А кого спасешь ты, и что для этого нужно?

‎"Ты поступаешь так, как думаешь, именно это убедит твоих противников в серьёзности твоих намерений." За точность цитаты я ручаться не мог. Наверняка, Яйла не может читать мои мысли напрямую. Она – не связист, хотя я мало знаю о её талантах, зато уверен, что в своей Муттерцелле она легко отделяет правду от лжи и с лёгкостью считает любой намёк на неуверенность. Пора отпустить внутреннего берсерка. ‎– Скажи, Яйла, для траурниц обычное дело – заманить в ловушку человека, а потом смотреть, как он выпутывается? И при этом не помогать своим "друзьям", из-за которых эта ловушка и появилась? ‎Она побледнела. Потом деликатно кашлянула и ровным голосом ответила: ‎– Траурницы – фаталистки, для траурниц характерно пассивное поведение. ‎Я отметил эту стилистическую особенность – она избежала оборота "для них характерно". Или "для нас характерно". ‎– Хорошо, то есть траурница, если она, допустим, военная, будет исполнять приказ. Без сомнений и до конца. ‎– Может и с сомнениями, но точно до конца. – Хорошо, тогда как может траурница стать союзницей открытого врага? Она же исполняет приказ. ‎– Может, например, если её захватят в плен. Это судьба, значит, нужно ей подчиниться. ‎– Логично. Тогда она будет активно помогать новым союзникам? ‎– Скорее всего, нет. ‎Я и это отметил: ответы целлемейстера были взвешенными и односложным, и она не говорила развёрнуто, подталкивала меня к следующим вопросам. То есть она понимала, что этот допрос в её собственной Муттерцелле всё равно не может быть для неё опасным, и дополнительно отбирала у меня крохи преимущества. Мерзкая юная сучка. Она вызывала восхищение. ‎– Хорошо, тогда что может убедить её действовать в интересах бывшего противника? ‎– Личные привязанности. ‎– Хм. То есть, допустим, из-за действий некоей высокопоставленной особы погибла её лучшая подруга или консорт, скажем. Тогда она может воспринять помощь врагам как месть? ‎– Да, но это не путь для политических достижений. – Она, видимо, поняла, что вступает на неопасную почву и милостиво продолжила: – В обществе, где слишком просто проверить искренность намерений или..., мне трудно объяснить... ‎– Я постараюсь понять. ‎– Хорошо, если что-то не совершено, что думает человек – неважно. Мысли мечутся, текут, попадают под влияние эмоций, чувств. Дочь может хотеть убить свою мать, потому что та не одобряет встречаться с неправильным мужчиной, но тут же ластится к ней, искренне, и получает удовольствие от общения. Если принять во внимание только мимолётные мысли, то всех дочерей надо изолировать от общества. ‎– Логично. ‎– Что надо изолировать? ‎– Нет, вся концепция. Понимаю, что для тебя это личное. ‎Она помрачнела. ‎– У тебя есть одна особенность, Дитрих... ‎– Ну? ‎– И это не просто свойство появленца. Ты умеешь ранить близких людей. ‎– Разве это не обычное свойство? Разве не все?.. ‎– Все, – перебила она, – но все это делают из-за собственной слабости, или глупости, или потому что хотят причинить боль, а ты считаешь, что так и должно быть. ‎Яйла увела разговор в сторону. Выглядело всё это искренним, она явно переживала, но я уже не верил. Она была слишком умной, образованной и опытной, чтобы разнервничаться из-за моей чёрствости. Я надеялся, что из-за предполагаемой. Да. ‎– Так вот, ты спрашивал про траурниц, – она снова качнула тему в нужную ей сторону. – Если нечто произошло, то понять, оправдывается человек, или действовал искренне, или, наоборот, по принуждению очень легко... ‎ Мне вспомнился тощий старик – неудачливый убийца. Его мотивы, или его заказчик, остались неизвестными из-за того, что я заставил лекарей спасти Милу. В первый раз. Мне стало дурно от того, что в третий раз я могу её не спасти, потому что исчерпал своё желание во второй. ‎– Я, наверно, знаю, что можно тебе рассказать, Дитрих. Это личное, по большей части, об остальном ты догадываешься, или рано или поздно догадаешься, – Яйла была сейчас спокойна, а я подумал, не играла ли она со мной с самого начала, или это гормоны заставляют её быть разной, и она просто не может справиться с собой. – У меня была родственница, которую я очень любила. Она была моей противоположностью. Во многом. Старше, опытнее и умнее. Кстати, ты знаешь почему Роттбан такие влиятельные? Или целлемейстеры Треги, если это не Роттбан? ‎– Э, – она застала меня врасплох, – географическое положение?... ‎– Нисколько, точнее, в последнюю очередь. Муттерцелле Треги кипит энергией. Белый остров на озере убивает почти всякого, кто попадёт на него. Есть данные, что такие мощные источники потоков располагаются симметрично, кто-то предполагает, что их шесть, кто-то, что двенадцать. У Северной Империи их два, и они эти источники используют. В этом их преимущество. Чтобы сидеть на потоках в Треги нужно быть запредельно сильной. Рита такая. Безупречная. Строгая, исполнительная, умеющая подавлять собственные желания ради общего блага. Она никогда не будет близка ни с кем из сильных мира сего, ибо она – угроза. ‎Рассказывая это, Яйла была собрана и почти равнодушна. Как будто уже на что-то решилас‎ь, обрела душевное равновесие и могла позволить себе быть равнодушной. ‎– Так вот, у Риты была сестра близнец – Креч. Обе безмерно одарены, и при этом полные противоположности. Там, где Рита могла, она действовала строго по системе. Всегда лучшая в испытаниях. Кроме практики магии. Креч без подготовки могла сотворить такое, что даже преподавателям было не под силу. Именно поэтому Рита стала целлемейстером. Мощь Кречи невозможно было бы сдержать, она была страстная и неуправляемая. Думаю, если бы она полюбила мужчину, то во сне замер весь бы наш материк. Поэтому Рита – спасение для этого поколения. В какой-то мере. Так вот. Я похожа на Риту. Я легко её заменю в Треги, если это понадобится. Но знаешь, почему Хольдбрюн так прочно связаны с Доломи? ‎– Естественно, нет. – Я улыбнулся. – Не переоценивай меня. ‎– Хах. Я не хочу тебя недооценивать, Дитрих. Доломи – это улей из целле. В Кхеллахе одна основная целле и три малые.  В Треги одна целле, в столице четыре самые невзрачные целле, для простачков. У меня здесь их восемьдесят. Риаш управляет семнадцатью, она с лёгкостью заткнёт за пояс любого из целлемейстеров, исключая меня и Риту. Самая сложная муттерцелле, которая была на территории Кавадере не дотягивает до Нижнего Доломи. Стезя Хольдбрюн – это разнообразие. Бесконечный процесс предсказания. Поиск альтернатив. ‎Речь Яйлы не была страстной, она излагала факты, но меня стало немного потряхивать. Кое-какие элементы начали складываться в объёмную картину. ‎– И ещё, Дитрих, я не траурница. Не скрою, я была очарована простотой фатализма. Ничто от тебя не зависит. Расслабься и пусть другие делают то, что им по силам. Если древесное кольцо рассечёт твою подругу, прими это, простись с ней и радуйся, что не ты на её месте. Но я слишком рано поняла, что Креч играла в траурницу. А она была моей любимой родственницей. И я тоже играла, – она покрутила затёртую белую пуговицу без герба. – Сейчас я почти свободна, Дитрих. Я играю в игру, которая мне нравится, я даже скажу почему – Рита отстаёт от меня на несколько шагов. Я была младше, глупее и зависимее, чем она. Сейчас всё поменялось. ‎Яйла замолчала. Если честно, она сейчас внушала мне ужас. Ведьма. Настоящая, красивая, многозначная. Тёмно-янтарные кудри, миндалевидный разрез глаз, прямой нос – такую внешность никогда не хотят другие девушки, хотя и завидуют ей. Такой внешности трудно соответствовать. ‎– Чай остыл, – констатировала, Хольдбрюн, отпив глоток. Я и забыл о чае. – Пойдём, Дитрих, наверно, Таня и Рика ждут нас. ‎Она царственно встала и кивнула мне, снисходительно, как будто я был маленьким мальчиком. Я тоже встал и предложил ей руку. Судя по тому, что она спокойно на неё оперлась, судя по её неспешным шагам и равнодушному наклону головы, она приняла какое-то решение.