Акварель

      Над моим полуостровом нависло тучное одышливое краснолобое небо. Оно едва прикатило своё брюхо к маленькому моему городу, залило его багровой патокой, и только фиолетовые волны колышут немного у своих берегов слоистый горячий воздух, но об этом я скорее догадываюсь, чем точно знаю.       Я представляю, как в сложной палитре предгрозового сегодня от океана движется моё всевидящее око. Как в стеклянном шаре я поднимаюсь из вечно-недогретого голодного океана, натяжение воды лопается надо мной и струи её опадают с внимающего зрачка, погружая меня во всё сгущающийся закат, артериальную взвесь полыхающих горькими рыданиями небес.       Око опускается к городским черепичным крышам, к кирпичным стенам трёхэтажек, к укрепленным цоколям, без которых невозможно представить ни одно здание на полуострове. Око находит окошко в мансарде самой близкой к дороге на материк трехэтажки. В деревянной раме нет стекла — еще не успели найти подходящее — оранжевый осколок солнца лежит на досчатом полу, укрывая голые занозистые щели.       Око проходит сквозь рамку и видит сначала не такую смуглую, не сливающуюся с пыльным сумраком мою обнаженность, пересеченную по груди длинными лоскутами спутанных золотисто-каштановых волос. Око, встретившись с моим затуманенным взглядом, растворяется.       Я поворачиваюсь на левое плечо, открывая оконному свету лопатки. Он забылся, как можно забыться только жарким вечером: неглубоко, но без тени движения, растекшись лицом и едва вдыхая. Костровая свадьба — ритуал, о котором летом на полуострове ни за что не забывают вот уже несколько десятков лет. Августовский звёздный брак до первых холодов по осени, до первых желтых листьев, такой же случайный и лёгкий, как мельтешенье языков пламени и так же легко погасающий. В конце этого лета хотелось хотя бы раз, пока еще принимают в летний полудетский круг, повенчаться с кем-то у огня.       Я — твоя костровая жена.       Око не разглядело бы его, как мне сложно вспомнить черты его лица, — смуглый, легкий, ясные серые глаза прикрыты дрожащими веками.       Мое платье у него под виском. Остро хочется, чтобы что-то наконец его разбудило и мы спустились к берегу, под скалы. Не могу двинуться, будто и сама сплю, и разбудить его — что пробудиться от забытья болезни. Зову безголосо: «…» и вглядываюсь в его лицо, рассеянное в сумраке. «…!» — почти слышу я свой голос.       Имя мягко стукает в чердачную стену, обитую деревянными панелями, из которых можно ковырять труху.       В загустевшем времени я вспоминаю как целовала его час назад, как целовала его на Ивана Купала перед высокими кострами и руки его были случайными руками и губы его были случайными губами и винная терпкая ночь была случайной, а я — одна из тех, в хороводе, подпоясанных красной лентой…       Мы идем по растрескавшемуся асфальту вниз, туда, где океан в его не стесненном бухтой буйстве можно увидеть совсем близко. Я так недолго ждала, когда юноша сам проснется, что это совсем обессилило меня. Город на минуту меркнет до незрячести, а потом прорезывается углами и стенами в свете фонарей. Новые лампочки светят белым кафельным больничным цветом. Их переклики заслоняют фиолетовый стяг неба.       Он держит мою ладонь и замок повис между нами без движения, мешая, кажется, обоим.       — Сегодня красиво.       Я слежу за его взглядом, не следя за мыслью, а только все больше погружаясь в недра темной границы неба и моря. Начинаю говорить.       — Самое красивое ты проспал. Всё было красное. Весь воздух был красный…       — Так не бывает.       — Завтра придёт гроза, — пропускаю мимо ушей его реплику. — Наверное, сильно разойдется, по-осеннему.       Он обводит подбородком в редкой щетине неразличимую черную массу поверх фонарей.       — Что завтра, вон уже ночью польёт.       Да ну завтра в смысле ночью! Прицепится же к слову, будто не понял. Ладони горячеют от ненависти друг к другу. Когда он подаёт упрямо-виноватый голос, я прерываю его на полуслове. Я знаю, о чем он хочет поговорить уже несколько дней. Костёр — это не навсегда. Было, мол, весело, только меня уже больше интересует осень. Но я тяну сегодняшний последний день с самого утра, как точку. Запас летнего пламени иссяк в нас обоих.       — Давай потом? — прошу я. — Только посмотрим на океан…       Он расцепляет наши руки. Я потираю ладонь.       Мы спускаемся к месту, где в ту ночь прыгали через костёр. Светло от огня, жарко, тени мечутся по песку и вода поглощает отблески… — сложно представить сейчас, среди холода и порывов ветра, как тогда было тихо и ясно. Даже небо было светлым и обманчиво-спокоен океан. Но к нему едва подходили ополоснуть руки. Никто не венчается в океане. Мне кажется это странно-правильным. Костер весь виден, легкий друг в нашем танце, жалящий зазевавшихся и несмелых. Пучине не так легко доверять. В неё опускают клятвы гораздо более страшные. Океан не забудет там, где пламя не оставит и следа.       Как есть совсем маленький ритуал венчания, так есть и ритуал расставания. Необязательный к исполнению и не всем даже известный. Океан растит в себе, где-то глубоко-глубоко, оглушительную амплитуду. Мы стоим безмолвно и неподвижно. Я смотрю в темноту и, наконец, не столько вижу, сколько ощущаю за спиной несколько рыжих костров, ленты всех оттенков красного, девичьи кругленькие колени, хороводы, сходящиеся к костру и разбегающиеся от него. Он схватил меня в салочках, оглядел, дыша в лицо улыбкой и отпустил. Потом снова поймал и отпустил. Снова. И я пошла за ним. Нам вязали запястья густо-алой лентой моего пояса.       Он удивляется, когда я вытягиваю эту ленту из кармана сарафана.       — Она была у тебя?       — Ага, — улыбаясь, разматываю узелок. Немного всё же надеюсь, что не так его понимала, но он не мешает. Я снова совсем не вижу его лица. — Ты свободен.       — И ты свободна.       Лента остаётся в моих руках, её нельзя отпустить, как требует ритуал, — океан и берег засоряются. Я повязываю её на пояс, хотя она не подходит цветом к сарафану. И незаметно остаюсь на берегу одна.       Внутри нарастает тревога, похожая на одну из волн передо мной, только гораздо, гораздо выше. Океан отступает, я подбегаю, касаюсь пены и возвращаюсь, увязая в песке, до того, как следующая волна донесется до меня.       Черт знает, какая просьба в это мгновенье у меня вырвалась.