А кого спасешь ты, и что для этого нужно?

‎‎Смена Нижнего Доломи на собственно Муттерцелле произошла без всяких спецэффектов. Мы просто ехали и ехали. Водитель из Шварценеггеров был молод, молчалив и женоподобен или, наоборот, – юношевидна. Перед нами ехала повозка Горнера и Тани. На поворотах было видно, что они спят, обнявшись. Во внешности Горнера я разглядел забавное изменение – он перестал бриться, в смысле, и череп и лицо, и стал походить на остриженного Льва. Остальные повозки тащились дальше впереди, и я понял, что не знаю, кто в какой едет. Но пока это меня не особо заботило. Потоки текли ламинарно, как сказала Гета, и я это чувствовал. Мои мысли, обычно бурные, тоже текли ламинарно, и я просто созерцал. Гета спала, и выглядела мило и расслабленно. Горы вдалеке сверкали ледяными шапками, а на ближних склонах росли тёмные хвойные деревья, уходившие далеко вверх. Но в отличие от ярких сосен Кхеллаха здесь у деревьев стволы были кривые и жилистые, как руки Кобольдов, стремящихся дотянуться до неба. ‎На очередном повороте я разглядел горное поселение и сразу понял, что мы в Муттерцелле. Дома здесь одновременно были и похожи на строения в Гроссе Бальбург, и сильно отличались. Во-первых, они здесь были вытянуты вверх. Наверно, ровных площадок для застройки было мало, и строители добавляли к первому, традиционно каменному, этажу ещё по два-три каменных, а верхний, деревянный этаж,  прятался под остроконечной крышей на очень большой высоте. Во-вторых, некоторые этажи крепились к скалам стрельчатыми арками, а кое-где между домами были проложены виадуки, узкие и без перил. ‎Первая повозка въехала на широкую площадку и остановилась. Возницы хорошо знали своё дело – сутолоки не возникло. Проблема таких повозок в том, что у них огромные колёса. В столице с её ровными дорогами диаметр колёс и то почти в половину моего роста, меньше я не видел. Здесь по понятным причинам они ещё больше. Развернуть такую телегу непросто, поэтому возницы заранее просматривают траекторию движения и выбирают место для остановки. ‎Растолкав Гету, я вышел. На площадке уже стоял Горнер, он делал гимнастику – рывки согнутыми руками. Я усмехнулся, представив, как много, должно быть, весит спящая Таня, через неё ведь проходят все существующие потоки. Она тут же появилась и сказала сонным голосом: ‎– Это самое, Эдитрих, надо влиться, – повернулась и пошла к зелёному обелиску, торчавшему в центре площадки. ‎Я двинулся за ней. Площадка была почти круглая, а на серой, немного блестящей поверхности, выделялся зелёный рисунок, похожий на лабиринт из детской книжки: "Пройди и получишь приз!" Я снова усмехнулся. То есть мне действительно стало весело. Настроение поднялось, возможно, от того, что я выпал из зоны воздействия тёть, игравших в Большую Игру. Если Гроссе Бальбург был наполнен мамами, целлемейстерами, камердинерами, экономикой, политикой и направлениями для хаотичных метаний, то здесь для меня путь один, и одна Яйла Хольдбрюн властна приказывать мне. Ещё здесь у меня одна Таня, один Горнер, одна команда, одна цель, – в общем, здесь всё должно быть ясно и просто. Отголосок меня-берсерка одобрительно рыкнул внутри и принял позу ожидания, готовясь вырваться наружу. Мне нравилось это состояние. К тому же рядом были девушки, которые уже показали себя хорошими товарищами:  Илма, Гета, Маша, конечно же, Таня Роурендере. Мне было с ними спокойно. Потому что тёплая дружба и доверие значительно лучше всепоглощающей страсти или безудержного порыва. ‎– Эдитрих, ты же силён в анализе по неполным данным, – голос Тани, которая произнесла это спорное утверждение, был неожиданно жёстким. Наверно, в другой обстановке я бы немного испугался такого её тона, однако сейчас я снова усмехнулся. ‎– Ты меня переоцениваешь. ‎– Да ну?!. – она скорчила недоверчивую мину. – Ну осмотрись и попробуй догадаться, где мы находимся. ‎Я повертел головой. Центральный обелиск представлял из себя полуабстрактную скульптуру – малахитовая змея, пожирающая родонитового птенца. То есть и змея, и птенец были вырезаны весьма грубо, поверхность их блестела от полировки, но знакомый, часто повторяющийся в этом мире мотив был виден ясно. От обелиска расходились малахитовые жилы, которые я сначала принял за детский лабиринт. Все мои девушки стояли на местах пересечения малахитовых линий, где рисунок образовывал площадки причудливой формы. Гета уже сидела, скрестив ноги, с закрытыми глазами и немного ссутулившись. Маша сжалась в клубок и тихонько раскачивалась на спине. Илма обнажила грудь и совершала ритмичные вращательные движения корпусом, стоя на месте. Я посмотрел себе под ноги и увидел светящуюся тусклой бронзой площадку, такую же как у девушек. ‎– Ах. Эмн. Таня. Это ведь капище? ‎Она пожевала губу и почесала лоб тремя пальцами. ‎– Ну, правильно говорить – целле. ‎– Прости, я не должен был вмешиваться в ритуал. ‎– Нет, ну-ка стой! – она скинула кимоно и стряхнула сапоги. – Смотри на шимай. ‎ Я повиновался. Самоцвет у неё на бедре переливался разноцветными огоньками. ‎ – Да, я вижу, шимай реагирует на близость потоков? Я прав? ‎– Ага, покажи твой. ‎Расстегнув карман, я достал ситечко с аметистом. Он бился, как маленькое сердце. ‎– Да уж. Для этого и надо учиться, – Таня неожиданно расслабилась. – Такое рассказывают на занятиях, но мало кто этому верит. ‎– Чему? ‎– А ты посмотри на мужчин. ‎Я снова оглянулся. Шварценеггеры, Горнер, Шонн и Терьян покорно стояли за границами лабиринта. ‎– Ай. Мужчинам запрещено здесь находится? ‎– Нет , Эдитрих. Не запрещено. Вы не можете здесь находиться. Видишь этот обелиск? – Я кивнул. – Он символизирует победу тайного над явным, скрытого над тем, что выставляется напоказ. Ты много раз видел этот символ. Изображения повсюду. Ты не понял, что это? ‎– Признаться, нет. Я понимаю, что это не фаллический символ... ‎– Это не тайна, – она перебила меня, протянула свою трёхпалую руку и тряхнула головой. – Это не изучают наши мужчины, но ты неоднократно доказывал, что многое знаешь, потому что в том мире, где ты родился, ты был хорошо образован. Девочки смешно удивляются каждый раз, когда ты демонстрируешь свою проницательность. Или информированность. Ну же. На что это похоже – змея и птенец? ‎Я задумался, разглядывая изваяние. Это нечто женское. То, что скрывают. Обладающее сакральной силой. Интересно, "сакральный" и "скрывают" – это однокоренные слова? Кавадере сказала бы "сакаральный" – когда мы общаемся в группе, у неё странный, но милый акцент. Когда она остаётся со мной наедине, акцент пропадает. Что она скрывает или перед кем? Нет, что скрывает Рика – это её дело, а тут нечто, что вынуждены скрывать все женщины. Но они здесь могущественны. Им незачем что-то скрывать. Все их секреты – это, по большому счёту, секреты Полишинеля. Действительно важные вещи в этом мире доступны только женщинам, и все об этом знают. Значит, этот символ – это то, что скрыто в самой женщине. О, Господи! Или, точнее, чёрт побери! ‎Я наклонил голову и всмотрелся в изваяние, представил, что это рисунок в учебнике. Да, формы грубые, даже гротескные, но сходство определенно есть. ‎– Ага, ты понял, – Таня не упустила момент, когда меня накрыло понимание. – Теперь живи с этим. Но раз ты стоишь здесь, дай завершить нам начатое. Я не знаю, что делать с тобой в этой ситуации, но девочкам не мешай. ‎Я кивнул. Она стала делать какие-то упражнения, напоминающие зарядку для пожилых людей. Где-то на заднем плане маячили Шварценеггеры. Горнера я не видел, он был за моей спиной, а шевелиться я не решался. Даже сдерживал усмешку, которая рвалась из меня, потому что я познал ещё одну истину, глупее некуда. В Доломи в горные стрелки берут только мужчин.