75%

      А вот старший на утро ничерта не понимает. Он настолько глубоко в своем сне, где руки Антона беспорядочно шарят под его нижним бельем, а губы уже бессовестно кусают ключицы - будто знает, гаденыш, где у старшего самые чувствительные места, до которых достаточно просто дотронуться, чтобы тот разомлел и был готов делать что угодно, как угодно и когда угодно, что когда эта картинка вдруг темнеет и вокруг остается одно лишь ставшее прохладным от утреннего горного ветерка, остудившего впитавшийся в пододеяльник пот одеяло, Леша резко садится, трет глаза, но...все равно ничерта не понимает. На плечах до сих пор почти физически ощущаются чужие ладони, ключицы, кажется, тихонько зудят, будто на них действительно где-то осели следы чужих острых зубов, а в белье... В белье нещадно стоит так, как не стояло уже очень и очень давно.       Антон же растирает затёкшую шею, хрустит позвонками и потягивается сонным котом, нехотя выбираясь из своеобразного гнездышка, что успел в ночи свить, а потом всё-таки заходит в номер. В их с Лешей спальне тепло, светло уже и приятно пахнет. Черт возьми, опять этот запах. Он преследует будто бы обоих братьев, отчего те так себя и ведут.       Антон приветственно машет старшему и смеётся хрипло, всё начиная по комнате расхаживать и потягиваться, разминая забитые ото сна мышцы, наклоняясь взад-вперёд и влево-вправо, чтобы разработать организм. Он мельком бросает взгляд на своего брата, а тот сидит в какой-то прострации и пот только со лба утирает тыльной стороной ладони — Лешка? Ты точно не заболел? —       А у того лицо горит, на что Тоша хмурится и рядом подсаживается, снова холодной ладонью привычно касаясь чужого лба. Хм, нет, не горячий вроде. — Пообещай сходить к медику, если станет хуже, ладно? — то, как старший из близнецов шугается младшего, даёт понять, чтобы Антон взял себе все душевые принадлежности и скрылся в душе ненадолго, давая Леше прийти в себя.       Леша и вправду шарахается от протянутой к его лицу руки так, будто это ледышка, которую какой-нибудь шутник местного разлива вроде Тарасова забрасывает ему в трусы. Хотя блять, лучше бы это реально была ледышка в трусы - как младший не замечает его стояк, с учетом что старший близнец сидит в одних боксерах на краю кровати, только так, проформы ради набросив уголочек одеяла куда-то себе на бедро, - ему совершенно непонятно, а как избавиться от этого так, чтобы Антоха не заметил - неясно тем более. Особенно с учетом того, что душ занял как раз он - ну конечно, блять, ему же всегда нужнее. Особенно когда у его старшего брата на него стоит. Потрясающе. Финал. Расходимся. Леша тихо скулит и утыкается лбом в колени.       Умыться, почистить зубы и бегло сходить в душ, а после - выйти уже одетым, но гружённым не менее старшего, чтобы потом скрыться в небольшой прихожей для виду, стоя спиной. И все это ради того, чтобы Лешка почувствовал себя более комфортно, чтобы обмануть его и чтобы он вернулся в норму. Антон специально копается в ящиках небольшого шкафчика, что-то судорожно ища, но это только для виду, чтобы старший брат успел прошмыгнуть в ванную. Боже, он действительно болен, но что же это за напасть-то такая, которая обоих окутывает и панацеи нет вовсе? Антон в коридоре прямо на холодный пол усаживается, смотря на свою кучерявую макушку в отражении зеркала, и лицо ладонями закрывает, покачиваясь из стороны в сторону. Тяжело потому что. Но он же сильный, справится. А именно потому два глубоких вдоха, пару ударов по щекам для трезвости и подняться с пола, подготавливая форму для себя и для брата. Постель ещё бы заправить, но это сделает горничная, которая уже, вроде как, будит других сонных мух.       Лёша включает практически ледяную воду и стоит под ней, стоит до тех пор пока зубы начинает сводить до боли. Только тогда предательское возбуждение наконец немного отпускает. Правда отпускает только на физическом уровне, не на моральном. И казалось бы, можно было бы списать это все на здоровый растущий организм, для которого такая реакция по утрам - в принципе норма, но только не тогда, когда он отчетливо помнит картинкой, до сих пор стоящей перед глазами, каждое прикосновение, каждый поцелуй собственного брата. Не болен ли он? Видимо болен. Заболел, резко, неожиданно, но так, что можно прямо сейчас увозить на скорой и напрямую в психушку. Смотреть в глаза брату настоящему, живому, нервно поглядывающему на него со стороны нет никаких сил, и Лёша что то бурчит себе под нос, почти напрямую выскальзывая из ванной сразу в гостиничный коридор, чтобы затеряться в толпе сокомандников и хотя бы немного отвлечься. Хотя все равно замечают изменения практически все - даже тренер по физподготовке то и дело недовольно покрикивает что то про сонную муху и то, что ему нужно собраться, иначе хер ему, а не стартовый на ближайший матч.       Антон же берет ключ-карту от их с братом номера и выходит следом, почти замыкающим равняясь с испанцами. Парень на кулаки натягивает форменную кофту и под ноги себе смотрит, на вопросы Дениса лишь качая головой. Напряжение между ними не заметить нельзя ну от слова совсем, и только ленивый не спросит у одного или второго из братьев, что произошло. Да и правду сказать язык не поворачивается, потому что подумают, что они совсем с Лешей крышами поехали. И как всегда синхронно.       Младший из близнецов уже на машинальном уровне выискивает почти идентичную макушку среди многочисленной толпы и кивает самому себе во внутреннем монологе, что пока не стоит его дёргать. Пусть хоть кто-то в старте блеснёт снова. По пути на поле Тоша даже отвлечься успевает от дурных мыслей, перебрасываясь какими-то фразами на английском с обоими испанцами, что идут по бокам от него. Ребята заряжают своей энергией положительной и настрой задают нужный, в то время как Лёша почему-то совсем осунулся и ощетинился. Даже с Сашкой вон припирались. Антон хотел вступиться и влезть в перипетии, но Денис вовремя его остановил, обосновывая это тем, что ему тоже нужно отвлечься.       А Лёша настолько уходит куда то глубоко в себя, что даже с тренировки уходит первым, в отличие от прошлого раза не дожидаясь брата, побыстрее скрываясь в душе гостиничного номера. Что делать - он ума приложить ну никак не может. Уже даже капельку жалко что они выперли из номера Головина - теперь чтобы не пересекаться с братом придётся куда то уходить, а график тренировок внезапно оказывается недостаточно плотным. Да и каждый раз объяснять куда он и зачем.. но находиться рядом теперь кажется ещё сложнее.       Тоша даже вещи собирает свои по сумкам, уже мысленно подготавливаясь к переезду в соседний номер обратно к Зобнину, чтобы Лешке не мешать, но как-то не хочется и он откладывает вечно этот момент. Что момент разговора, что переезда, постоянно находя какие-то более важные вещи по типу пройтись вечером по территории отеля до отбоя, поужинать с ребятами и/или поиграть в плойку в игровой. Мысли сами путаются в, кажется, сотый раз на дню, и Антон уже не знает, куда себя деть. Ему сложно без Леши, хоть они и а парах работают периодически и живут в одном номере, ну чужими стали настолько, будто бы и не родственники даже. Поговорить хочется, узнать хочется, но позже - сейчас на нервной почве температура поднялась и парень откланялся от большой компании, ретируясь в их с братом номер, чтобы в одеяло завернуться и проспать час-другой.       Где Лёша как раз собирается - конкретно и целенаправленно нарушать режим. Помимо того, что нужно подумать, посидеть наедине с собой, хочется вообще чего-то очень нехорошего - выпить, может даже стрельнуть где-нибудь немного никотинового яда. Лёша даже ненароком рыщется по сумкам брата - знает что тот иногда может грешить. Редко, может даже раз в несколько месяцев, но если накатит... но тут же вытягивается сусликом, когда слышит хлопок входной двери. Запах выпечки бьет в нос гораздо острее чем прежде - и у старшего чуть глаза в кучу не скручиваются от того, как он мириадами искр рассыпается разрядами тока внутри всего тела. Он не поворачивается, не идёт встречать, но не может не процедить сквозь зубы, сжимая в кулаки пальцы - Ты пахнешь. — Я в этом виноват теперь, Леш? — тихо бубнит младший, сводя брови на переносице хмуро, и садится на кровать, разглядывая бардак под ногами. — Ты сигареты искал? Я не привозил, нельзя здесь. Ещё одного промаха не вынесу, — Антон абсолютно безэмоционально монотонно хрипит, только кутаясь сильнее в легкое одеяло, потому что знобит нещадно. Даже не волнует, что брат рылся в его вещах, что разбросал здесь все - просто не хочется ничего. — Я пойду в душ, раз даже ты чувствуешь, — Тоша нехотя поднимается с места и скрывается за спасительной дверью небольшой ванной комнаты, начав раздеваться. Двери он не закрывает - не привык. Да и незачем, потому что братик тут. Защита, опора, пусть даже и сейчас не в себе, но всё равно брат. Воду-то Миранчук включил, только вот не залез под тёплые струи, а наоборот - уселся рядом с кабиной, только плеская руками.       Лёша ёжится, чувствуя себя виноватым - чёртова братская связь, когда близнец понимает что ты делаешь, что ты хочешь сделать раньше чем ты сам. А перед братом неловко - обычно Антоха всегда шкерится по углам, когда хочется покурить - из-за плохой игры, из-за того что не выпускают в основе... и Леше на интуитивном уровне так же неудобно и не хочется, чтобы брат это видел и даже об этом знал. Он сует в задний карман джинс небольшую пачку мелких купюр - за пределами отеля наверняка есть круглосуточные магазины, и коротко, совсем ненадолго приваливается плечом к незапертой двери ванной - неосознанно лишний раз затягивается на все легкие этим сводящим с ума ароматом и коротко бросает, прежде чем выйти из номера: - Я прогуляюсь пойду. Если что - ложись спать, не жди.       Антон до болезненно саднящей красной кожи натирается мочалкой, нервно дергает руками, ногами и плечами ведёт, явно начиная психовать. Он растирает жёсткой мочалкой и так раздражённую кожу, желая с себя этот неведомый запах содрать и искоренить полностью, но выходит едва ли: на коже просто остаются полосы и даже кровоподтеки, на которые младший раздраженно смотрит, подставляясь под тёплые струи, а потом резко выкручивает краник с горячей водой на минимум, чтобы только ледяная текла.       Ноги начинают подкашиваться, но Антон стоически выдерживает около десяти минут, прямо вплоть до того момента, как губы синеть не начинают и сознание мутнеет. Парень выбирается из душевой кабинки и в зеркало смотрит на себя с каким-то отвращением, старательно принюхиваясь. Как бы он не хотел, но он не почувствует ничего, а жаль. Хоть знал бы, от чего брата ограждать. Тоша собирается с мыслями и выходит в их общую спальню, сразу же прячась за большущей оверсайз-толстовкой и такими же огромными штанами, плевав даже на саднящую по всему телу кожу, которая при любом соприкосновении с чем-либо гореть начинает. Закутаться в одеяло с головой, настежь открыть все окна и распахнуть дверь, чтобы сквозняк был, и только потом заснуть.       А Лёша идёт во все тяжкие - нет, ну конечно не настолько тяжкие, насколько мог бы какой-нибудь Федя - у него не хватит совести тратить такие деньги на самоуничтожение, когда есть мама, которой нужно помогать, и брат, с которым нужно организовывать подушку на нормальное будущее... брат. Блядь. Старший Миранчук натягивает капюшон толстовки потуже и старается выбрать не самый ближайший к отелю магазин, а петляет среди узких улочек крошечного городка, выискивая место понезаметнее, куда вряд ли придёт кто-то из команды и где уж точно никто не узнаёт его. Берет пачку золотого Мальборо и банку какого то темного пива покрепче - накидываться сразу чем то сорокоградусным кажется все же слишком жесткой мерой. Он знает, куда идти - о том самом тихом местечке в команде знают единицы, а это все равно безопаснее, чем прибухивать где-то на улицах возле отеля, куда уж точно может себе позволить выйти кто-то из тренеров или руководства.       Заснуть у Антона получается очень быстро, на удивление. Он даже не ворочается нисколько, а прямо в позе эмбриона и засыпает. Но есть один нюанс: засыпает он на Лешкиной кровати. Она вся им пропахла вплоть до матраса, кажется, и Тоша скулить тихо начинает прямо во сне, сильнее только за подушку хватаясь цепкими пальцами. Ну вот, снова кошмары начинают мучить, и парень нехотя просыпается, свешивая ноги с кровати. На часах уже второй час ночи, а брата все нет и нет, на что младший из близнецов только хмурится негодующе и решает, что стоило бы подождать ещё. И он ждёт. Час ждёт, полтора, вот второй пошёл, а Леши всё нет. С ним не может ничего случиться, не здесь, нет, но у Антошки что-то скребется болезненно в груди и он всё-таки берет телефон. Звонок, второй, ещё с пять штук где-то, а Лёша не берет. Что делать? куда бежать? Неизвестно. Антон по номерам идет нарушать покой своих сокомандников вопросами о брате и себя ещё больше накручивать. И когда ни один из его знакомых не выдает местоположение, младший решает уже просто выходить на поиски.       Лёша сидит на том же месте, где они валялись вдвоём с братом. Жмётся спиной к острому валуну, обнимает дрожащими от холода руками коленки и курит. Стеклянная бутылка рядом - пустая. Не сказать что он пьян, но и все же не кристально трезв - когда пьёшь раз в год по праздникам, пинты тёмного нефильтрованного достаточно для того, чтобы в голове что то тихонько гудело и размеренно бУхало глухим вибрирующим гонгом. В пачке тоже уже нет примерно трети - первая пошла совсем туго, с раздирающим кашлем от которого хотелось выбросить ее к чертовой матери поглубже в озеро, вторая - уже полегче, так, с брезгливым морщением на противный вкус, а к пятой или шестой Миранчук уже втягивается, лишь надеясь что не прокурит себе волосы настолько, что завтра его спалит тренерский состав.       Младший из близнецов бежит по инерции к тому озерцу небольшому и рукава толстовки посильнее натягивает на кулаки, шепча едва слышное и неуверенное «Лешка». Брата не видно, а потом снова чувствуется этот тонкий, едва пробивающийся аромат с толикой табака. Черт, он. Он опять курит. Антон срывается и на колени падает перед старшим, дёргая того за штанину, и запыхается, судорожно холодный воздух пропуская через рот. — Ты мне мстишь, Леш?.. — получается как-то совсем сбито и тихо, а брат даже и не реагирует, что ещё больнее под дых бьет.       На самом деле он реагирует, просто не сразу. Столько часов практически в одной позе, онемевшие ноги, пальцы, задеревеневшие шея и спина делают свое дело и Лёша кажется слышит, как скрипит все тело, когда он наконец поднимает голову в сторону брата. Правда без взгляда - взгляд все ещё куда-то потуплен. Хотя сейчас все таки чуточку проще, ибо запах геля для душа, исходящий от младшего настолько сильный, что чуть перебивает кружащий голову аромат, да и сигареты немного отбивают обоняние, забивая носоглотку противноватым запахом горелой бумаги. - Мстишь? За что я должен мстить? — Выкинь, Леш, - Антон рядом подсаживается и мягко из чужих пальцев забирает окурок, выкидывая куда-то в сторону от обоих. Бутылку пива он тоже прячет где-то за камнями и пачку сигарет кладёт себе в карман толстовки, согревая руками холодные братские пальцы. Он похож на какое-то изваяние, даже дышит, кажется, через раз, и Тоша не выдерживает. Младший перетягивает своего близнеца на себя, буквально взваливая тело того на своё, и руками-ногами обнимает, холодным носом утыкаясь куда-то ему в шею. Что-то шепчет беспорядочно, растирает спину и хнычет, прижимая к себе. — Знал бы ты, как я испугался. Я подумал, что ты мне мстишь за тот раз, когда я прилетел сюда без предупреждения. Ты хоть думаешь головой своей, что делаешь? Ещё и пьёшь, Леш, ещё и пьёшь... — младший срывается, дёргает ногами и ударяет брата по спине несильно, но от себя не отпускает но на секунду, и гулким кашлем заходится. - Отдай... - огрызается Леша, протягивая почти полностью потерявшие чувствительность пальцы к покидающей его пачке сигарет, но координации движений, как и владения собственным отмерзшим телом не хватает, и он валится обратно, пока руки младшего брата не сгребают его в неуклюжее подобие объятий, и старшему близнецу остается только отчаянно взвыть, пытаясь вырваться, но так и возвращаясь обратно в трезвые, а потому более уверенные и сильные руки. - Какая блять месть, Тох... - он сам заходится синхронным кашлем, выплевывая из бронхов свежеосевшую на них смоляную пленку. - Ты здесь вообще при чем... Нет... ты конечно при чем... - он по-идиотски икает - газики от пива тоже дают о себе знать, как в желудке, так и в мозгах, и снова толкает брата кулаком в плечо. - Но это то при чем... — Ещё и я здесь фигурирую. Боже... может, лучше будет, если я снова домой уеду? Как я приехал, ты сам не свой стал, — Антон хрипит безучастно и выпускает хмельного брата из объятий, шмыгая носом. Он бьет не действиями даже, а словами. Больно так, со спины ударяет и сразу по спине. Позвоночник, лопатки, где-то по копчику и контрольный - в голову.       Парень выдыхает тяжело и выбирается, оставляя на небольшом камушке полупустую пачку. — Я всё понял, Леш. Не мёрзни и будь осторожен, — Тоша куртку легкую вручает брату, что с собой притащил, и уходит прочь, даже не оборачиваясь, но оставляя за собой след из перечня ароматов: какой-то сладости, тех самых пончиков и горечи отчаяния, что остаётся и на этой легкой куртке.       И от этого становится втройне больнее и поганей. Лёша ненавидит себя до таких глубин души, что хочется завыть и разодрать себе лицо, расцарапать грудную клетку до оголенных рёбер. Но он только хватает бутылку и с отчаянным бульканием запускает ее, кажется, куда-то в середину озера. - Да что ты понял то... - шипит старший сквозь зубы, даже не обращая внимания, ушел Антоха или нет, слышит он его или нет. - Ты то что сделал... а вот я что делаю...- Лёша закрывает глаза и тяжело дышит. Надо идти обратно, иначе он точно физически не сможет встать на утреннюю тренировку, но силы, кажется, покидают от слова совсем.       Как он оказался в номере - Антон не помнит. Как уснул на чужой кровати - не помнит, как забывался в истерике и глушил все это дело полушкой - не помнит. Помнит только запах Лешкин. Мальборо, алкоголя, его запаха терпкого и «что ты понял» помнит. В груди болит и нещадно зудит, а температура все лезет и лезет наверх, отчего младший из близнецов мечется по братской кровати в какой-то агонии и Лешку зовёт. Хрипит что-то бессвязное, до побелевших костяшек сжимая белоснежные простыни. А в ответ ему тишина.       Лёша же возвращается в какое-то совсем неприличное время. Мобильник вырубился ещё часов пять назад, и при подключении к зарядке показывает только жалобно мигающую пустую батарею вместо часов. Хотя по ощущениям, да и уже достаточно крепко занимающемуся рассвету вполне очевидно, что уже больше трёх утра.       Антон, скрутившись в три погибели, лежит на его кровати, и старший, до сих пор какой-то слегка хмельной и косой хочет выругаться матом, потому что у него два варианта - или спать оставшиеся часа три на голом полу, или же ложиться в кровать близнеца, насквозь пропахшую этим запахом выпечки. Как, собственно, теперь и его собственная. Из двух зол Лёша выбирает меньшее, как ему кажется. Пока. Падает прямо так, в прокуренной насквозь толстовке и растянутых тренировочных штанах практически поперёк свободной кровати и вырубается, едва прикрыв глаза.       Но подобное решение относительно выбора места для сна становится едва ли не роковым. Потому что с утра он вообще не представляет, как идти на тренировку, если братик будет присутствовать хотя бы в радиусе пары километров от него. Если в тот раз это были ещё относительно скромные прикосновения и достаточно мягкие поцелуи, то сегодня в сознание ярчайшей картинкой впиваются гораздо более откровенные сцены. Карие глаза умоляюще смотрят ему прямо в душу, пока он сам лежит сверху, вжимая младшего братика во влажные от их пота простыни своим весом. Пальцы сжимают широко разведённые, молочно-белые бёдра, пока собственный обнаженный и стоящий как камень член медленно и со вкусом потирается о второй, точно такой же - даже здесь близнецы все таки... близнецы. И это полное желания, расслабленное и какое-то эйфорически удовлетворённое выражение лица брата въедается на подкорки настолько, что когда Алексей поднимает голову от подушки, ему хочется выцарапать себе и глаза и мозги. На нем нет лица, зубы стиснуты до кажется слышного даже соседям скрипа, а гель для душа кажется въедается на всю глубину кожи, пока он отмывается от всего - от запаха сигарет, перегара, и чертова запаха младшего брата. И похуй, что скажет увидевший его в таком состоянии основной состав, да и тренерский тоже. Уже - похуй, съехавшая крыша это страшнее, чем потеря места в сборной России.       Не похуй только Антону, который все выхаживает по кромке поля, отбирая для себя самый неприметный мяч вкупе с местом где-то на угловом, тренируя на пустые ворота броски и пасы. Сегодня все из рук валится в переносном смысле: мяч не лежит, промахи через каждый второй пас, даже подскользнулся парнишка пару раз уже и буквально сел на жопу. Жопа и случилась.       Вот ребята выходят на поле постепенно и Антон все пытается не искать похожую макушку среди других, пытается не смотреть по сторонам в поисках почти идентичной фигуры и по итогу... не находит. Лешка задерживается и, как бы это ни было грустно, Антону это на руку. Партнера в лице брата младший заменяет на Черышева, который начинает расспрашивать Тошу о том, о сем, предлагая помощь в случае чего, и Антошка начинает делиться своими переживаниями со сборником. Парень рассказывает о том, что повздорили, о том, что чувствует себя виноватым, о том, что скучает и хочет помириться, но боится, что Леше это не надо и что вообще он брата бесит. На что Денис смеётся и уверяет младшего в том, что всё, что он надумал, не так.       У Леши дела на поле еще хуже чем у младшего - он вообще кажется толком мяч не видит, ибо перед глазами то пелена, то какая-то слабоватая тень похмелья, то вспышками - тот самый взгляд Антона из сна, от которого к горлу подкатывает ком отвращения к самому себе. Близнец подскальзывается на ровном месте, промахивается по стоящему на точке мячу, выбивает за пределы поля на самой элементарной перепасовке в квадрат, нарываясь на прямой и откровенный мат Ромащенко, который прямым текстом гавкает, что кто-то такими темпами не просто на ближайший матч не выйдет, а вообще нахуй первым рейсом в Москву отправится. Хорошо еще не Саламыч - будь это он, было бы проще и вправду прямо сейчас уйти с поля шмотки собирать. Хотя еще вопрос, отказался ли бы он сейчас от такой перспективы. Может так было бы и проще. И лучше. Чем продолжать каждый вечер возвращаться в один номер с братом, на которого совесть не позволит теперь даже коротко поднять взгляд, не то что толком поговорить, пообщаться, тем более насладиться долгожданными совместными сборами федерального, так сказать, масштаба. А подойти к Головину и попроситься поменяться обратно почему-то все равно язык никак не поворачивается. Кажется, что это будет выглядеть предательством по отношению к близнецу, хотя его состояние, отношение, то что он видит по ночам как наяву - вот где предательство на самом деле.       А Антон за Лешкой следит пристально, внимательно и с замиранием сердца. Оно так предательски сжимается каждый раз, когда его брат промахивается, когда оступается и просто фальшивит. Больно невыносимо и парень даже отпрашивается у медиков прямо в момент, потому что не может смотреть больше. Неприятное ощущение все крепче оседает внутри и Тоша не выдерживает. Он подходит ко врачам, на пальцах объясняется о состоянии здоровья и под косые взгляды сокомандников, кроме одного единственного, что не смотрит вовсе, покидает поле.       Какое же было верное решение принято в этот момент на тренировке, потому что по возвращении в номер младшего из близнецов мутить начинает. В глазах двоится, ноги подкашиваются, а в районе копчика болеть начинает. Тянет так протяжно и противно, что Антон не знает, куда себя деть. Он переодевается и замечает какое-то пятно в районе шва на внутренней стороне бедра, хмурясь, но не придаёт значения этому, лишь бросая вещь в бельевую корзину. Ну замарался и замарался, черт с ним.       А у старшего внутри все же что-то екает, когда он осматривается - мяч ищет, в очередной раз отправившийся куда-то на потенциальные трибуны, но даже краем глаза не обнаруживает брата на поле. Он чуть напрягается и подходит к растягивающемуся на заминке Игорю, немного виновато - перед капитаном в том числе позорился же - спрашивает об Антохе, с недоумением выслушивая о своем проебе, иначе это никак не назвать, и том что тот ушел раньше, причем напрямую к врачам. Уехавшая крыша - уехавшей крышей, но хотя бы для капли спокойствия справиться о его здоровье нужно, вдруг травмировался и теперь ему светит возвращение домой. Акинфеев же не рассказывал в подробностях, почему именно младший отпросился с концовки тренировки. Но когда Лёша толкает дверь номера, у него в одну секунду чуть глаза резать не начинает от усилившегося, кажется, в несколько раз запаха. Он даже шагнуть внутрь боится и, надеясь что тот уже здесь, просто с порога окрикивает: - Тох, ты здесь? Что случилось? — Дурно мне. Температура, штормит немного, — парень кутается в одеяло и с головой ныряет под пуховую перину, не желая показываться. Но голос до боли знакомый Антон узнаёт сразу же, только показывая один глаз, который слезится больше обычного. — Простыл просто, а ты почему здесь? Тренировка кончилась? — Антошка хрипит едва слышно, находит рядом сияющую на прикроватной тумбочке бутылку воды и пьёт жадно, приваливаясь лопатками к спинке кровати. Капелька испарины скатывается вниз по пульсирующему виску, а у младшего щеки горят краснотой какой-то. Он Лешку замечает и улыбается грустно, одними уголками губ, шепчет тихое «прости» и виновато голову опускает, снова ныряя под одеяло. — Скажи завтра, что мне дали день на раздумья и восстановление. Если будет хуже - отправят домой. Или в клинику. - Ну ты пиздец... - выдыхает Леша, стараясь не вдыхать носом, чтобы ненароком не снесло крышу до каких-то совсем нездоровых действий прямо здесь и сейчас.Он даже в комнату толком так и не заходит - мнется где-то в прихожей, переодеваясь в валяющиеся где-то под зеркалом обычные уличные шмотки. Будь все как всегда - он сразу бросился бы в объятия, сгреб младшего к себе под крыло, проверил температуру, напичкал заботливо упакованными мамой лекарствами и нянчил бы целый день за исключением вечерней тренировки, пока тот не заснул, ведь сон всегда лечит. Лечил. Пока не начинал калечить. По крайней мере Лёшу. Общение через стенку выглядит крайне глупо, и он это прекрасно понимает, но заставить себя даже просто зайти в комнату к брату в упор не удается. - Я это... пойду... пообедаю, хорошо? - он на секунду задумывается, продолжать или не продолжать мысль, но все таки совесть побеждает. - Тебе что-нибудь принести? — Ничего не нужно, спасибо, Леш, — срывается с уст Антона быстрее, чем он подумать успевает, а потом и вовсе поднимается с места и усаживается удобнее. — Обнять можешь?.. — Сипло и гнусаво выходит, а Тоша даже и не держится на ногах - настолько слаб, что валится обессилено прямо на пол, даже не вскрикнув от неожиданности. Глаза не открываются, только дыхание сбивается и футболист не в силах колени к себе подтянуть. Надеяться остаётся только на Лешу, который совестливо поможет или нет. - Блять, Антох! - Леша захлебывается воздухом от такой просьбы, понимая что категорически не может ее выполнить, но и отказать говорящему таким тоном братику это выше любых сил... Но в следующее мгновение тот начинает крениться, кажется вообще падать в обморок, и старший Миранчук, широко распахнув глаза, кидается вперед с тихим вскриком, сгребая его раньше, чем плечи касаются пола. - Тох... Тоша... да что с тобой! - у Лёхи от страха чуть не отнимаются руки и он мечется, зачем-то рыскает взглядом по сторонам, жмет затихшего брата к груди и борется с подкатывающей от панического, пронизывающего страха тошнотой.       Сил хватает только на то, чтобы руками оплести угловатую талию старшего близнеца и голову на плечо уложить. От Лешки пахнет чем-то тёплым и терпким, к этому запаху хочется прильнуть и не отпускать более, но пальцы сами немеют и Тошка головой кудрявой мотает, силясь вернуться в прежнее положение. — Нормально... голова закружилась просто... — нос сам тыкается в чужую шею и прижимает брата к себе сильнее, остатки трезвого рассудка вместе с напором мышц оседают где-то в подкорке мозга, когда слепые касания младшего вместе с бессвязным мычанием становятся отчетливее, а младший прямо как в детстве калачиком сворачивается в тёплых объятиях, не желая отпускать. — Иди, Лешка, иди обедать... спасибо... - Я думал ты все, вырубился... - Лешу немного отпускает и руки снова начинают дрожать, уже на этот раз от снова накрывающего с головой пронзительного запаха брата. Да блять, как его может никто не чувствовать, когда он сам кажется на грани потери сознания от того, как он буквально сшибает с ног. Вокруг же куча ебучих альф, которые вообще должны быть намного чувствительнее к разным запахам, нежели они - беты... Старший с трудом выпутывается из обхвативших его рук, потому что чувствует, что губы сами тянутся к такой близкой, такой нежной, бледной шее с почти на расстоянии ощутимо пульсирующей венкой, и хочется от всей души врезать самому себе прямо по лицу. Он пятится, глядя куда-то себе под ноги, почти вжимаясь спиной в дверь, и торопливо шепчет: - Я... вернусь...ну... к тренировке.. может быть.. - и быстро быстро выбегает наружу, захлопывая за собой дверь. — Если Сашка будет там, спроси у него, могу ли я комнатами поменяться... — на ватных ногах младший из близнецов поднимается и на постель валится, ладонью случайно во что-то влажное залезая. Кажется, похоже на пот, что тек с Антона в моменте, когда тот под одеялом лежал, и он снова в подушку лицом утыкается, колени поджимая к груди. Накатывает само собой, что Тошка по итогу вырубается будто бы по щелчку пальцев, проскулив где-то добрых десять минут перед этим. Рефлекторно звать Лешу и маму, маму и Лешу, болезненно хватаясь за поясницу, и потом забыться мертвым сном прямо до следующего будильника, когда нужно идти на тренировку, но планы меняются стремительнее скорости света.       Хорошо, что последнего Лёша уже не слышит, иначе совесть бы сожрала его совсем с потрохами. Он и так на грани. Особенно когда приходит осознание, что он отчасти рад, что младший брат так и не выходит на вечернюю тренировку. Он старается не думать о том, что этим может все и закончится, мелкий просто завтра уедет домой лечиться и сборная останется закрытой для него по старой памяти еще на несколько лет вперед. Тренируется снова на автомате, хоть и уже чуть лучше, чем в первой половине дня, но скорее только потому, что уже четко знает, что ждет его после. Сегодня пива будет явно недостаточно, а Антоха явно не будет его ждать, скорее всего он вообще сейчас спит, если его так температурит, и значит... Значит, что дорожка к знакомому магазину уже проторена и преодолевается за пять минут легкой освежающей ночной пробежки, только темный стаут сменяется небольшой бутылкой виски. Золотой Мальборо - неизменен. Теперь нужно только добраться до уединенной полянки, укутаться потеплее в заранее подготовленную толстовку с начесом и приступить к методичному, но хоть немного отвлекающему от реалий улетевшей в космос крыши самоуничтожению. Он уже почти вслепую находит нужную тропинку и устраивается на насиженном месте, деловито подгребая под себя ноги по турецки, тут же прикуривая зажатую в зубах сигарету и принимаясь за распечатывание кучи упаковок, наклеек, фольги и прочих приблуд на явно недешевом - он же не хочет травить всю команду перегаром от какой-то бурды на следующее утро - вискаре. Нервное перебирание мыслей, преследовавшее его последние дни, сменяется тупым как рукоятка топора под ребром отчаянием. Таким, на грани с полной зияющей пустотой в груди, как чёрная дыра, и задача алкоголя здесь - довести ее до совершенства. Даже когда он слышит одинокие шелестящие шаги по траве за спиной - он не дергается, не пытается спрятать бутылку или недокуренную сигарету. Если это кто то из тренерского - значит так тому и быть.       Фернандес такой же заученной тропой находит по тонкой струйке дыма сидящего в одиночестве Лешу. Ну, как сказать, не прямо-таки в одиночестве, а в компании алкоголя и пачки сигарет. Знакомо, но ощущение дежавю быстро перекрывается беспокойством за чужое физическое и ментальное состояние, а потому мужчина садится рядом, хлопая друга по плечу. — How are you? — Испанец молчаливо початую бутылку аккуратно перенимает себе и рассматривает придирчиво, прикидывая лично для себя, стоит ли сейчас поддержать сокомандника глотком или остаться в трезвости и уме сегодняшним вечером. — Time for napping, my friend. If you sit here you’ve lost your health and sleeping time. Why do you sit here? Did you know that your brother ill? — вкрадчиво начинает на ломаном английском интересоваться испанец, разворачиваясь к старшему из близнецов полностью для внимательного изучения.       В желудке старшего Миранчука плещется уже где-то треть бутылки, а значит он уже кос и расслаблен, но все равно испытывает подсознательное облегчение, когда понимает, что это не кто-то из тренеров, а всего лишь сокомандник, причём один из самых лояльных и мягких, и кто наверняка его просто так не сдаст. Лёша протягивает руку к бутылке, которую Марио пытается стянуть под шумок, но приглашающе двигается, освобождая нагретое место со спинкой в лице каменного валуна. - So why aren’t you sleeping with your small Spanish friend? - Лёша к слову не имеет ничего плохого, и тут же осознаёт что это могло прозвучать двусмысленно. - Sorry, I mean in your room... ehm...- он ещё немного мнётся, но все же отмахивается рукой сам от себя и щёлкает зажигалкой, затягиваясь уже умело, на все легкие. - Yes, I knew... I know... but... I can’t sit there with him. I... I can’t be near him. At all. Марио тихо посмеивается, будучи привыкший к русской лексической культуре и ломаному языку, что даже без подтекста имеет подтекст. Испанец подсаживается и ёжится не то от прохладцы возле воды, не то от дыма и его противного запаха, но потом суть разговора улавливает и кивает понятливо. — Well. He’s hurt a lot. I think he’s been crying about couple hours ago. Could you tell me what happened? Why do you can’t sit with him and help him to get well? I think you need to talk with him. He’s waiting but what about you? How do you feel? — кучерявая макушка склоняется набок и пристально вглядывается в расфокусированные зрачки напротив, чуть щурясь. Он понимает, что Лешка лукавит, потому что только ленивый не обратил внимание, как оба друг друга шарахаются, а когда вместе - взрываются как на пороховой бочке. — I promise I won’t tell anyone.       Лёша не то не знает, можно ли говорить все что так накипело, не то не понимает, может ли он вообще это все произнести вслух, да и вообще с чего начать... Решает, естественно, виски. Миранчук стряхивает пепел в сторонку и с лёгким пошатыванием тянется к бутылке в руках бразильца, перехватывая ее одним ловким движением и прихлебывая прямо из горлышка. - I... actually... I don’t know how to tell... And what should I tell... He smells, you know? - вдруг брякает вопреки должной линейности повествования Лёша. - He is beta, and I never felt his scent. But a few days ago... it is something like... like donuts from your lovely grandma, like a little cake, which your mother cooked on your first birthday which you can remember... - он вообще слабо представляет что несёт - смесь слабенького английского и абсолютно пьяного в своей депрессии утопленной алкоголем мозга - это, наверное, слишком сильно со стороны.       Бразилец складывает руки в замок на своих коленях и хмурится слегка, пытаясь обмозговать поданный набор слов и интерпретировать их правильно. После недолгой молчаливой загрузки Фернандес кивает коротко и начинает свой монолог: — Hm... this evening when I was in your apartments I smell some cake stuff. Like Dunkin Donuts if you’re taste in Moscow. Some sugar and little bit of vanilla. Is that it? — Марио говорит вдумчиво, медленно, чтобы смысл дошёл до собеседника, и уголками губ дергает в подобие улыбки, ободряюще поглаживая друга по предплечью. — Ok, feel you. So you want to tell me you feel this scent so much? Don’t worry about, I catch you, — и руки для объятий раскидывает, приглашающе хмыкнув.       И Лешка как то даже не задумываясь приваливается к груди такого неожиданно простого и уютного бразильца, с которым раньше общался исключительно на поле и исключительно по рабочим моментам. Говорить с ним сейчас вдруг настолько спокойно, что поток мысли начинает литься беспорядочной рекой. - Yep, I... it’s like... even... it’s not river, it’s kind of tsunami. And it is only beginning. I really like donuts, so it could be... ok, even cute, but my body doesn’t think so. - Миранчук тушит так толком и не покуренную сигарету и нервно чешет горящий от алкоголя нос. - So... I have dreams. About him. Every night.       Для Марио такие истории не в новинку даже - он сталкивался с таким раза два точно, когда был у себя на родине, а потому он только сильнее мальчика к себе прижимает, разогревая его холодную спину — I think you need to protect him at a special moment for you. This evening he called you, which is why I'm here. I suspect it will start soon. You need him and he needs you. Alex, be kind. And if you need some help from me or someone... we could do it. If you ask. Okay? — Фернандес улыбается ободряюще своему русскому другу и чуть трясёт того за плечи, чтобы взбодрить — Wanna come over and nap? - You don’t understand! - Лёша праведно возмущён - виски порождает непривычную для старшего Миранчука вспыльчивость, и он отталкивает плечо бразильца, снова прикладываясь к многострадальной бутылке и в духе прожженного алкоголика вытирая губы рукавом толстовки. Он пьян и действительно не понимает половину из того, что говорит Фернандес, но абсолютно уверен, что тот не понимает, к чему клонит Лёша. - These are not dreams like... mimimi, my little brother, I missed you, let’s have dinner, play fifa and talk tomorrow about girls! Every time it’s about him... and me. - близнец нервно сглатывает и продолжает. I touch him. I kiss him. I... have sex with him. — Сalm down, friend, I understand you. Ok, what do you want to do with it? You won’t be able to live with it till you came back and have a conversation with him. Just... just believe me, ok? — бразилец честно пытается успокоить бушующего на берегу парня и пытается тому объяснить, что лучше переговорить с братом, иначе он себя доведёт до состояния клиники. И никакого футбола, сборной, а тем более - здоровой психики у себя и у брата. — Look at yourself. Do you like it? I think no, — следом даже Фернандес мрачнеет, хватаясь за голову, и думает напряжённо о судьбе обоих и о том, что вопреки всему надо с Денисом посоветоваться ещё. Может, они с Антоном пришли к какому-то консенсусу в отличие от Леши с Марио. — But firstly you need to go. To go for sleeping well. - I can’t. - Лёша морщится, сопротивляется до последнего, даже как последний алкаш хватается за камень рядом с которым сидит, когда Марио пытается приподнять его за локоть. - It will repeat... again and again... this dream... and how can I talk to him? Should I say “hey, bro, some years ago we lied in one cradle, but now I want to fuck you right here, right now, in this fucking bed? And it doesn’t matter that most of the people around us can’t even distinguish us”? — If you want - say so. I know that you can. You can resist the smell, dreams, you can do anything because you are the strongest person which I know. Obviously, — и по итогу бразильцу удаётся поднять совсем ослабевшего и охмелевшего парня, взваливая того на себя через плечо и уводя прочь от холодной долины. — If you want you can sleep in my and the Denis apartments and I will go into your room to look after your brother, — Марио старательно ведёт друга в тепло, игнорируя его жалкие попытки сопротивления, и уже готовится осчастливить своего соседа по комнате новым ночным гостем       А вот эта мысль звучит по нынешним меркам настолько приятно, что Лёша даже слегка ускоряет шаг, насколько это возможно, когда ноги немеют и отчаянно пытаются не слушаться. Мало того, что не нужно ни с кем договариваться, объясняться, просить и чувствовать себя виноватым - Марио никто за язык не тянул, он сам это предложил, с Денисом он общается более чем хорошо - ну может быть чуточку меньше чем с Сашкой Головиным, и наконец Антоха, совершенно не виноватый в его поехавшей крыше Антоха будет под присмотром мягкого и заботливого Марио, и уж в плане заботы за него точно можно будет не переживать. А глаза действительно слипаются - Лёша невероятно устал. Да и крепкий алкоголь на неподготовленный организм подрубает коленки как топором. И чем ближе номер испанских неразлучников, тем сильнее желание упасть и сдохнуть. По крайней мере вырубиться без задних ног и молиться чтобы эта ночь была без снов.       Следующие несколько минут проходят в тишине, а когда Марио заводит в усмерть пьяного Лешу - Дениса даже нет в номере. Наверное, с Антоном сейчас возится, а потому Фернандес пишет короткое смс своему соседу, а тот младшего из близнецов успокаивает, что Алексей в тепле и под присмотром, но на весь этаж практически, благо этот занят только сборниками, разносится протяжный жалобный скулёж, будто бы собаку какую палками бьют. А это Тошка так сильно переживает, начиная феромонами своими уже да пределами номера потихоньку мелькать.       Марио укладывает Лешу по доброму слову и, когда тот засыпает, возвращается к Антону, прося его быть потише. А то проснётся кто - и кранты. Но Антону так глубоко плевать, он в агонии мечется и руку тянет к брату, который мерещится вот прямо здесь, рядом, но вместо холодной братской ладошки у него оказывается стакан со снотворным, и теперь испанские неразлучники друг друга сменяют.