытывать такие плохие чувства, как зависть, но она говорит: - Что-то вроде. Я всё сделаю, чтобы она приняла себя и полюбила, но ей ведь не для нас нужно быть красивой. - А по-моему, она милая и так. Азиатки вообще отдельная тема. В Робби, который только хотел поддержать, стреляют два лукавых глаза. Он, проследив мысль девушки, машет руками: - Не-не-не, я не в том смысле! – и банка, о которой он благополучно забыл, обливает его липкой газировкой. Мэйбл смеётся. Парень, фыркая и матерясь, стягивает с себя толстовку и кидает её на край площадки. - Будет забавно, если её кто-нибудь примет за летучую мышь, - улыбается Мэйбл, в лунном свете её лицо таинственное и красивое, словно у какой-нибудь нимфы. - Или за привидение, ага, - тянет Робби, облокачиваясь на скат крыши. Ветерок студит его вспотевший затылок, в лесу кричит какая-то птица, а над головой горят звёзды, бессчётные, ворожащие звёзды. - Хоть что-то хорошее, - говорит он, вспоминая, давно ли в последний раз просто так любовался небом. - Всегда есть что-то хорошее, разве я не говорила? - Да, да… - парню больно думать о тех временах, когда он только решил забыть Вэнди, больно понимать, что у него ничего так и не вышло. – А у тебя что? Брат с рыжей, дяди ссорятся, Зус весь в работе… Вопреки ожиданиям, Мэйбл отвечает не сразу. - Я больше всего рада, что мы с Диппером вместе. Что прадядя Стэн вернул себе память, и теперь ему будет весело с нами. Что впереди у нас целое лето… - Вот как, - отвечает Робби, допивая свою газировку. На душе у него кошки скребутся, сейчас всё кажется куда менее гадким, но, стоит этой беседе пройти, мрак у него внутри вернётся и снова затопит всё. - Как мне быть? Я и сам понятия не имею, кто я, что я вообще делаю со своей жизнью? – в отчаянии говорит он, а Мэйбл, пару мгновений подумав, заливается хохотом. Но, прежде чем грудь парня захлестнёт жгучая обида, она пополам со смехом выдаёт: - Это самые нормальные мысли подростка! Да? Я уж думала, не одна ли такая! За домом гудит вечеринка, кто-то болтает, кто-то поёт в караоке. Сбоку видны вспышки света гирлянд. Мир весел и молод, Робби внезапно кажется, что в нём очень глупо чувствовать себя одиноким. - Если я что и выучила за этот учебный, - девушка морщится, - год, так это великую простоту жизни. - Посветите меня, о мудрый учитель, - Робби, наконец, усмехается, и Мэйбл ему отвечает: - Делать то, что хочется – это лучшее из возможного. Снизу слышен визгливый крик МакГаккета – кто-то отдавил ему ногу, и старик воет про свой радикулит. - Старческие болячки – зло, - цыкает Робби. - И кто из нас мудрый учитель? Они снова смеются, и Мэйбл делится с ним газировкой. - Всё вокруг становится проще, если у тебя есть любимое дело, и ты волен им заниматься, - произносит она нараспев, и Робби это кажется мантрой. Сколько раз она повторяла эти слова, от чего защищалась? - Тогда я вернусь и с сонной головы напишу какой-нибудь бред, а утром прочитаю, охуею и придумаю музыку. Девушка смеётся, её голос теплее всех летних дней. - Звучит как отличный план! Робби улыбается ей в ответ, смотрит на небо, и теперь куда легче верит: это будет прекрасное лето.

***

Бездонна летняя ночь, стоит всмотреться в россыпь звёзд – и утонешь, пропадёшь без остатка. Стэн заплутал в колодце разлапистых сосен, где-то меж них оставил шумный, мигающий праздник, там улыбаются те, кто ему очень дорог, но сейчас в сердце мужчины тревога. Он знает эти места как собственный дом, он говорит себе, что в любой момент может вернуться, и это единственное оправдание его шагам в глубь глухой чащи. Оно с каждой минутой слабеет, ведь у Стэнли Пайнса в голове – тоже лес, и там ходят жуткие звери. - Прочь, гадина, - шепчет он, впиваясь ногтями в виски. – Пошла прочь! Из-за деревьев хохочет песочно-жёлтая пума. Скалится, скалится, и Стэнли не должен – но видит из бурелома искры клыкастой усмешки, видит почти человеческий глаз, он единственный – но его более чем достаточно. - Паскуда! – кричит ему старик, чувствуя, что ещё толика этой гадости в его мыслях – и он сам обернётся чудовищем, лишь чтобы догнать глумливую мразь и порвать на ремни, лишь бы она, наконец, исчезла из его мозга. Он сжимает кастет в кулаке, идёт прямиком на неё, глаза его безумны. Бесконечные сны, где он гоняется за неведомой тварью, стоят ему постоянной мигрени, лунатизма и недовольства на лице Форда. И если первые два пункта он готов замять, последний мучает его почище любой боли. Зверюга смеётся. Она перетекает с ветки на ветку как песчаный смерч, сосновые иглы от шерсти её дыбятся, искрят синими молниями, и смеётся она, смеётся, и тошно Стэну от этого хохота. Кроны колышутся, лес стонет в такт прыжкам её, она петляет, спиралями Стэнли по чаще водит, а он гоняется за ней, как дурак, пока не падает, запнувшись о корень. - Да что мне, чёрт тебя дери, сделать, чтобы ты сгинула из моей головы?! – воет он, и ночь отвечает ему немой насмешкой, а тварь вдруг спрыгивает прямо перед ним на поляну. Она так близко, что старик видит каждый клык в её оскаленной пасти. Видит слишком уж разумный глаз посередь морды, прищуренный и лукавый. - О, мне только в радость, - слышит Стэнли и сам себе в этом не верит. Тварь смотрит на него, хвостом по воздуху лемнискату чертит, играет мышцами под жёлтой шкурой. - Ч-что? – сипит он, забыв вдохнуть, и зверюга пуще прежнего скалится. - Ты не помнишь этого, Стэнли Пайнс, но однажды ты дал мне согласие войти в твою голову. Её голос, её насмешка, её чудовищный взгляд разъедают старику сердце, и он, изловчившись, хватает её за шею. Там рокочет всё то же веселье, и Стэнли сжимает глотку чудовища, чтобы не выпустить проклятый жёлтый смех, но тело у мрази похоже на камень – твёрдое, холодное, только искры щекочут старику пальцы. И, хоть он уверен, что зверюга не дышит, голос её всё равно доносится: - Так что я не вижу никаких причин не выйти обратно. Стэнли кричит, не слыша себя. Рука его пропускает сквозь мышцы от головы до мизинца словно бы сотни вольт, и в ладони его теплеет, жизнью наливается камень в кружеве синих молний, и разбивается летняя ночь. Волной проносится по миру стон, гибельно-радостный, где-то вдали под ним кричат люди, гаснут лампочки разноцветных гирлянд. Но Стэнли Пайнс понимает: это лишь увертюра. На лесной полянке, стряхнув траву и песок с возвращённой из камня плоти, замер Билл Шифр. Он потягивается, открывает единственный глаз: там предвкушение.