Мне нужны твои щёчки

До боли знакомый и будто родной, но от этого не менее ненавистный запах, начинает щекотать чиминов нос. Этот «аромат» за последние годы стал настолько привычным, что это начинало пугать. Ведь это далеко не запах любимых ромашек, в которые Чимин был бесконечно влюблён, потому что это были последние цветы, которые он подарил своей матери перед их последней поездкой, и именно они ассоциировались у него с теплотой, домом, с чем-то домашним и уютным, прямо как его мама. Это не запах свежеиспечённых панкейков с клубникой, которыми так гордился Джин, ведь он лично придумал этот рецепт для своего драгоценного сына, ака самого преданного фаната этой вкусной ягоды. И совсем неважно, что потом эти самые панкейки практически каждый раз выходили у парня в туалете с помощью двух пальцев во рту. В конце концов, это не, полюбившийся Паком за последние недели, запах от ментоловых сигарет вперемешку с мятными леденцами и кофе. Это запах больницы. Запах смерти и боли. Запах разбитых людей. Запах отчаяния. Найдя в себе силы, Пак разлепляет глаза и видит, конечно же, спящих, как обычно в обнимку, на диване отцов. Каждый раз, когда Чимин просыпался в больнице (не такое уж частое на самом деле явление, но всё же) первое, что он видел — это его родители. Они всегда ночевали прямо в палате, чтобы не дай бог пропустить пробуждение своего любимого ребёнка. И, честно говоря, парень всегда был безумно благодарен им за это, ибо они знали, насколько тому было сложно находиться в этом кишащем смертью и слезами месте. Но также ему было очень стыдно перед ними. За то, опять побеспокоил их. Что, скорее всего, снова заставил Джина плакать. Что снова и снова заставляет их появляться в этих белых палатах… Всё тело ужасно болело, словно его несколько раз подряд прокрутили через мясорубку, в горле першило, а в руку был воткнут катетер, через который проходила незнакомая парню прозрачная жидкость. «Что-то новенькое» — подумал он. Недолго думая, он аккуратно выдернул иглу из руки и, будто ниндзя, — на цыпочках выбрался в коридор, в котором, по памяти Чимина, должен был стоять кулер с его личным спасением — водой. Длинный тёмный коридор пугал парня. Казалось, что сейчас он непременно увидит призрачные силуэты людей, жизнь которых навсегда остановилась в этих белых и до жути холодных стенах. Пак боялся, что однажды он и сам окажется среди этих силуэтов, ведь с каждым годом его мания похудеть только увеличивалась, также как и ненависть к самому себя. Это было сродни адскому водовороту, из которого было невозможно выбраться. Ты мог пытаться выкарабкаться оттуда, бежать со всех ног без оглядки, рвать самого себя в клочья, лишь бы покинуть этот вечно непрекращающийся поток самоненависти, но в итоге твои собственные мысли вновь и вновь возвращали тебя к этому собственноручно построенному аду, после чего шептали: «Ты никогда отсюда не вырвешься». Собрав всю волю в кулак, Пак всё-таки решил разыскать кулер. И не важно, что его плечи стали заметно подрагивать, а зубы отстукивать мелодию нарастающего страха. Не важно, что всё тело покрылось тонким слоем пота, а сердце, кажется, ушло в пятки. Это всё, конечно же, не важно… Блять, как же он ненавидел больницы! Не так сильно, как самого себя, но почетное второе место она явно заслуживала. И с каждым пройденным шагом вглубь этого коридора, парень лишь убеждался в этом. Наконец-то доковыляв до одного конца больничного крыла, Чимин увидел то, ради чего ему пришлось потратить не одну нервную клетку — кулер. Ещё никогда в жизни он не был так рад обычной ёмкости с водой. Но сейчас он был готов кинуться к ней, как водный наркоман, готовый убить каждого на своём пути, лишь бы заполучить ещё одну дозу в виде прозрачной жидкости. Вот только, увидев знакомый силуэт рядом со своим спасением, желание пить резко исчезло, уступая намерению побыстрее убежать обратно в палату к своим спящим отцам. Но когда тело Пак Чимина вообще его слушалось? Правильно, никогда. И именно поэтому, он просто стоял и любовался превосходным, словно нарисованным самым талантливым художником, профилем мятноволосого парня, который попивал любимый кофе и любовался луной через больничное окно. И пока Пак мог смотреть на такого Мина, освещённого белоснежным светом, его совершенно не волновало, почему этот парень сейчас находиться в чёртовой больнице. — Ёб твою мать, Чимин! Какого хера? — увидев стоящего, словно призрак, Пака, Юнги немного испугался (на самом деле он чуть в штаны не наложил, но давайте не будем задевать его самолюбие и сделаем вид, что он просто слегка перепугался), из-за чего он выронил свой драгоценный напиток, на который, кстати, потратил последние деньги… Чёрт. — А, б-блин, прости. Я просто вышел попить и увидел тебя… И ты просто такой… — внезапно до Чимина дошло, что он собирался сказать: «И ты просто такой пиздецки красивый». Красивый? Чимин, ты совсем рехнулся?! Нет конечно, Юнги был божественно красив. Его кожа была нежно-молочного цвета, а Чимин всегда завидовал людям со светлой кожей, ведь у него самого она была очень даже тёмная, что совсем не нравилось парню. У Юнги были красиво выточенные, будто самим Богом, черты лица, его волосы, несмотря на убитость из-за множественных покрасок, красиво обрамляли его скулы. А его руки… Все мы хотим, чтобы именно они довели нас до Гонконга, и Пак не исключение. Но даже если он так и думал о Юнги, самому парню об этом было знать совершенно не обязательно. — Такой что? — Мин непонимающе изогнул одну бровь и сложил руки на груди. — Эм, ну, задумчивый! — Пак Чимин, ты дебил… — Да, ты выглядел таким задумчивым, что я не рискнул к тебе подходить! — парень, скорее, пытался убедить самого себя, нежели своего собеседника. Юнги посмотрел на него нечитаемым взглядом и рассмеялся. Его десневая улыбка точно стала новым фетишем пухляша, ибо смотреть на неё можно было не просто часами, а годами, десятилетиями, сраными веками. Так, как кто-то может смотреть на огонь, кто-то на воду, так же Пак Чимин готов душу продать, лишь бы вечность наблюдать за миновой десневой улыбкой, слышать его низкий и бархатный смех… Скажете банально? А Чимин пошлёт вас далеко и надолго, потому что и сам знает, что это просто, банально и типично, но ничего ведь не поделаешь. — Юнги, а что ты здесь делаешь? — Пак подождал, пока мятноволосый успокоится, и наконец-таки пошёл набирать себе воды. — А как ты думаешь? — Мин в считанные секунды подошёл к парню и схватил его за руку, которая держала полный стакан с прозрачной жидкостью. — Я-я… Откуда мне знать? — беловолосый явно занервничал от такого неожиданного жеста со стороны Юнги. — Вообще-то, — Мин слегка наклонил чиминову руку со стаканом к себе. — Я здесь из-за тебя, Булочка, — когда он поднёс стакан к своим губам и принялся пить буквально с рук Чимина, сердце последнего окончательно покинуло чат и ушло восвояси, не забыв пожелать удачи на прощание. — Из-за меня? — Нет, блять, из-за другой Булки в моей жизни! — Юнги отпустил пухленькую ручку и закатил глаза. — Конечно, из-за тебя, Пак-гребаный-Чимин! Я пришёл тебя встретить после школы, но тебя, почему-то, долго не было, и я решил пойти прямиков в класс, чтобы забрать тебя… — голос парня заметно дрогнул. — Сука, если бы я только пришёл чуть раньше. Прости меня, Чимин-и. Я же знал, что над тобой издеваются… Знал и всё равно не пришел… Я не должен был пропускать занятия, прости. И тут Чимин вспомнил свое последнее воспоминание прежде, чем отключится — мятные волосы. Всё сразу стало на свои места. Юнги опять спас его. Но, несмотря на это, сейчас он выглядел таким подавленным и провинившимся, словно маленький котёнок, что Чимин, недолго думая, просто по инерции заключил того в объятия. Мама всегда ему говорила, что обнимашки — лучшее лекарство от всего на свете, а особенно от грусти. Хотя Пак и не понимал, почему Мин так переживает и почему извиняется перед ним, но в любом случае ему до чёртиков было приятно, что о нём, таком ужасном и отвратительном, кто-то беспокоится. — Юнги, тебе не за что извиняться, — пухляш уткнулся ему лицом в шею, чтобы тот не увидел его покрасневшие щёчки, и обвил руками талию. — Если бы не ты, я бы так и остался лежать в том классе. И неизвестно, сколько бы ещё я там пролежал, — твою мать, запах Юнги сводил этого парня с ума. Хотелось остаться в этом моменте на вечность, чтобы всегда так легко вдыхать полюбившийся запах мятноволосого, чтобы тот в ответ на внезапные объятия с такой нежностью и осторожностью обнимал Пака за его мягкие бока, чтобы вокруг не было никого. Только они вдвоём, их сбившиеся дыхания и тёплые и самые родные объятия. — Спасибо тебе, — Чимину захотелось сказать эти слова, глядя прямо в глаза старшему, поэтому он приподнял свою голову наверх и… Утонул в лисьих, тёмных глазах напротив. Опять. — Я правда должен поблагод… — Пак не успел договорить, как почувствовал на своих губах что-то очень тёплое и мягкое. Это губы Юнги, и Чимин точно не смел отказываться от чего-то настолько желанного, поэтому просто поддался моменту и лишь сильнее сжал чёрную футболку на спине мятноволосого. Этот поцелуй сильно отличался от предыдущего. Тот был лишь частью желания — он был со вкусом горького алкоголя, грубый, настойчивый и очень возбуждающий. В этом же поцелуе чувствовалась забота обоих парней по отношению друг к другу. Никто из них не пытался углубить его, они просто водили своими губами по губам друг друга, иногда прикусывая и облизывая их. Они оба растворились в собственных чувствах. Поймали себя в клетку и даже не думали отпускать на волю. Никогда и ни за что. Они были нужны друг другу также, как рыбе нужна вода, а птице — крылья. Они оба знали об этом, но никогда не говорили, и вряд ли скажут, потому что боятся реакции другого на такие слова. И это правда страшно. Страшно потерять кого-то настолько дорогого и необходимого, как воздух. И именно из-за страха произнести это вслух, парни решили передать такие сложные и непонятные никому чувства сквозь этот поцелуй. Они оба надеялись, что второй поймёт его, поддержит и ответит взаимностью. Кажется, кофе станет теперь любимым напитком и для Чимина, потому что именно таковым на вкус был их второй поцелуй, в котором он практически признался Юнги в своих чувствах. Вот только он так и не понял, что Мин также отдал всего себя в этом нежном соприкосновении губ, он также открыл все свои чувства к любимому пухляшу, надеясь на ответную реакцию. И вроде как она же была? Правда ведь? Из-за нехватки воздуха, парням пришлось отстраниться от чужих губ. Вот только расставаться друг с другом они явно не собирались, и поэтому они всё ещё стояли в обнимку, соприкасаясь лбами, и смотря друг другу в глаза. Хоть Мин и переспал со многими парнями и девушками, перепробовал множество поз и мест для этого, но ещё никогда он не чувствовал такую интимную близость с кем-то. Сейчас они были оба одеты, но их души были полностью оголены друг перед другом. А это намного сокровеннее, намного ближе… — Не хочешь пойти в палату, малыш? — поняв, что Чимин вообще-то болен и ему нельзя так напрягаться, Мин решил отвести своего мальчика обратно в палату. А об этом поцелуе они могут поговорить и потом. Сейчас это казалось совершенно лишним и никому не нужным. Чимин легонько кивнул и опять уткнулся личиком в шею старшего. Юнги становился для него одним сплошным фетишем, от которого Пак явно был не в силах отказаться. Взяв маленькую пухлую ладошку в свою, Мин аккуратно повёл младшего в его временные личные «апартаменты». Из-за темноты они не видели лиц друг друга, но отчего-то точно знали, что оба улыбаются. И даже когда они заснули в обнимку на больничной койке, их улыбки не ушли ни на секунду.