Сяк и Так

      Пенелопа сидела на заправленной кровати, пряча лицо в ладонях. Она ничего о себе не знала: кто она, и откуда родом, и на что способна ещё, если решилась на подобный шаг. Она стала себе чужим человеком и знала, что больше не сможет смотреть на себя в зеркало. Пенелопа не узнает этот взгляд, направленный в самую душу, теперь он её не увидит, будет направлен лишь в пустоту. У Пенелопы закончились слёзы, потому она страдала в сухую. Глядя сквозь пальцы и даже не стремясь спрятаться от всего мира, её губы дрожали. Она вся дрожала. Колени заболели от впившихся в них локтей, а комната словно сжималась в кольцо. Она поменяла постельное бельё, потому что Джону будет неприятно, он не сможет спокойно спать, зная, что на его постели лежала она. Как тот самый чужой муж, когда к нему пришла его любовница и бесцеремонно, скинув с себя одежды, прыгнула в их семейное гнездо. Пенелопа не могла представить, что Джон с мнимой яростью сдерёт всё постельное и с такой же ненавистью, и отвращением бросит его в корзину для белья. Не потому, что Пенелопа была неприятной, а лишь потому, что именно она сделала. Подмена атрибуции: водитель ругается на другого водителя, когда тот обогнал его на большой скорости и уехал на красный, считает его кретином, который не умеет управляться с автомобилем. Однако он не знает, что в машине другого водителя может быть раненый человек или рожающая жена.       Пенелопа зажмурилась от внезапного звона в ушах. Такой пронзительный, требовательный, капризный, как звук кардиографа, что оповещает об остановке сердца. Неминуемый звук тишины. Наверное, то самое не ощущение невесомости, когда закрываешь глаза в последний раз. Если при жизни ты руководствуешься эмоциями и именно они заставляют тебя бояться смерти, то, когда она наступит – тебе будет уже всё равно. Ты не будешь об этом знать. Это быстрее, чем уснуть.       Она открыла окно. Ветер всколыхнул занавески цвета шампань, и Пенелопа почувствовала холодок на затылке. Вместе с этим она, прикрыв глаза, сделала глубокий вдох и судорожно выдохнула, пытаясь успокоить непослушное сердце, что понеслось отчего-то в галоп. Пенелопа наступила на своё платье и медленно обратила к нему взгляд. Скомканное и помятое, оно струилось между пальцев её ног. Пенелопа обнаружила, что во рту пересохло. Он подняла несчастную атласную ткань с пола двумя пальцами и рискнула её развернуть. Пенелопа подняла наряд на уровне своих глаз. Тонкие мятые полоски, как вены, смяли рукава, плелись в разные стороны, уродуя ткань. Глубокий вырез и подол выше колен. «Атлас просто не мог красиво выглядеть на этом теле, — думала Пенелопа, поглядывая на предмет гардероба наискосок. – Неудивительно, что теперь мне невыносимо смотреть на это платье и представлять в нём совершенно другую девушку, на которой оно бы сидело как влитое. Почему? Почему я всегда стремилась к тем вещам, которые очевидно никогда не будут мне принадлежать? Почему мне всегда хочется того, чего я никогда не получу? Если я выброшу платье, то мне не в чем будет возвращаться обратно. Не с чем».       Скромная книжная полка в два яруса над двуспальной кроватью. Верлен, Киплинг, Йейтс, Диккенс, Блейк, Рембо. Сборник стихотворений Есенина, сборник Бродского и Цветаевой. Однако несколько книг недоставало: следы на тонком слое пыли осведомляли об исчезновении с полки как минимум трёх книг. Все они оказались в шкафу, под одеждой, словно Джон пытался спрятать книги как можно дальше, как можно глубже, чтобы забыть об написанных историях или же о человеке, с которым они у него ассоциировались. Шкаф словно Комната Сяк и Так в Хогвартс, когда Джинни Уизли в Принце-полукровке отвела Гарри Поттера туда, чтобы там он оставил учебник по зельеварению. Джинни заставила его закрыть глаза, а сама спрятала учебник, чтобы у Гарри не возникло соблазна вернуться за ним. Только в случае Джона, похоже, ему некому было помочь избавиться от измятых и заношенных воспоминаний.       Пенелопа засомневалась, а стоило ли тревожить давние воспоминания, к тому же чужие, и ворошить их только для того, чтобы утолить любопытство? Если любопытство – не грех, тогда почему, когда его проявляешь, совсем не становится легче и мучает совесть? Пенелопа достала из-под кучи сложенных футболок и худи истрёпанный временем сборник стихов Ахматовой, под ней лежал Блок, а на самом дне – Шарль Бодлер, Цветы зла. Засаленные жёлтые страницы, следы от донышка чашки на обложках, завёрнутые углы на нужных страницах; они пахли старой печатью и той самой пылью с книжной полки над кроватью.       Пенелопе не хотелось прикасаться к прекрасному, ибо она знала, какое разрушение оно может привнести в её жизнь. В её жизнь, уже ноющую в истомах лихорадки. Она оставила книги на своих местах, прикрыв их одеждой. Джон узнает, что она их видела. Он узнает, что Пенелопа их трогала. Теперь они хранят и её запах. Прибравшись на полке, она села в кровати и смотрела на свои ноги. Она любила стихи так, как любят тёплый дождь в солнечную погоду, и радугу после него. Она любила книги, как любят дети сказки на ночь, только в детстве ей их никто так и не читал. Она любила чужие голоса, когда они звучали поодиночке. Сливаясь в единый, они нарушали целостность мира, ведь, перекрикивая друг друга, разрывали его на части. Навязчивое тиканье часов. Прямо как дома, когда в унисон звенит и пустота.       Пенелопа собрала разбросанные по полу вещи Джона и вместе со своим платьем закинула их в стиральную машинку. Она перестелила постель и встала посреди комнаты, как тот самый камень из Стоунхендж, ожидая, когда магический огонёк придёт на помощь, чтобы показать правильный путь, чтобы привести её к настоящему дому. Недолго думая, Пенелопа отодвинула стул, и села за большой письменный стол без ящиков. Игровой компьютер, приставка и небольшая коллекция видеоигр. Джону никогда не бывает скучно наедине с самим собой. Внедрение извне сильно нарушит гармонию, в которой пребывали все эти вещи в его квартире. Он почувствует разницу, когда вернется домой. И это его будет раздражать. Пенелопа с полной уверенностью так и подумала.       Несколько серебряных наград на единственной полке справа. Она откинулась на спинку стула, сцепила руки перед собой, вслушиваясь в уютный грохот работающей стиральной машинки. Если бы человеку давали награду за каждый хороший поступок и забирали все, как только он совершит какую-нибудь одну глупость, было бы это справедливым? Стали бы люди добрее друг к другу на самом деле, зная, что они поступают хорошо только исключительно ради вознаграждения? Считается ли хороший поступок хорошим, если тот, кто его совершил, надеется на хорошее в ответ? Делают ли призы человека добрее на самом деле? Облокотившись на стол, Пенелопа потянулась к крайнему кубку, чтобы посмотреть на него поближе и узнать, за какие заслуги Джон его получил. Однако не успели её пальцы коснуться холодной стали, как что-то квадратное и небольшое, словно опавшая листва в разгар осени, медленно и танцуя упало за стол. Укол совести заставил её затаить дыхание. С прискорбным сожалением Пенелопа поняла, что совсем ничего не знает про Джона. Она действительно была готова броситься в объятья незнакомца, даже не зная имени его матери, его отчества и прошлого в целом.       Опустившись на колени, Пенелопа слегка ухмыльнулась, когда встретилась лицом к лицу со своим уровнем. Она всегда знала, что именно там ей и место, однако, как и все кричащие и надрывающие голоса в этом мире, не хотела верить в то, что не особенная. Пенелопа всегда надеялась, что больше никогда не узнает, каково это чувствовать сладкий запах джин-тоника и слушать светские беседы посторонних, когда те пытаются заигрывать друг с другом под столом. И у них не получается, потому что им мешает Пенелопа. Ей всё же удалось дотянуться до белого куска плотной бумаги. Когда она его развернула, то обнаружила, что это была старая и затёртая временем фотография маленького мальчика в узорчатой жилетке. Одной рукой он вытирал слёзы, а в другой он держал плитку шоколада. Видимо, кто-то очень сильно отругал мальчика за переедание сладкого, ибо рот его был измазан шоколадом тоже. Пухлый и грустный мальчик. Пенелопа держала небольшую палароидную фотографию обеими ладонями, как первую зимнюю снежинку, наблюдая за тем, как быстро она тает в её тлеющем человеческом тепле. Девушка слабо улыбнулась, то ли от умиления, то ли от сочувствия, то ли от лёгкой и тошнотворной ностальгии. Она выбралась из-под стола и положила фотографию на место, так и не коснувшись кубков. Теперь они ей были ни к чему, ведь отныне она знала настоящего Джона. У каждого есть слабости, но их можно скрыть теми, кто хочет видеть в нас других людей. Как подорожник, приложенный к открытой ране на коленке после падения с велосипеда – ты не знаешь, как работает подорожник, ведь никто тебе не говорил, что его нужно разжевать, чтобы он пустил заживляющие соки, и делаешь так, как наотмашь советовали тебе другие.       «Пенни. Пенни? А, Пенни? Почему ты так преданно уставилась на закрытую и запертую дверь? Он нехотя впустил тебя в свой дом даже не подозревая о том, что тебе захочется в нём убраться. Ты возомнила себя хранительницей его очага, но на самом деле тебе хочется быть кому-то нужной. Однако статус домашней прислуги не делает тебя человеком».       Пенелопа заглянула в холодильник. Замороженные овощи, достаточно яиц и твёрдый сыр. Ещё какая-то курица уже не первой свежести, немного творога и однопроцентный йогурт. Перед её приходом Джон даже вымыл всю посуду и уделил должное внимание конфорочной плите. Пенелопа обнаружила в холодильнике начатую банку клубничного джема, а в кухонной тумбе нашла муку. Немного воображения, терпения к первой неудаче, которая комом, и получилась весьма неплохая горка блинов. Она понимала, что не обязана это делать, ведь такое может не на шутку раздражать. Но Пенелопа не могла сидеть, созерцая серый потолок, смирно дожидаясь возвращение Джона. Как заряженная адреналином, она всё пыталась угодить то ли самой себе, то ли ему, делая видимость важности и незаменимости. Пенелопа прекратила мыть пол, когда услышала в дверном замке первый из трёх поворотов ключа. Когда Джон показался на пороге, захлопывая за спиной дверь, закипел и отключился электрический чайник.       Джон подозрительно принюхивался, морщился, удивлённо моргал, а затем чихнул в локоть и с громкой облегчённостью выдохнул. Он положил пакет с продуктами на небольшой стул в коридоре, а сам принялся снимать ботинки, удерживая равновесие, упершись рукой в стену.       — Ты что, здесь убралась?! – с недоумением поинтересовался Джон, сунув ноги в домашние тапки. – И чем это здесь так…       — Я испекла блины, — неловко ответила Пенелопа, волнительно потирая влажные ладони. – Сделала стирку. Протёрла пыль на твоём письменном столе. И кое-что нашла… Джон прошёл на кухню.       — Похоже, вместе с этим ты нашла и способ, как увеличить свои бока? – хмыкнул он, блеснув на Пенелопу озорным взглядом.       — Запомни, дорогуша, волчки не грызут, они – кусают, — отругала она Джона пальцем, положив руку на бедро.       — Ты вымазала мою любимую футболку! – с притворным негодованием отозвался он, бросив пакет на стул. – Это что, варенье?       — Джем, — уточнила Пенелопа. – С твоей футболкой не случится ничего смертельного. Закинешь в стирку и дело с концом. А ты, вижу, для своих боков прикупил творожных эклеров, да? – с неподдельным интересом она заглянула в пакет с продуктами.       — Ты видела у меня бока?! Какая чушь! В отличии от некоторых, я в хорошей форме, а вот тебе не мешало бы сходить в тренажерный зал. Который через «е», а не через «о».       — Какой вы остроумный, месье дебил. То-то вы заглядываетесь на мои аппетитные бока, неужто желаете укусить, а?       На бледном лице Джона, не знающего, что такое солнечные лучи, слегка проступили красноватые пятна. Щедрыми мазками. Он претворился, что очень занят распаковкой продуктов, но Пенелопа тут же отняла пакет и приказным тоном отправила Джона мыть руки. Теперь звуки недовольства доносились из ванной, перекрикивая шумную воду. Удивительно то, что имея в холодильнике всё для, казалось бы, нормального рациона среднестатистического спортсмена, Джон накупил разных вкусностей, типо молочного и чёрного шоколада, творожных эклеров, большую пачку острых начос, банку растворимого кофе, пачку цикория, итальянскую пасту, и сыр моцарелла. А ещё взял замороженных овощей, шпинат, 2,5% молоко и с десяток яиц. Пенелопа осматривала шоколадки и не могла сдержать улыбку. Перед глазами мелькало изображение маленького грустного мальчика, которого отругали за переедание сладкого. Удивительно это всё, ведь когда она впервые увидела Джона без футболки, то его тело было чистым, как мрамор. Никакого акне или хотя бы упоминания о том, что были какие-то проблемы с кожей.       Пенелопа закусила внутреннюю часть щеки, и сделала сдержанный вдох. Ноздри затрепетали, и она буквально швырнула шоколадки на дверцу холодильника и захлопнула его. Не нарочно. Рука соскользнула, когда на кухне внезапно появился Джон, словно возник из ниоткуда.       — Как агрессивно. Что тебе сделал мой холодильник?!       — Он был грязным, и я его помыла. А так, то ничего. Извини. Но тебе тоже не мешало бы помыться, воняешь, — слукавила Пенелопа, возвращаясь к пакету с продуктами. Пахнул Джон, на самом деле, хорошо. Даже слишком. Поэтому она здорово занервничала, когда тот не отходил от неё ни на шаг, опершись на дверной косяк и сложив руки на груди, молча наблюдал за механичностью её движений.       Жасмин,       как когда-то у дома, перевалившись через забор длинной и густой вереницей, благоухал и цвел. Ни одна живая душа не проходила мимо просто так, никто не смог сдержаться, чтобы не сорвать бутон. А потом ещё один, превратив жасмин в искалеченное и больное нечто. Запах лета, детской дружбы, первых матерных слов. Опавшие белые лепестки смешивались с дорожным песком. Когда жасмин отцветал, становилось тоскливо лицезреть оголённые и беззащитные сучья. Касаешься их, и они становятся хрупкими, как лёд в дни бабьего лета.       и лаванда.       Пенелопа вспомнила о тех немногих вечерах, когда заставляла себя выйти из дома, чтобы стены так сильно не давили. Однажды родные и уютные они вдруг стали холодным, одиноким заключением. Она обнимала ладонями чашку ароматного латте с лавандой в кафе неподалёку и смотрела в лица всем, кому не было до неё дела. Как можно быть причастным к тому, частью чего не являешься?       В голове зазвенело, и загудело. Пенелопа не знала, куда деть пустой пакет. Она стояла посреди кухни, как до этого стояла посреди комнаты Джона, словно на раздолье, и делала жалкие умственные попытки понять, что делать дальше. Как заторможенная лошадь, которая стояла в ступоре, её били поводьями и пинали ногами, пока та сердито не взмахнула гривой и не продолжила путь. Только вот Пенелопу никто не пинал. Она пришла в себя, когда услышала шуршание пакета, и медленно повернулась на источник звука. Джон смял его и выбросил в мусорное ведро под раковиной.       — И что ты с ним собиралась делать? – с иронией поинтересовался Джон.       — Надеть тебе на голову и задушить, — негодующе выплюнула Пенелопа. Она включила чайник снова.       Джон сел на стул и потянулся к блинчикам. Свернул целых три треугольником, мокнул в открытую банку с джемом, и принялся, чавкая, жевать. Упёршись рукой в колено, облизывал пальцы и одобрительно кивал.       — Какая гадость эта ваша заливная рыба, — промычал он с набитым ртом.       Пенелопа нахмурилась, и отодвинула тарелку в сторону.       — Значит, будешь без блинчиков. Как ты выразился, я испекла их только для своих боков! – Пенелопа, не макая блинчик в джем, стала сердито жевать. От жадности и обиды вдруг поперхнулась, сильно раскашлялась и швырнула остаток блина обратно на тарелку, постукивая кулаком по груди.       — На, не умирай, — Джон поставил бутылку с молоком и рядом стакан. Убедившись в том, что Пенелопа не в состоянии открыть молоко самостоятельно, недовольно цокнул языком и налил его сам. Пенелопа осушила стакан и попыталась привести дыхательные пути в норму. Она вытерла уголки глаз от слёз удушения блинами, и осторожно выдохнула.       – Ещё не хватало повесить на меня обвинение за убийство сумасшедшей, которой просто захотелось меня трахнуть!       — Ты лишь причинный симптом. От хорошей жизни я бы на такое не пошла, — огрызнулась Пенелопа, поднимаясь с места. Потусторонний и злой бас вырвался из её горла, как нечто давно забытое и утробное, словно жаждало свободы, и вот-вот её получит.       — А ты в зеркало на себя смотрела?       — Думаешь, самый умный, раз решил мне напомнить, как я выгляжу? Что никто не делал этого до тебя? – Пенелопа едва связывала слова в кучу от нарастающего гнева, от которого её голос дрожал, как задетая неумелым скрипачом струна. Вот-вот будет ему свобода. – Понимаю твою злость, ведь мало кто похвалит того, кто осмелился спать с такой, как я. А мне бы это лишь польстило. Да, польстило! Возможно моя оценка достигла бы небес. Хоть на какое-то время!       Пенелопа небрежно махнула рукой, и стакан, что стоял с краю стола, разбился вдребезги. Струна со звоном оборвалась. Пенелопа стояла босая. Мелкие песчинки агрессивно впивались в пальцы ног. Ещё один шаг, и она бы практически ослепла. Джон остановил её, придержав за плечо, и нахмурил брови. Ровные складки на лбу сломались в гармошку, а его малахитовые глаза озабочено заблестели, и тогда Джон слегка оттолкнул Пенелопу. Достал из-под умывальника веник и совок. А Пенелопа стояла, ощущая влагу между пальцев ног, и приводила дыхание в норму. Спазмы. Всё опиралось на внутренние спазмы, когда эмоции, словно волна, захлёстывают, накрывают, а ты, словно мечущийся по морю лоскут ободранной души, разбиваешься о скалы.       Джон набрал таз тёплой воды и попросил Пенелопу опустить туда ноги. Чтобы скрыть расползшиеся облачка крови на воде, он добавил марганцовки и всё стало багрового оттенка. Он сел на корточки, окунул в воду свои руки и неторопливыми, осторожными движениями пытался извлечь из её ступни мелкие осколки, в которые превратился несчастный стакан из-под молока.       — Тебе надо перестать носить неудобную обувь. Это не ноги, а просто поле боя какое-то! – с бархатцой произнёс Джон, не поднимая головы.       — Угу.       — Марганцовка должна успокоить воспалённые мозоли.       — Угу.       — Не знаю, что тогда творилось в твоей голове, но ты могла сильно пораниться.       — Угу.       — Ты слишком драматизируешь.       — Ага.       — Ты что, разговаривать разучилась, малая?       Джон поднял голову и их глаза встретились. На какой-то миг Пенелопе показалось, что она теряет равновесие; её качнуло вбок, однако она вот-вот сиганёт вниз.       — Чего молчишь? – снова эта его кривая ухмылка.       — Отвернись и делай своё дело, раб, — скомандовала Пенелопа.       Джон хрипло рассмеялся. Его пальцы были нежными и заботливыми. Ни один из тех существующих мозолей ещё не заболел под его присмотром. Однако если постараться и сильно надавить… Пенелопа молча вслушивалась в тихие всплески воды, и уже заметила, как из-за марганцовки её ступни начали багриться. Джон увидел это тоже, и потянулся за полотенцем.       — Тапки для кого придумали? Чего их не надела?       — Я не люблю ходить в тапках… — с виноватым тоном произнесла Пенелопа, когда Джон вытирал ей ноги полотенцем.       — А боль, значит, любишь? Ой, не могу. А стакан-то был в чём виноват?       — Я вспылила, — смущённо призналась Пенелопа.       — Какая страстная женщина, — хмыкнул Джон, закидывая полотенце в корзину для белья. – Сиди, сейчас принесу тапки. Только попробуй снять их снова!       Они сидели с Джоном на кухне. Он поставил чайник в третий раз.       — «От хорошей жизни ты бы на такое не пошла», говоришь, — задумчиво сказал Джон, прислонившись затылком к стене и вытянув ноги. – Что же случилось? Почему ты так к себе несправедлива?       — Я переживаю каждую эмоцию в стократ ярче обычного человека и для меня наименьший всплеск сильных чувств – это маленькая, но мощная катастрофа. Если ты подумал, мол, у меня заниженная самооценка и поэтому я могу казаться жалкой, то ты не прав. И ты был не прав, когда сказал, чтобы я посмотрела на себя в зеркало, ведь кто меня такую захочет! Я требую извинений.       — Что же, вполне заслужено, я считаю. Я был действительно нетактичен и достаточно груб, чтобы такая мадам, как вы, сорвали свою злость на несчастном стакане. – Джон сложил локти на столе, и мы молча смотрели друг на друга под звуки закипающей в чайнике воды. – Ты не заслужила этого. Никак не заслужила. Хотя бы потому, что твои блины – это нечто!       — Подмазаться не получится, сударь. Но спасибо за извинения. Надеюсь, они были искренними.       Джон поставил две чашки, засыпал в них по чайной ложке растворимого кофе и достал из холодильника творожные эклеры. Молоко стояло на столе.       — В знак примирения, лады? Если растить бока, то вместе.       Пенелопа лениво размешивала кофе всматриваясь в образовавшуюся воронку, что буквально притягивала взгляд и гипнотизировала.       — Но всё же, почему у тебя никого не было?       — Когда меня спрашивают об этом, то я всегда не знаю, что ответить, — Пенелопа пожала плечами, вымучено улыбнувшись.       — Ты достаточно смелая, я бы сказал просто безбашенная. Тогда в чём проблема?       — Одной смелости недостаточно. Я могу быть какой угодно, и ты можешь подумать, что мне подойдёт любой. Но это не так. Я не вешаюсь на шею кому попало. По крайней мере, стараюсь поступать, как хорошая девочка, которая не может разочаровать свою маму. – Пенелопа натянуто ухмыльнулась. – У меня никого не было потому, что когда я вижу, какой человек интеллектуальный импотент без надлежащего воспитания, то у меня случается эмоциональная дисфункция тоже. Весы моей морали и аморальности пошатываются. И если я чувствую, что что-то не так, обычно, не так абсолютно всё. К примеру, несколько недель назад я пошла на свидание с парнем из того сайта, где мы с тобой «совпали», — она изобразила пальцами кавычки, а потом спрятала руки под стол. – Никогда бы не подумала, что фото и реальный человек могут так разниться. Однако сильнее меня поразило не это. Человек просто не смотрит в глаза, когда смотришь в глаза ему. Он отворачивается, словно затаил какую-то злобу или не хочет, чтобы узнали его коварные планы. Всякое может быть, и в голову лезет один только негатив. – Пенелопа убрала за ухо надоедливую прядь волос. Должна сказать, что целуется он просто паршиво. Но ещё паршивей обращается с собственными руками. Когда он, в процессе так называемого поцелуя, схватил меня за грудь, я испугалась, и отпрянула. Он считал такое поведение нормальным, приемлемым, но мои весы пошатнулись. И в тот момент я уже всё решила для себя.       — Ты ушла? – Джон отхлебнул из чашки, тщательно пережёвывая сладкий эклер. Пенелопа стыдливо прятала взгляд. Пальцы сцепились в замок, затем она и вовсе скрестила руки на груди, стремясь отгородиться от влияния извне. Хотя в нём не было ничего такого, что бы напоминало нападки. Заскрипели шестерёнки старого механизма самозащиты. Их просто давно уже никто не смазывал. Наверное потому, что не было в этом нужды.       — Потом мы пошли в магазин, а по дороге съели шоколад, который он пообещал купить на встречу. Разговаривали о том, о сём. Он проводил меня домой, мы ещё поболтали напоследок. Он постоянно тёрся плечами о моё плечо, и это присутствие показалось мне приятным. Да, даже невзирая на то, что произошло. – Пенелопа обняла себя за плечи, потёрла предплечья, чтобы согреться. Она переборола смущение, и подняла глаза на любопытного Джона, который не переставал жевать. Мужской желудок – действительно бездонная яма? – Скажу только, что после окончания свидания я пребывала в лёгкой эйфории. Мне не хватало того, что он мне дал. Я, словно застывшая в мраморе душа, жаждала освобождения, только вот руки оказались неумелыми и их обладатель – совсем не художник. А я так и осталась мраморной глыбой, мечтающей о мягкости и о свободе.       Неловкая тишина отдалась в ушах звоном. Джон настойчиво прервал её громким хлебком, и вдобавок ещё глотнул, как изнемогшая от жажды лошадь на водопое.       — Как те подъездные бабки, сейчас думаешь, что я та ещё шлюха. Возможно даже ты и будешь прав.       — Откуда тебе знать, что я думаю?       — За то время, что мы с тобой общались по сети, ты ни разу не сказал, о чём думаешь. Мне остаётся только предположительно знать.       Джон пристально смотрел на Пенелопу, терпеливо выдерживая паузу. Однако ей нечего было добавить.       — Я даже не могу назвать это проблемой, скорее, потребность во внимании. В тот момент мне нравилось то, что я кому-то нравлюсь. И ничего больше. Это давало призрачную надежду, что я кому-то нужна, вопреки кричащему здравому смыслу. Не в плане, что я сама себе настолько невыносима, что не могу находиться в одиночестве, а в плане, что мне хочется его с кем-то разделить. Мне осточертело быть одной, и с кем-то я, очевидно, тоже быть не могу. Просто не умею. А недавно я поймала себя на мысли, что хочу кого-нибудь ждать дома. И не против, если бы меня кто-то ждал дома тоже.       — И ты решила заполнить пустоту, переспав со мной?       — Внутри меня существует огромная чёрная бездонная дыра. Чем бы я её не заполняла, образуя дно, оно каждый раз проваливается, и бесконечная пустота возвращается. Как зыбучие пески, в них засасывает всё, что когда-то приносило мне радость.       Джон доел эклер, и поднялся, чтобы долить себе в чашку кипятка. Однако чайник остыл, и его снова пришлось включить. Облокотившись на кухонную тумбочку, Джон испытующе глазел на Пенелопу, вытирая уголки своего рта. Он заелся кремом.       — Я немного депресснул, — с тоской признался он, кусая губы.       — Ну, извини. Не надо было мне всего этого тебе рассказывать, — ответила она, отпив кофе, чтобы протолкнуть застрявший в горле ком. Пенелопе неприятно было признавать с какой лёгкостью ей далось раскрыть половину карт перед совершенно незнакомым человеком. Закрыв глаза на остатки морали, люди могут просто спать друг с другом, и во время секса думать абсолютно о посторонних вещах, но голая искренность – гораздо интимней каких-либо плотских утех. – Прости, что я втянула тебе в такую авантюру. Ты ни в чём не виноват.       Чайник отключился. Джон ополоснул свою чашку, сыпнул в неё чайную ложку кофе и залил кипятком, медленно помешивая. Что-то в его движениях завораживало Пенелопу. Может быть, костлявые, однако довольно крепкие запястья. Или же его длинные пальцы. Или тот же сосредоточенный взгляд в чашку. Или весь он приносил ей эстетическое удовольствие, когда находился рядом. Когда Пенелопа на него смотрела, то чувствовала приятное облегчение. Словно она была дома.       — Я сама унизила себя, нагло ворвавшись в твой дом без стука.       — Но ты же позвонила! – Джон плюхнулся на место. – Ой, тебе добавить кипятка?       — Кофе ещё тёплый. И довольно вкусный. А я не дала тебе шанс отказаться. Когда я спросила тебя однажды, что ты презираешь в людях, то ты сказал, что самовлюблённость и эгоизм. Это был достаточно эгоистичный и самовлюблённый поступок?       — А что, если я скажу, что мне было интересно на тебя посмотреть, так сказать, в динамике?       — Я скажу, что пиздишь, как дышишь, — отмахнулась Пенелопа, подвигая тарелку с блинами на середину стола. – Но теперь ты можешь съесть все блины.       — Это был эгоистичный и самовлюблённый поступок, я согласен. Но это не делает тебя самовлюблённой эгоисткой. Судя по тому, что ты рассказала – ты просто несчастная женщина.       — Сам ты несчастный! – буркнула Пенелопа. – Зря я тебе лишнего сболтнула.       — Мне кажется, это только начало, — загадочно улыбнулся Джон, играя бровями. Какое отвратительное зрелище, вы только гляньте. – Ты уже плакала при мне, и душу открываешь. А не страшно?       — Я настолько разочарованна, что нет. Я не боюсь. Если ты до сих пор думаешь, что я ещё и закомплексованная, то ты глубоко заблуждаешься! Голое может быть не только тело. Ты мог увидеть меня обнажённой всю. И я испугалась.       — Так что ты там нашла, говоришь? – Джон слопал ещё один эклер, и смотрел на неё блестящим взглядом.       — Твою детскую фотку!       — Не может быть! – его брови поползли вверх, а вид стал взволнованным и озабоченным. – Где ты её нашла?!       Он вскочил из-за стола и побежал в свою комнату. Пенелопа лениво последовала за ним. Джон лихорадочно переворачивал всё, что лежало на его письменном столе, и Пенелопа почувствовала фантомную боль, ибо весь порядок превратился в кромешный хаос. Он полез под стол и ударился головой, когда вылезал обратно. Потирая место удара, зашипел и плюхнулся задницей на пол, морщась от боли.       Она чувствовала себя как птица, которая теряет высоту над океаном. А когда открывается второе дыхание, и она достигает суши – падает кубарём и едва дышит. Трудно подняться, потому что в перьях песок. Джон, прихрюкивая, рассмеялся. Пенелопа расхохоталась тоже. Они гоготали как взбешённые гуси несколько минут, а потом Джон, пошатываясь, кое-как поднялся на ноги и, запрокинув голову, вдохнул побольше воздуха, чтобы прекратить смеяться.       — Здесь прохладно, не находишь? – Джон закрыл окно, затем провёл пальцем по подоконнику и одобрительно кивнул, когда не обнаружил на пальцах пыли. Вот бес. – Кстати, отругала меня тогда мама. Я ел уже вторую шоколадку, что стащил у неё из сумки, а отец решил это запечатлеть. Да, я был пухлым, и что!       — А как же «мужчины не плачут»? Это был рекламный ход?       — Не понимаю, о чём ты! – смутился Джон, бросая фотографию на стол. Он внезапно замер, округлив глаза и сделал короткий вдох. Метнулся к шкафу, начал перерывать свои вещи, и спрятанные под одеждой книги посыпались одна за другой на пол. – Ты их трогала.       — Дверь не задвигалась нормально. Я решила проверить, в чём дело. Оказалось, что там полный бардак! – начала оправдываться Пенелопа, обняв себя за плечи. – Зачем ты хранишь там книги, если для них отведено специальное место в комнате?       Джон спокойно поднял книги с пола, и бросил их на кровать. Сложил выпавшую из шкафа одежду, и задвинул дверь.       — Я почти забыл про них. Однако я растревожился, когда понял, что в моей квартире находится посторонний человек. Чужие люди очень любопытны, понимаешь?       Пенелопа почувствовала себя слегка обиженной. Но не дала этому чувству себя поглотить. Джон был прав, чужие люди действительно любознательны.       — Спасибо, что... В общем, я сам переложу их на полку. Расслабься. Ну, чём займёмся?       — Уже поздно. Мне нужно уходить, — упавшим голосом произнесла Пенелопа.       — Вот именно, уже поздно. Куда ты на ночь глядя собралась?       Она не знала, что ответить.       — Или ты очень хочешь домой?       «Только не в эти холодные стены», — подумала Пенелопа и отрицательно покачала головой.       — Тогда ты можешь остаться здесь. Приставать не буду, не беспокойся. Ты не в моём вкусе! Пенелопу одолел ступор. Она разучилась узнавать человеческие эмоции, поэтому едва ли могла понять, шутил ли Джон, чтобы разрядить обстановку или же это была его правда.       Джон включил компьютер. Выключил свет.       — Можешь принять душ, пока я буду тут копаться с плойкой. Как насчёт спарринга в Mortal Kombat?