Акварель

      Из плотного воздуха и густой тьмы в комнате можно построить саркофаг. Я — кит, мне не нужен свет. Кит плывёт к зеркалу, прижимается к стеклу лбом. Кит так глубоко погрузился, что, кажется, не успеет за следующим глотком воздуха на поверхность.       Да, мам, где я была? Нужно было забираться через окно. Где я была… Задуматься об этом всерьез?       Кит, которому не нужен свет. Толща синей воды совсем не держит, он падает-падает-падает-падает. Пучине голодно. Пучина обнимает холодными тисками, рокочет у самого хребта. Знакомо ужимает воздух внутри. Нутро выгибает дыхательной судорогой. А я кит. Мне не нужен свет, пусть в глазах темнеет и под веками носятся красные круги и вспышки, и уши закладывает.       Меня звали сегодня пить дешевый портвейн. Еще утром я не собиралась, а теперь мысль кажется мне заманчивой, тем более, что вся компания может напугаться наступающей грозы и отказаться от затеи выпивать на открытом воздухе. Отчасти надеюсь обнаружить пустующий двор, отчасти — людей и огни. Одеваюсь теплее, слыша, как вдалеке уже грает падальщик-гром, и выскальзываю незамеченной из затихшего дома.       Порывистый ветер набился в улицы и толкается по подворотням, заставляя протискиваться в обход этой толпы вдоль домов, невольно заглядывая в занавешенные окна. Обнаруживаю во дворе людскую, а не призрачную толпу и с облегчением окунаюсь в тепло. Становится жарко, но не так жгуче, как днём, от солнца. Биение человеческих взмокших тел, разгоряченное дыхание, касания спин, локтей, плеч, и прохладный воздух чуть выше голов, за которым нужно вставать на цыпочки.       Кит потерянно дрейфует между людьми, не попадая в волны их движений, не удерживаясь от того, чтобы поминутно всплывать на поверхность за воздухом, за воздухом, который вдруг стал ему необходим. Огни и лица расплываются, молнии в маслянисто-черном далеке притягивают всю его сущность. Не сознавая себя, кит горестно испускает зов. Люди не улавливают таких звуков. Слышишь, океан, я зову тебя! Люди совсем не различают наше пение, не могут подчиниться нашему ритму. Я зову тебя, как дети зовут матерей — будто слово Мать отдано одной-единственной женщине, будто это больше, чем её человеческое имя, будто в этом слове вся она — и только её значит это слово.       На минуту всё смолкает и кит чувствует, что океан откликнулся звуком тысяч известных ему нот.       Я соскальзываю в толпу, чувствуя напряжение в лодыжках. Пусто, пьяно и пошло провожаю к черту следующие несколько часов, пытаясь найти в себе силы уйти отсюда хотя бы мыслями, но что-то будто оборвалось и мир за границей шумного двора, гроза на окраине города, океан — кажутся до смешного чудесной небывалой фантазией. Пью и не смотрю по сторонам. Он тоже здесь, маячит, оглушая мелькающей в воротнике смуглой ямочкой между ключиц и свежей памятью.       Только под утро, наконец, прощаюсь с поредевшей компанией, доведя себя до сосущего одиночества.       Всю ночь буря ходила где-то неподалеку, лишь однажды задев нас коротким всплеском.       А наутро она пришла.