Акварель

      Набросок, попавшийся мне в их мастерской, пока только намечает кадр, но в самых линиях уже проступает их замысел: вот грубые черты врезаются в плавные линии, складывающие, кажется, девичью фигуру. Я всматриваюсь в следы карандаша. Фигурка, образуемая мягкими линиями, сжата нагроможденьем со всех сторон, но ни одна черта не продавлена и не прервана. Борьба уже проступает на всём пространстве листа. Борьба и одиночество.       До чего мои Боги любят такие сюжеты! Всё потому, что и сами невыносимо одиноки. Они отказываются признавать, что картины говорят о них больше, чем им хочется. Они замазывают, вымарывают с картин отпечатки своих мыслей, чтобы другие не видели из какой мелочности вырастают эпические сюжеты. Картина ждет своего часа, когда её заполнят не столько красками, сколько жизнью, настоящей плотью. Их картинам нужна жертва.       Мир этой комнаты залит солнцем до самых потаённых углов. Полдень. Воздух невыносим на пробу, потому они и оставили свою мастерскую, чтобы отдохнуть до вечера у воды. Я рассматриваю полотна. Некоторые только поставлены на мольберты, на некоторых уже сохнет не первый слой краски. Такие мне не подходят. Мне нужен совсем свежий набросок, чтобы работа уже началась — Боги могут созерцать чистый лист долгие годы, мне не дождаться — но чтобы история еще не затвердела в законченной форме, где нельзя прибавить ни строчки. Мне нужно снова понять, как они пишут свои картины.       Боги возвращаются к вечеру — пахнут фруктами и вином. Их руки уверенны, правильность штрихов, что они наносят, бесспорна. Потому что сама реальность будет такой, как они изобразят. Было время, когда они писали совсем не так, как видели в своей жизни, и миры этих картин менялись, становясь соединением всеозначающего цвета и всеобъемлющей линии. Они любовались своими творениями, пока не затосковали по другим реальностям, пока на картинах им не захотелось ясно видеть подобия свои. Тогда в центр снова встали фигуры, похожие на их фигуры, лица, похожие на их лица.       Им хочется охватить весь свой род в творениях, сделать себя реальностью чуть более явственной, чем их собственная реальность, ограничить хоть одну судьбу рамкой и поглядеть на неё со стороны. Так они находят свое прощение. Так они находят свое утешение. Так они находят необходимую непреложность, завершенность, остановку, куда трамваи не ходят и можно часами стоять, создавая для себя иллюзию, что времени нет и трамвай сгинул поэтому где-то в дороге, где он всегда без пяти минут пришел.       Я вглядываюсь в синий холодный туман поворота, откуда должен выехать свет — в темно-голубую основу будущей акварели, и в серые ветки набросанных карандашом скал и волн.       Они пишут только кульминацию. Они всегда помнят, что там, в глубине, поэтому их картины для них самих всегда значат больше, чем для меня. Мне даровано забвение, мне даровано незнание и только поэтому я ни разу не смог помешать им превратить жизнь в изображение.