Акварель

      Черты проступают четче. Знать, что они видят не важнее для них, чем знать как они видят. Все маленькие изъяны своего зрительного аппарата они переносят на полотно, до поры откладывая вопрос о том, чтобы оставлять на полотне и все маленькие изъяны своего сознания и опыта. Так, чтобы видеть, надо только смотреть вместе с художником.       Взгляд хочет остановиться на спутанных от воды локонах и руке, выжимающей грязную влагу из волос. Черты лица еще не обрели индивидуальности, а вот руки уже выглядят так, будто принадлежат только одному человеку. На кисти, ближе к косточке предплечья короткая черточка шрама — её легко заметить, потому что именно туда ведет око художника. Он не может оторваться от этого шрамика, не может забыть его, но пока что не может и выписать с надлежащей точностью. Белая ниточка мучает художника круглыми сутками.       Да, Они уже знают свою жертву. Она взывала с той же отчаянной яростью, ненавистью и тоской — нужные пропорции, неповторимый оттенок одиночества, дошедшего до горячечного желания касаться каждого, кто не отвратит лица. Вжиматься щекой. Противостоять своим теплом стихии, грохочущей и звенящей вокруг, скрежещущей старыми железными дверями с облезшей резиной изоляции.       И этот шрамик, который никому не увидеть, потому что никто не присмотрится.       Цвет самой бессветной глубины в толще векового льда не так глубок и грозен, как соединенье грозовых туч и многотонных волн в тонкой черте за самым её горлом. Блеск раскаленных молний не ярче, чем ленты её слёз. Прощальный луч зимнего солнца не алее, чем пена у её ступней.       Мольба моя не звонче бесчинствуещего восторга жестокого в своём увлечении творца.