75%

      Долго укладывать Лешу действительно не приходится - сон алкоголика крепок и долог. В очередной раз в одежде, поперёк кровати, источая ароматы дорогого шотландского перегара и табачного дыма, мммм... мечта праведного испанца. Но Миранчук уже не помнит ни о Денисе, которому сегодня предстоит делить с ним номер, ни о снова неизвестно куда девшемся телефоне - в конце концов, кругом все свои, и кто-нибудь, да разбудит на тренировку. Возможно даже разбудит на завтрак, но это опционально, да и вообще неизвестно, переварит ли желудок болезного обычно непьющего мальчишки что-то кроме воды.       Первую половину оставшейся части ночи он и вправду спит как праведник - в глубокой как чёрная дыра темноте. Но под утро, когда последний алкоголь выветривается из крови, начинается очередное представление. Такое ощущение, что их градус растёт пропорционально градусу выпиваемого. И благо, что абсент он пить точно не будет, ибо что могло быть там - даже представить страшно. Но для окончательного разлома психики хватает и сегодняшнего. Расслабленное выражение лица нежащегося под ним брата в процессе ленивого обоюдного ласкания руками сменяется протяжным криком, с которым младший запрокидывает голову и отставляет задницу, прогибаясь в пояснице до хруста позвонков и намеренно разводя ладонями ягодицы, чтобы Лёша мог видеть... все. Как глубоко сейчас его член исчезает во влажной, скользкой от смазки заднице родного близнеца. И это настолько охуительное ощущение, настолько нереальный вид и настолько мощный взрыв возбуждения, что Миранчук стонет, скулит, практически воет от удовольствия. Как во сне... так и наяву.       Вообще… следующим утром даже Игорь С Артемом пошли на разведку, потому что ну что происходит у них на этаже практически каждую ночь? Дверьми стучат, гремят, кричат, спать не дают, и надо же причину такого внезапного хаоса узнать. Вот мужчины уже у виновника торжества, так сказать, и стоят.       Антон виновато глаза в пол опускает и накрывается одеялом сильнее, высовывая только градусник с критичным 37.5, и в постель вжимается. Марио рядом сидящий с ребятами общается, на пальцах объясняя, что акклиматизация - дело щепетильное, и что парнишку винить в этом не надо, а Тоша только порывается с постели встать с одним единственным вопросом на сухих губах: «где Лёша?», но теперь уже добрая половина сборников держит сокомандника под строгим надзором, а он все к брату рвётся. И плевать, что Лешка ощетинился, и плевать, что он видеть его не хочет.       Такое ощущение, что в номинально их с братом комнате по итогу собирается вся сборная России. Слава богу, что еще пока без тренерского состава - еще заботливо вытирающего с Антоновского лба пот Черчесова не хватало для полноты картины. Зато благодаря этому от тяжело похмелящего в своих ночных... кошмарах? старшего Миранчука отъебываются все, кажется даже включая Черышева, ибо телефон Лёхи так и валяется где-то под кроватью севшим в нули, без даже робкой попытки включиться от выставленного на каждый день в одно и то же время будильника, а свой Денис видимо утащил вместе с собой, проснувшись раньше общего подъема и свалив на поиски своего бразильского творобушка. Поэтому яркое августовское солнце уже во всю заливает своими лучами гостиницу, арендованную в качестве тренировочной базы, а из номера испанцев так и доносятся звуки явно не похожие ни на храп, ни на плотную утреннюю зарядку.       Всей сборной братией мужчины решают, что сегодня младший из близнецов будет находиться в номере под присмотром кого-то из команды. Вызываются заботливый Денис вместе с Марио, что готовы после тренировок заглядывать к нему и проверять, что он хотя бы жив. Акинфеев все ратует за то, чтобы сходить к доктору, но испанцы его убеждают в обратном, а Артём сглаживает картину происходящего парой шуток, что всех отвлекает и настроивает на более позитивный лад. Всех, кроме Тоши.       Кажется, что футболист даже не слышит никого и просто в одну точку пялит, надламываясь с каждым разом все сильнее. Есть все, но нет Леши, а значит, что никого тоже нет. Он для Антона - всё. И от этой мысли ещё больнее становится, да больно настолько, что младший из братьев просто опять забывается беспокойным сном, где они с Лешей хотя бы общаются.       Когда Тошка засыпает в очередной раз, уже близится время к началу тренировки, и все покидают внезапно ставший душным номер братьев.       Только к началу тренировки на поле не оказывается ни одного из Миранчуков. И если младший законным образом болеет в своём номере под присмотром товарищей, то второй с трудом приходит в себя, оказываясь, кажется, вне времени и пространства. Зато с красноречивым липким белёсым пятном, растекающимся между животом и прикрывающим его скомканным в узел одеялом Черышева. В голове бьет оглушительный набат, во рту кажется схватило диарею стадо престарелых баранов, кожу стягивает подсыхающая белая пленка, а на душе творится такой пиздец, что Лёша даже не особо торопится. По тому, как высоко стоит солнце за окном более чем очевидно, что на тренировку он благополучно проспал, но вместо того, чтобы куда-то торопиться он просто молча втыкает шнур первой попавшейся зарядки в свой телефон - и то не совсем понятно зачем, звонить кому-то и что-то выяснять сейчас желание - ниже среднего, и просто на подгибающихся от отвращения ногах плетётся в душ, чтобы включить один только холодный кран на максимум, тупо сползая на голый кафель под ледяными струями.       Информация внутри команды разносится быстро - Лёша даже примерно представляет эту картину. Если кто-то сейчас остался в номере с Антохой - а это почти наверняка, все же здесь такие дохуя заботливые, один он не брат, а какой-то конченый мудак, которому не место ни рядом с близнецом, ни...ни вообще... То этому кому-то уже кто-то украдкой кинул смску о том, что на тренировке вместо законного -1 крайне неожиданное -2, и Черчесов рвет и мечет, угрожая физической расправой, а не то что пинком под зад из сборной. Поэтому сквозь шум ледяного, но сейчас практически неощутимого кожей душа старший слышит как кто-то сначала настойчиво стучится в дверь, а потом все же дергает ручку. Значит Денис или Марио - у других вряд ли есть ключ-карта от их номера.       Кто-то заходит по-хозяйски в номер Черышева и бразильца, гремит вещами и что-то судорожно ищет, судя по всему, а потом достаточно тактично стучится в дверь ванной комнаты. Да, Денис воротился, потому что только он предельно осторожен и тактичен в своих действиях. — Лёш, завтра ты сверхурочные отрабатываешь с семи - это во-первых, —монотонно бубнит испанец, нервно теребя полы форменной кофты пальцами, но потом тихо продолжает на шумном выдохе: — Он не открывает дверь - это во-вторых. Честно сказать, таким я видел его впервые. Расскажешь, что стряслось ещё? — мужчина приваливается плечом к дверному косяку и не ожидает от шума воды хотя бы каких-нибудь слов голосом старшего из братьев. Но тот, на удивление, даже что-то говорит.       Голос правда слабый, тихий, уже немного охрипший от похоже десяти, а может и пятнадцатиминутного ледяного душа. Впрочем не слышит - это его проблемы, у Лёхи никогда не было привычки запираться в душе, он слишком привык жить вдвоем с братом, который что там не видел... Блять. Миранчук срывается на мысленный скулеж. Хотя вживую голос звучит настолько ровным и безэмоциональным, что кому-угодно кто знает его хоть немного стало бы реально страшно. - Похуй. Могу хоть сейчас вещи собрать. - он крайне не уверен что дойдет до тренировок - ни сегодняшней вечерней, ни завтрашней, ни каких бы то ни было еще. - И почему ты Марио не спросишь что с ним? Он его видел явно позже чем я.       Денис прислушивается внимательно и тихо чертыхается на испанском, растирая пульсирующие виски в задумчивости. — Тебе настолько плевать, Лёш? Ты ведь понимаешь, что ты ценный игрок в сборной и только для тебя такие поблажки сделали. Один и единственный раз. Без тебя команда встанет, пойми, — Черышев надеется, что внутри парня есть хоть какие-то отголоски совести, продолжая свой монолог: — Неэтично спрашивать у Фернандеса, потому что вот есть ты и он, ты хотя бы в трезвости сейчас, а тот совсем плох. Если тебе на него плевать, то скажи ему, пусть он хотя бы услышит, а не сидит в четырёх стенах наедине со своими мыслями. Он только тебя послушать может, понимаешь? — голос мужчины приобретает какие-то нотки стали — Значит, так. Либо вы продолжаете вести себя, как дети малые, ставя под угрозу положение сборной, либо вы не выносите сор из избы и решаете все в диалоге. Дизморалиться может каждый, а вот прийти к обоюдному решению - единицы, —и футболист дверью хлопает, явно покидая комнату. - Я, блять, не могу с ним разговаривать. Я даже видеть его не могу. - рявкает в ответ Миранчук, но слышит в ответ только хлопок закрывшейся явно со всей вложенной злостью двери. Заебали. Да почему он здесь крайний и самый хуевый, а? Почему вообще их отношения с братом должны ебать всю команду, и всей ей в полном составе походу надо выставлять его виноватым. Вообще не разбираясь в сути проблемы. Хотя лучше пусть не разбираются. Иначе он не просто уйдет, а уйдет с таким позором, что в отличие от Смолова с его разбитыми коллекционными тачками он не отмоется до конца дней. А конец будет скорым. Хотя... Может это было бы и самым правильным решением. Все здоровее чем жить изгоем самого себя, больным ублюдком и извращенцем. Ну спасибо, блять, Дениска. Желание идти на вечернюю тренировку после такого самонакручивания исчезает окончательно - вместо этого Лёха натягивает на мокрое и посиневшее от водных процедур тело вчерашние шмотки, в которых его почти притащил в номер Фернандес и, натянув потуже капюшон, пытается свалить куда-нибудь подальше, по крайней мере от отеля, надеясь что по дороге не наткнется ни на кого из своих.       К Антону за это время успевают и ломиться, и разговаривать, и уговаривать, и угрожать, но он остается непреклонен. Дверь все так же заперта вплоть до вечера, а когда настает время вечерней тренировки - парень под шумок переодевается неприметнее и, вопреки всем указаниям медперсонала, идет прочь из отеля, надеясь на понимание хотя бы своего внутреннего я, которое уже давно умерло с момента их с Лешей ссоры. Антоша выбирается на ватных из-за температуры ногах на свежий воздух и идёт сразу к озеру. Утопиться, может? Нет, Лешка не выдержит, а брата Тоша любит. Вот именно, что любит, и стрессует каждый чертов раз, когда не видит Алексея в поле своего зрения. Усесться на тот большой камень, куда его Лёша привёл, наушники сунуть в уши и вдаль смотреть, натягивая рукава мешковатой толстовки на избитые кулаки.       На самом деле старшего Миранчука посещают примерно аналогичные мысли. Только без всех этих трепетных поправок на выдержит или не выдержит младший братик - имеющееся зародившееся зло кажется гораздо большим, чем просто расставание с близнецом. Пусть и несколько драматичное. Не сказать, что он уже вот прямо точно решился... но зачем-то к уже ставшему стандартным пакету из бутылки какого-то местного алкоголя и сигарет прибавляется стеклянный пузырёк со снотворным, купленный в ближайшей аптеке - практически единственное, что здесь готовы продать без рецепта. Наивные австрийские фармацевты. Лёша крутит пузырёк, спрятанный в наружном кармане толстовки всю дорогу до привычного места самобичевания, пытаясь прочувствовать собственное отношение, ощущение от зародившихся нехороших идей. Правда сегодня он настолько не смотрит по сторонам, что ошибается дорогой - к знакомому озеру то выходит, но не к родному многострадальному камушку, а несколькими десятками метров в стороне. Но, в общем то, какая разница.       Дышать становится тяжело, в глазах всё плывёт, а сам Тошка за камень холодный хватается и за сердце второй рукой, что болезненно сжимается от нехорошего предчувствия. Дурно становится и парнишка решает пройтись вдоль небольшого бережка, пиная маленькие, обточенные водой, гладкие камни, что под ноги попадаются. То ли Антону мерещится, то ли там Лешка снова сидит, но младший подойти не решается поначалу, лишь наблюдая из-за кроны каких-то деревьев, а потом, когда его старший брат шебуршит стеклянной баночкой и глотает что-то - Антон молниеносно летит к нему и на колени падает, выбивая остатками последних сил в руках эту нерадивую склянку куда-то в реку, бутылку он разбивает и Лешку обнимает крепче всего на свете, уже порываясь два пальца тому в рот засунуть, чтобы рвотный рефлекс вызвать. — Лешка, Лешка... Лешенька, Леш... — бессвязно бормочет младший, прижимая к себе своего близнеца и молясь всем богам, что есть, чтобы все обошлось.       На самом то деле Лёша пока никуда не торопился - так, закинул в себя пару таблеток, запивая их... кажется коньяком и надеясь что такое сочетание даст ему хоть ещё разочек поспать. Просто поспать. Спокойно, в такой притягательной темноте, без мокрых от пота и чего-то куда худшего простыней. И возможно, если это удастся, с проблемой можно будет справиться простым разъездом с братом - сменить жильё, уйти куда-нибудь вообще в Европу играть к Головину в Монако и забыть обо всем как о страшном сне. Но в следующее мгновение в нос бьет резкий... тот самый запах, и пока он осоловело озирается по сторонам, его просто скручивают в три погибели, вырывают из рук все что было и почти душат в объятиях, в которых даже кислорода тупо не хватает. - А... Антох... блять... ты... — Братик, Леш, мой хороший... — Антон захлебывается от переизбытка чувств и эмоций, не желая отпускать от себя ни на секунду, покачивается из стороны в сторону и беспорядочно целует его лицо, шею, влажные волосы, задыхаясь от страха перед неизвестностью. Осознание приходит только тогда, когда по ушам звонко режет «блять, ты», и парень виновато отпускает старшего брата, стараясь сохранить хоть какие-то толики спокойствия, но все летит к чертям и Тоша умоляет его вернуться в номер и не делать ничего подобного более. Он на коленях перед ним стоит, молится в буквальном смысле, целует руки - настолько сильно пелена потери затмила разум. — Лешка, пожалуйста, прошу тебя, возвращайся в реальность и не делай ничего с собой. Я тебя умоляю, слышишь? Если только скажешь, что уйти нужно и не контактировать более - не увидишь больше. Я обещаю, ты только возвращайся... - Антон, блять...- Лёша жмурится и срывается на вполне себе настоящий скулёж, когда чувствует губы брата на своём лице - это не просто издевательство, это как воткнуть нож между рёбер и медленно, методично прокручивать. - Я не могу...- он путается в словах, выворачивается, отворачивается, всплескивает дрожащими руками и наконец его прорывает. - Ты не понимаешь... я .., это... это просто невыносимо... ты как начал пахнуть... я сначала не понял, думал ты реально пончиков своих любимых в аэропорту наелся и глазурью поэтому пахнешь... да ещё и эти дебилы, блять, кажется тебе, все тебе кажется... а я не могу... оно все сильнее и сильнее, с каждым днём, каждым часом... у нас не номер, у нас весь этаж тобой пахнет, а у меня крыша едет.. я если к тебе подойду, дотронусь сам, то все, пиздец, ты не понимаешь что я чувствую, но я сорвусь, и ты никогда больше мне в глаза смотреть не будешь, а я не могу, не могу это позволить, я же брат, я же старший... — Последний раз, ладно?.. — Антон со слезами на глазах хрипит болезненно, сжимая руки в кулаки, только чтобы не схватиться за братские плечи и не отвести его домой, и губами касается чужого морщинистого лба едва ощутимо, мимолетно так, чтобы потом подняться с места и ошарашено посмотреть в почти идентичные глаза напротив прямо перед тем, как развернуться и уйти, нет, убежать прочь. Он напоследок одними губами шепчет что-то Лешке на ухо, сжимает ободряюще холодную кисть и скрывается среди деревьев, готовый волосы на себе рвать.       Добраться до номера получается за считанные минуты, закрыться, зашторить окна, раздеться догола и в душевой кабинке скрыться, смывая с себя весь этот позор. Тоше страшно, ему просто страшно теперь за себя, потому что Лешка сказал совсем непростые вещи. Вылить на себя половину баночки геля для душа, растереть кожу до кровавых подтеков и просто заплакать в агонии и тишине собственного имени.       А Миранчуку-старшему точно теперь утопиться охота, жалко что несчастное снотворное теперь где то там же, глубоко на дне. Дне, на которое он скатился. Он даже не представляет, что сейчас думает о нем брат, что сейчас вообще происходит в его голове, потому что сказать что-то напрямую он конечно не успел, но вроде бы все было настолько очевидно, и... он сбежал. Конечно. Очевидно же. Оставляя за собой шлейф этого чертова запаха. И Лёша уже почти встаёт, чтобы свалить подальше, в противоположную сторону от той, где быстрым шагом исчез брат, но вдруг замечает совсем рядом с собой какие-то пятна - небольшие, но когда он садился на совсем сухой песок, здесь точно ничего не было. Он тянется пальцами, подбирая влажную землю, делает глубокий вдох носом... и в одно мгновение бледнеет, захлебываясь воздухом.       Это тот самый запах. В таком концентрированном виде, что кажется любые даже самые дорогие французские духи - это так, жалкая ароматизированная вода. И осознание накрывает таким цунами, что Лёша чуть не падает, пятясь подальше от этого самого места. Блять, этого не может быть, это против законов природы, они же всю сознательную жизнь были бетами и не было ни единой предпосылки, чтобы этот задокументированный факт был ошибкой. Он должен вернуться. Он должен проверить. Убедиться. Что все что он сейчас видел - ему померещилось и это просто какая-то окончательно свихнувшаяся в его голове дурь.       А Тоша так и сидит в тишине, нарушаемой лишь брызгами воды, которая по его плечам стекает и, мешаясь с редкими капельками крови, теряется где-то в сливном отверстии. Ему больше не больно, ему пусто теперь. Он не видит смысла вылезать даже отсюда, из этой холодной ванной, потому что боится последствий. Антон ведь Лешку тоже чувствует, он до сих пор в голове этим въевшимся терпким запахом с долей чего-то ванильного, где-то в подкорке мозга сидит и скребется неприятно своими нотками ореховыми. Парню дурно становится в сотый, кажется, раз, потому что он начинает чувствовать себя так неправильно, так плохо и так виновато.       А потом - стук в дверь. Молчание, но Тошка всё-таки себя пересиливает, заворачивается в халат нехотя и бредёт ко входу, открывая. Глаз даже не поднимает - не хочется да и нет смысла, а потом по ботинкам узнаёт брата, задыхаясь. - Антон, ты... - старший на всякий случай торопливо просовывается в номер и захлопывает за собой дверь изнутри - он все еще не верит, не может поверить, что происходит именно то, о чем он думает, но если это все же не дай бог так - то распространять флюиды, от которых поедет крыша у практически всей команды, большая часть которой является альфами, причем альфами на половом воздержании в виду иностранных сборов - это самое худшее что можно делать в такой ситуации. - Ты... у тебя... - у него даже язык не поворачивается произнести такое интимное слово, которое, казалось, вообще не должно было фигурировать в их жизни даже в теории - привет двум бетам и максимум что светящим им двум прекрасным женщинам, которым нет дела до этих альфо-омежьих отношений. — Я? — безучастно хрипит младший, медленно проходя внутрь и завязывая халат потуже, что скрывает разводы от жёсткой мочалки на плечах. Кажется, что Антону брат его мерещится, кажется, что сейчас растворится где-то у кровати, но нет, тот только грязной своей ладонью, которая в каком-то песке, берет ладошки близнеца, а Тоша прислушивается и... и слышит. Слышит гулкое сердцебиение, как Лёша дышит через раздутые ноздри, гоняя воздух, и слышит ещё что-то, что давно уже окутывало обоих прямо с возвращения в отель. Опять Лешка пахнет чем-то, отчего колени подкашиваются, и младший из братьев сам бросается к тому в объятия, подкрепляя это какими-то бессвязными речами о том, что он не видит себя без него, что им без друг друга нельзя и что нужно научиться жить. — Не отпускай, пожалуйста, Лешка, не отпускай, — парень сам ластится к продрогшему пьяному телу и снова целует где-то за ухом, притираясь носом. - О господи... - Леша даже не сжимает брата в объятиях - стоит болванчиком с раскинутыми звездочкой в стороны руками, но от прикосновений губ за ухом по телу пробегает такой табун мурашек, что у старшего, кажется, сейчас эти самые звездочки из глаз посыпятся. Он с трудом собирает самые последние остатки трезвого разума в кулачок и перехватывает брата за плечи, крепко сжимая их на вытянутых руках, отстраняя от себя и глядя прямо в глаза. Первый раз за эти бесконечно долгие и тяжелые дни. - Антон. Ты ведь не болеешь? У тебя?... - и снова сказать не получается, но по-моему вопросу уже и так слишком красноречив.       Антона ведёт, он впалыми щеками трется о ладошки брата - хотя бы так, так коснуться и почувствовать, что рядом, он уже даже не слушает, а лишь беспорядочно мотает головой и плечами пожимает, укладывая поверх ладоней Леши свои. Холодные такие, как раньше, он так скучает. Он невыносимо скучает. — А? — Тоша озирается по сторонам, будто бы ранее он просто отвлёкся на сотовый, и смотрит так открыто и доверчиво, хлопая своими большими глазищами. Парень честно не понимает, о чем хочет начать говорить брат, и все же пытается к нему хоть на шаг ближе подойти, становясь уже каким-то одержимым до касаний. До Лешиных касаний. Рук на плечах становится катастрофически мало и Антон извернуться пытается, чтобы сократить расстояние между ними, начиная поскуливать тихо. Но скулит-то он не то от грудной боли, не то от какой-то иной, что отвлекает обоих малюсенькой капелькой, стекающей по задней поверхности бедра прямо откуда-то из-под махрового халата с символикой отеля.       И Лёша будто чувствует эту капельку, будто чувствует как запах еще больше усиливается, ведет носом, как ни пытается себя сдерживать, сжимает пальцы на плечах младшего до, кажется, грядущих завтра синяков, а когда тот скулить начинает - и вовсе вторивает ему, зажмуриваясь и нервно мотая головой, словно пытаясь выкинуть из нее просто разрывающие, раздирающие мысли, чувства и ощущения. Он тяжело дышит - словно не прошел полтора километра по лесу, а пробежал кросс минимум на пятнадцать, мнет в пальцах гостиничный банный халат на плечах брата и наконец, собравшись с силами, выпаливает коротко и очень быстро, будто боится показаться идиотом после всего что было в эти последние дни. - У тебя течка? — Леш, я... — Антон не знает, куда себя деть и куда деться в принципе, но самым первым и опрометчивым решением было подползти к брату на ватных ногах. Усесться напротив - где-то в метре от него - и наблюдать просто. Руку протянуть дрожащую и ожидать дальнейших действий от старшего с замиранием сердца. - Господи, ты омега... - Лёша сползает по входной двери в номер параллельно с братом, и он утыкается лбом в колени, накрывая руками голову. - Блять... омега... я думал я реально крышей с этим запахом поехал...Как ты мог перепутать ебаную простуду с течкой? Как вообще...       Столько вопросов, и ни одного трезвого ответа. Как вообще можно всю жизнь быть бетой, причем не в глухом селе где один врач и тот только кашель от насморка отличить может, а в большом спорте, где анализы крови берут чаще чем заставляют бегать кросс, и в итоге оказаться омегой, причем потечь прямо посреди сборов сборной? Где если об этом узнает кто-то из тренеров, то всему пиздец, вся футбольная карьера - нахер, иди, Антошка, ищи себе альфу и садись домой еще пятерых Миранчуков рожай? — Ты... ты поможешь мне?.. — парень все надеется на хотя бы ответное рукопожатие, чего уж там говорить о родственных связях с течной омегой, Антону просто хочется, чтобы все было как раньше. Он не думал, что до такого здесь все может зайти. Чертовы сборы, чертовы люди, отношения межличностные чертовы эти. Как же все не вовремя.       Старший Миранчук в свете последних дней , последних снов, воспринимает в первое мгновение эту просьбу... в своей манере и давится воздухом, закашливаясь до хрипоты. А когда он наконец понимает, что скорее всего тот имел в виду помощь как старшего брата, а не как любовника, становится еще хуже, и Лёша краснеет до кончиков ушей, отворачиваясь куда-то на 180 от дрожащего где-то неподалеку... как оказывается, омеги. - Я... да... - Алексей кусает губы, но прекрасно понимает что сейчас его помощь действительно нужна, а положение брата немного, хоть на капельку, хоть ненадолго но облегчает его самокопание - сослаться на то, что у него стоит не совсем на брата, а все же на омегу в течке, пусть он сам и бета, а не альфа - это неплохая отмазка для самого себя. — Не отворачивайся. Пожалуйста. Леш, посмотри на меня, прошу тебя, — каждое слово даётся пареньку невыносимо сложно, потому что поясница начинает зудеть и... о, Боже. Нет, не сейчас, только не сейчас, господи. Антон, противясь самому себе, но ведомый инстинктами, ползёт ближе к брату, обнимая того со спины и всем телом прижимаясь к дрожащим лопаткам. Тоша мурчать тихо начинает, притираясь носом привычно к сальной макушке, руками начинает напряженные плечи гладить и расслаблять, надавливая ощутимо на косые мышцы. Младший из братьев буквально пропитывает своим запахом близнеца, продолжая ластиться к, кажется, совсем непреклонному Лёше. Он стоически выдерживает все касания Антона, на что младший извиняется горячим шепотом тому на ухо и целует там же. Чтоб тебя, Миранчук! Окстись! Это брат твой! Почему так тянет? И не только внизу живота, но и просто тянет к терпкому аромату сигарет с орехом. — Пожалуйста... - Тош... - Лёша уже очень давно не называет брата так мягко, так ласково - ведь это же слишком глупо и по-девичьи ванильно, но сейчас с языка сама срывается именно такая вариация его имени. Он буквально плавится под нежными прикосновениями, под осторожными просящими поцелуями - это невозможно, невыносимо, это родной брат, близнец, но его хотя бы можно оправдать - омеги в течке всегда теряют голову, а когда это первая и очень поздняя, свалившаяся как снег на голову течка - тем более. Остатки сознания гложат, скребут, и все-таки заставляют вывернуться и спешно подняться на ноги, чтобы младший не успел обвить его всеми своими конечностями. Лёша пятится к двери, до белеющих пальцев вцепляется в ручку. - Я... я помогу, я что-нибудь придумаю, подожди.. .я... - он все таки дергает дверь и уже откуда-то из коридора сдавленно бросает вслед: - Я вернусь, подожди, только не открывай никому...       Тоша теряется, но остатки самообладания у него всё-таки на месте и он брату отдаёт ключ-карту от их номера прямо перед тем, как старший выходит прочь, а потом и закрывает номер на все замки, на что Антону остаётся только на переживаниях скулить в Лешкиной постели. Мысль о спасительной ванной приходит почти молниеносно, на что Антон на ватных ногах поднимается (или ползёт), болезненно держась за поясницу, и прячется сразу в душевой кабинке, подставляя лицо под холодные струи, чтобы освежиться. Помогает мало, но зато хоть Лешу не будет смущать так сильно, как это было в эти тяжелые для обоих дни. Антошка обмозговывает все, ну или старается, по крайней мере, и обнимает себя противного за коленки, подтянув те к груди. Судьба у него такая, видимо, не вылезать из воды.       А в пару мгновений протрезвевший как стекло Лёша снова бежит в город - на этот раз без всяких капюшонов и медленных партизанских поползновений летит сломя голову, умудряясь еще и на ходу чуть не выбить плечо проходящему мимо с недоуменным видом, но не успевающему даже мявкнуть, не то что задать какой-то вопрос Черышеву, который видимо возвращается после ужина в номер к своему неразлучнику. Старший Миранчук в омежьих делах осведомлен крайне... хуево, по-другому не скажешь - омег по жизни рядом никогда не было вовсе, только друзья - альфы и беты и родной брат бета, да и родители - ушедший еще в детстве папа-бета и мама. Максимум, на что хватает его знаний - что запах можно слегка забить какими-то средствами для омег, которые продаются в любой аптеке - но это так, скорее косметическая мера, которая даже до конца его толком не убирает, и что вроде как существуют препараты, которыми течку можно подавить полностью - именно их он ищет во всех аптеках, что попадаются на пути. Но чертовы чопорные европейцы непреклонны - все фармацевты как один округляют глаза и рубят безапелляционно - только по рецепту врача, сильнодействующий препарат, никак иначе. Даже достаточно объемная пачка купюр, которую Лёша пытается сунуть не пересчитывая, не изменяет мнение слишком праведных граждан правоверного евросоюза.       Минуты тянутся слишком медленно, особенно - когда знаешь, что теперь ты для всех здесь эквивалентен красной тряпке для быка. Здесь теперь как на пороховой бочке и без каких-то омежьих препаратов из комнаты Антону выход противопоказан. Теперь одной проблемой, вроде бы, меньше, но и больше одновременно. И опять Лёша почему-то исчез. Парень думал, что сейчас все решится, что старший брат поможет во всех смыслах, но на то Лешка и старший, что хоть немного разумнее в каких-то аспектах. А вот и он, кстати. Антон набрасывает на своё мокрое тело полотенце наспех, чтобы не смущать Алексея уж слишком, и так и сидит под прохладными струями, млея от общество старшего и его запаха, который уже становится привычным и въевшимся в обоих. За диалогами Антон старается игнорировать тянущее ощущение внизу (да и везде), вжимаясь в кафельную стенку душевой кабинки.       Но Лёша возвращается крайне расстроенным и разочарованным - он почти через щёлочку заныривает в номер, запираясь изнутри, и сползает по распахнутой двери ванной, нервно, измотанно стучась затылком в ни в чем не повинное дерево. - Они не продают их, Тох... я не смог... все как один - только по рецепту... педанты чертовы...- Лёша сплёвывает сквозь зубы и бьет кулаком в холодный кафель, все ещё не глядя в сторону по прежнему сидящего в кабинке брата. - А если я сейчас к медикам пойду, то это пиздец. Они конечно выпишут, но это в один конец... я только эти смог принести... вот...- он вытаскивает из карманов толстовки какие-то пузырьки - дезодорант, гель для душа, ещё что-то. - но это только запах немного подавляет, не... ощущения... — Спасибо тебе, — Антон выглядывает из душевой кабинки и улыбается. Улыбается вымученно, грустно, но зато честно. Честно перед самим собой и Лешкой, который страдает не меньше. Он хоть дышит теперь относительно нормально, потому что вода немного сбивает эти сраные феромоны и даёт совсем капельку свежести. — Открой окна нараспашку, выйди на балкон и подыши, ладно? Пока я здесь буду пытаться... —Тоша мнётся и сглатывает вязкий ком в горле, виновато опуская голову, но тихо всё-таки продолжает: — Пока я буду бороться с запахом, хорошо? — слова неприятно на языке ощущаются, но смирение приходит ещё медленнее. Он не верит совсем и не может никак с этим всем ужиться, медленно поднимаясь из спасительной ванной, но на месте стоит все ещё, придерживая полотенце, потому что Лешка рядом. Страшно потому что. — Спасибо тебе большое. Все равно, Леш, ты много сделал…       Лёша только коротко кивает и с трудом цепляется отнимающимися пальцами за ручку двери ванной, на ватных ногах и вправду шлепая в сторону небольшого балкона - свет только не включает, чтобы не привлекать внимание гуляющих перед сном тренеров, садится на небольшое плетёное кресло и утыкается подбородком в подобранные под себя колени. Что делать со всем этим дальше - он не имеет представления. Ведь это пока Антон мучается в основном с запахом и чувством вины и непонимания как так. Но течка, это же не просто запах. Он конечно сам особо вживую не видел, но по наслышке достаточно хорошо знает, что омега в этот период может на стены лезть и рыдать от того, насколько ему хочется. Это больно, это даже может быть вредно, если течка особенно сильная. Но от мысли, что можно попросить кого-то из альф чисто по дружбе покрыть собственного брата кулаки сжимаются до царапин от ногтей на ладонях.       Тоша честно делает все, чтобы замаскировать этот запах, сулящий только одни проблемы. Он ещё раза на два или три точно обмазывается гелем для душа, забрызгивается с ног до головы какими-то приторно вонючими духами, одевает самую неприметную и маркую одежду с уже запечатленными на ней запахами: вплоть от пота до Лешкиных сигарет и конька, которыми тот своё горе запивал. В аптечке в коридоре парень находит успокоительное на травах, заваривает пару чашек для себя и для брата и на расстоянии метра тому подаёт на балкон, быстро ретируясь в свою постель под одеяло с тихим стоном. Выпить кипяток не получается залпом, на что Миранчук-младший чертыхается тихо и к подушке притираться начинает, в какой-то очередной агонии мечась по белоснежным простыням. — Леш... — тихо скулит футболист, почти дугой неестественно выгибаясь до хруста позвонков на спине, и брата снова звать начинает с мольбами, мешающимися с какими-то невнятными стонами. Антон знает, что это слишком опасно, но не может иначе, потому что либо брат - либо кто-то другой, а к другим нельзя, Тоша не доверяет.       И внезапный стук в дверь от кого-то, видимо, с начала коридора вынуждает вздрогнуть и напрячься еще больше. Может, Тёма, может, Игорь или Зобнин какой-нибудь, на что младший из близнецов подушку крепче обнимает, заглушая собственные порывы открыть дверь и наброситься хоть на кого-нибудь из-за того, что невмоготу. И глушит он это все вместе с болезненными стонами, хватаясь за поясницу.       Леша утыкается носом в чашку и чуть не скулит, когда слышит, как распластавшийся по кровати брат в комнате за спиной начинает постанывать, звать его по имени. Он нарочно хлюпает травяным чаем как можно громче, стараясь не слышать эти мольбы, не вестись на провокацию, которая будет только набирать обороты вместе с тем, как будет постепенно усиливаться течка. Правда если братик скулит и зовет уже сейчас, то Миранчуку даже представить страшно, что будет еще через несколько часов, а то и на следующий день. Внезапный стук в дверь слегка отрезвляет - Лёша нервно вытягивается и машинально подскакивает с жалобно скрипящего кресла - еще не хватало, если кто-то из старших альф, вроде Ерохина или Самедова, почувствовал запах - если большой и мощный альфа войдет в гон, ему может элементарно не хватит сил, чтобы остановить того на пути к течной омеге. Но голос за дверью оставляет внутри нотки облегчения - Черышев хоть и альфа, но слишком мягкий и спокойный, к тому же вполне мог прийти поговорить, а не идти за запахами, поэтому Алексей от греха закрывает дверь непосредственно в комнату, где мечется на постели Антоха, и с осторожностью отпирает замок.       Денис приваливается плечом к дверному косяку и руки складывает на груди, готовясь к диалогу. Тактичность - хорошая черта, даже звать внутрь номера не приходится, что Слава богу, потому что чертов младший братец - объект для остальных других альф. — Вы помирились? Хотел вас на ужин позвать, ребята тоже интересуются, спуститесь ли вы на общий сбор сегодня. Там у нас теория будет и потом играем все вместе в «что? Где? Когда?». Будете? — футболист протягивает руку для рукопожатия и, чисто из-за инстинктов животных, принюхивается, слушая какой-то едва слышимый аромат ванили. Дениса внезапно передергивает и тот скоропостижно удаляется, обещая написать ближе к общему сбору и аргументируя это тем, что ему срочно нужно отлучиться по делам. — До встречи! — уже где-то на парадной лестнице, спускаясь, выкрикивает Черышев и уходит куда-то восвояси.       Слава богу никто не слышит, как младший из братьев выть начинает в подушку и губы болезненно кусать до крови почти. Тоша выглядит так же, как в первый день своей «болезни»: испарина на лбу, глаза впалые и взгляд какой-то озабоченный слишком, который от стеснения Антон прячет в большом капюшоне своего худи.       Лёша недоуменно наблюдает за всем этим монологом и нервно ёжится, когда Денис спешно пятится и практически бегом покидает их номер. С одной стороны это хорошо, что в альфе не проснулись инстинкты. С другой, если он так срочно удалился - значит что-то почувствовал. Поэтому от греха подальше Миранчук вытаскивает из джинс телефон и строчит приятелю смску: «Дэн, я не знаю, что ты понял, но что бы ты не почувствовал - не говори никому, умоляю». И только тогда возвращается в комнату, предварительно захватив из ванной полотенце, как следует намоченное холодной водой. Как бы сейчас ни было тяжело ему самому - он должен держаться из последних сил, думая не о своём узле в низу живота, а о том как тяжело мелкому.       «Постарайтесь переждать первое время. Если что, я постараюсь помочь» приходит в ответ на телефон старшего из братьев почти моментально, когда Антон к рукам ластиться начинает, толкаясь в холодные и подрагивающие братские ладони. Тоша мажет по ним губами, чуть ли не облизывает их, привстает с кровати и старшего на себя тянет с усилием, устраивая голову у того на груди. — Леш, не смогу... сложно, тяжело, ты чувствуешь? Господибожелеша, — чуть ли не рычит футболист, не то отстраняя брата от себя, не то, наоборот, притягивая к себе сильней. Антон не знает, что делать, и практически уже под брата ложится, своими большими глазищами хлопая только и смотря просяще через пелену возбуждения, смешанного со страхом и пеленой одержимости. — П о ж а л у й с т а, — о чем Антон просит - не знает, но, если рассуждать логически, то оба близнеца должны понять, о чем.       Лёша уже только краем глаза видит ответную смску и выдыхает с небольшим облегчением - Денис почувствовал, все понял. Это плохо - значит и другие альфы могут почувствовать. Но он никому не скажет и поможет чем сможет если что - это хорошо. Альфа. Поможет. Миранчука все равно нервно передергивает, когда он понимает, как бы мог сейчас помочь альфа, хотя Черышев, конечно, так не поступит - это не в его морально-этических принципах. Старший вздыхает, отбрасывает телефон на свою кровать и остается с Антоном, скрипя зубами так, что слышно даже за стенкой, и пытаясь максимально невозмутимо, не опуская взгляд обтирать горящую кожу брата влажным холодным полотенцем. Он игнорирует неразборчивые просьбы почти агонизирующего близнеца, лишь бормоча себе под нос неразборчивый поток мысли. - Ты не представляешь... что со мной происходило эти дни... что я чувствовал... что я видел... я думал все...       Антон глаза распахивает широко, резко брата за грудки хватает и притягивает к себе с усилием, соприкасаясь практически носами. Один воздух на двоих. Одно дыхание, одно понимание. — Расскажи мне, что ты видел? Что было, Леш? Расскажи мне всё, пожалуйста, — младший из близнецов в глаза другого пронзительно смотрит, буквально задыхаясь от такой близости, по которой скучал все эти нескончаемые пару дней. Лёша здесь, Лёша помогает и спасает, иначе бы потеряли Антошку сегодняшним вечером уж точно. С каким-нибудь Артемом или... или Ромой, или с кем-то из тренерского штаба. Да неважно, важно только, что хочется, что только подумай - и по щелчку развозить начинает. Да так, что под первого попавшегося ложись. Под Лешку. Потому что он здесь. Тоша отпускает брата из цепкой хватки и извиняется, снимая с себя толстовку, под которой разводы слоя в два от жёсткой мочалки, потому что жарко неимоверно, и душно даже не смотря на открытое окно. - Я... - Лёша тяжело сглатывает и отводит взгляд в сторону, насколько это возможно, когда тебя зажимают носом к носу в прямом смысле слова. Он хоть немного отстраняется, чтобы в глазах не двоилось от расфокуса, и шепчет куда-то в плечо брата, совсем совсем тихо, одними губами, не зная слышит он или нет, а может даже надеясь что не слышит. - Тебя видел, Тох... как я рядом мог быть... когда в кровать ложусь, глаза закрываю... а там ты... целуешь.. раздеваешь... стонешь... я блять думал что лучше спиться и белку схватить, чем признаться что... - внутри что-то обрывается с оглушительным хрустом и он договаривает куда-то в резко вставшую темноту перед глазами: - Что хочу тебя... — Леш, возьми... — Антон скулит протяжно, сильнее пальцами впиваясь в предплечья своего брата и короткими ногтями оставляя краснеющие впадинки полумесяцев на нежной коже, мимолетно целуя где-то за ухом и носом следуя куда-то выше - к его вискам. Парень обнимает брата крепко, поперёк торса обвивая руками, и сползает медленно на подушки, стараясь унять бешеное сердцебиение. Оставить поцелуй за ухом, нежно коснуться губами пульсирующей венки на шее и провести горячими подушечками пальцев прямо по бедру старшего, переваливаясь набок. — Иди сюда, пожалуйста. Леш, пожалуйста, это нужно уже нам обоим, — что несёт Тоша - не понятно. Может, это гормоны взбунтовались внутри, а может это и подкорка мозга выдаёт правду. - Это просто гормоны, Тош... - Лёша жмурится из последних сил, прощаясь с последними остатками сознания, хотя у самого уже стоит так, что молния на джинсах вот вот лопнет к чертям. - Я не могу... так нельзя... - а какое к черту нельзя, когда от прикосновений чужих губ хочется не просто стонать, хочется выть так, что сбегутся все соседи по этажу. - Я твой брат... старший... как мы дальше жить будем, когда это все закончится... А руки сами по телу скользят, пока на что-то липкое не натыкаются - только тогда Миранчук опускает взгляд и испуганно закашливается, когда видит тело близнеца, почти полностью покрытое розоватой сукровицей. - Это что?...       Младший в руках Леши - как марионетка. Он такой падкий на касания сейчас, он такой... он такой. Сейчас. Выгибается навстречу, только бы холодные ладошки брата не переставали ласкать его, придвинуться к краю и перевернуться набок, демонстрируя красную спину, резко схватив Лешку за руку и положив себе на грудь, где сердце из груди выпрыгнуть хочет — Я отмыться пытался, Леш. Ты только не отпускай, пожалуйста, хорошо? — Антон задницу выпячивает уже рефлекторно, закусывая губы до крови снова и корочку с них сдирая, старается хоть чем-нибудь и как-нибудь брата завлечь призывно, выстанывая уже ставшее мантрой «господибожелеша» в подушку. - Господи, ты же с себя почти заживо кожу содрать пытался... - у Лёши в груди все перекручивает как через мясорубку от смеси этих странных чувств - жалости, нежности, братской заботы и совсем не братского желания. Руки сами тянутся погладить - совсем осторожно, чтобы не сделать больно, по только только начавшим затягиваться коркам, чтобы хоть немного расслабить, хоть немного облегчить эту наверняка зудящую во всем теле боль - это не считая той что причиняет ему воспаленное в течке нутро. Пальцы мягко оглаживают впалые ребра, судорожно сокращающиеся мышцы пресса, словно оттягивая тот момент, когда со своими принципами придется что-то решать. — Ничего страшного, Лешка, — Тоша сглатывает вязкий ком в горле и подмахивает бёдрами, толкаясь навстречу холодной ладони. Парень ловит брата за тонкое запястье и тянет на себя, вынуждая уже лечь рядом. Он прижимается к Леше всем телом, они собираются воедино, как пазл, и Антон стонет только от одного ощущения тепла родного тела рядом спустя столько времени. Он понимает, что это - испытание для обоих, но сил больше нет никаких, а потому младший из братьев поворачивается своим лицом к лицу Алексея, носом продолжая слепо тыкаться везде, куда попадёт. Руки сами находят чужие бока и чуть царапают их просяще, когда Тошка на ухо своего брата начинает горячо хрипеть и просить усерднее, как кот мартовский во время гона весеннего выгибается, о грудь гулко вздымающуюся трется щеками впалыми и целует куда-то в место, где должно быть сердце. — Спаси, Леш, пожалуйста. Бери-возьми-делай. Хоть что-нибудь, умоляю...       Не то чтобы Лёша сдается - но принимает решение, осознавая что все равно что-то делать придется. Если хоть каким-то образом не поможет брату он - то сюда точно вломится кто-то из альф и поможет так, что старший или выцарапает себе глаза, или порвет к чертям этого самого альфу. Он пытается держать себя до последнего, пытается как может не обращать внимания на то что у него самого джинсы почти промокли насквозь от смазки, которой истекает стоящий камнем уже где-то с час член, только совсем не пошло, а мягко, заботливо тянет мечущегося близнеца к себе под крыло, ложась на спину рядом с ним, и гладит, гладит по волосам, по слегка заросшим щетиной щекам, по содранным коркам на животе, собираясь с мыслями, чтобы спуститься еще ниже.       Руки. Рукирукирукируки Леши. Его Леши. В волосах, где-то на уровне подбородка острого и на животе. Всего парой прикосновений старший доводит Антона до грани, когда тот начинает от каждого, пусть даже и случайного касания, стонать брату на ухо. Так невыносимо жарко, душно и тесно, но спасательный круг в виде сбито дышащего рядом близнеца младшего заставляет глаза распахнуть и поцеловать ещё и ещё раз. Поцеловать куда-то в ключицу, носом потереться о солнечное сплетение и попросить большего немо, смотря расфокусировано в глаза напротив. Тоша одними губами шепчет какие-то просьбы, уже буквально вылизывая гулко вздымающуюся грудную клетку своего брата, и льнет до невозможности близко, намеренно задевая болезненное возбуждение Леши руками-ногами-всем телом, уже практически усаживаясь на того сверху. - Тише, Антон... Тише, Тош... - Лёша сам почти скулит эти просьбы, моля богов, чтобы брат не перебудил всех уже спящих согласно правоверному режиму соседей - особенно с учетом, что рядом обитают далеко не безобидные испанцы. С одной стороны - зенитовские альфы в лице Оздоева с Жирковым, с другой - вообще адова вратарская парочка из Джанаева и Габулова. Кто бы мог подумать, что такие вроде бы безобидные и максимально спокойные и тихие соседи могут стать гигантской проблемой - гораздо больше чем рубящиеся по ночам в плойку Зобнин с Головиным. Он не очень этично, но вынужденно накрывает мелкому ладонью рот, и наконец спускается ладонью ниже тазобедренных косточек, касаясь кончиками пальцев не менее скользкого чем его собственный члена.       Тоша толкается навстречу ладони на своём члене и вытягивается по струнке смирно, стараясь ещё и за рукой на губах успеть, благодарно вбирая в себя пару пальцев. Он выгибается дугой, длинные пальцы начиная посасывать, и разгоряченными ладонями гуляет по впервые спокойно и мерно вздымающейся груди своего брата. Лёша спокоен так... будто бы не он это все делает, но глаза его говорят об обратном. Антон успевает уловить в расширенных зрачках, затянутых пеленой возбуждения и страха, что-то ещё. Что-то такое, что похоже на удовлетворение, и не выдерживает более, горлом посылая вибрации в тонкие конечности своего близнеца в своём рту. Крышу сносит ещё и усилившийся мускусный запах, которым буквально пропитывается младший, притираясь активнее. - Тош... не надо, Тошик... - Лёша тихонько скулит, когда мелкий тянет его пальцы в рот. Это опять толкает его за грань разума - так просто нельзя, все пальцы словно имеют прямую связь нейронов с членом, и каждое прикосновение языка к ним ощущается так, будто брат, прости господи, берет в рот...даже сказать страшно. Он жмурится, стонет, сжимает член младшего крепче, пытаясь хоть немного отвлечь себя от собственных ощущений, концентрируясь исключительно на добровольной взаимовыручке. Потому что еще одна порванная ниточка, волосочек буквально терпения - и он просто упадет в эту бездну, посылая ко всем чертям все их паспортно-кровные взаимосвязи.       Руки, на которые опирался младший ранее, подкашиваются, Антон еле успевает сориентироваться, чтобы прямо на брата не свалиться, и просто аккуратно спускается на него всем телом, но пальцы изо рта вынимать не перестаёт, лишь стараясь показать, что он может лучше, глубже, больше. И это «больше» Тоша сейчас демонстрирует, выгибаясь навстречу и оттопыривая сочащуюся сладкой смазкой задницу вверх, призывно виляя бёдрами. Он больше не думает, Антоша давно отключился от реальности и ведётся теперь только на разыгравшиеся инстинкты и прохладные, хоть немного отрезвляющие, ладони своего Леши, который из последних сил держится. По нему видно. Но младшего это заботит мало, потому что перед собой он видит объект сексуального вожделения и если сейчас ничего не случится - Антон пойдёт в прямом смысле по рукам.       И это все. Это пиздец. Финита ля комедия. Может просто где-то на глубинах подсознания Леша это и чувствует - что у Антона самого ломается эта грань, и если сейчас не произойдет большего, то он сам пойдет скрестись в номер к горячим кавказским альфам, и старший просто берет и...отпускает себя. Вот просто отпускает, давая зеленый свет всему тому, что видел в своих почти превратившихся в ночные кошмары снах. И уже в следующее мгновение он оказывается сверху, только не на спине, а на животе предварительно перевернутого Тохи - он хочет видеть его лицо, хочет видеть глаза, ему нахер не нужно просто механически трахать истекающую смазкой омежью задницу. Пальцы зарываются в выгоревшие, свалявшиеся от пота, даже не влажные, а почти мокрые кудряшки волос, и губы наконец накрывают совершенно идентичные губы его собственного младшего брата.       Парень сразу же оплетает ногами угловатую талию своего старшего брата, прижимая все его возбужденное естество к своим разведённым ногам и ягодицам. Антон трется нетерпеливо промежностью о сочащийся смазкой член Леши, жадно отвечая на поцелуй. Лешка целует неуверенно и боязливо, на что младший кусается, терзает его губы своими и дразнит, уходя от идентичных мягких тканей, чтобы шею подставить, от которой с каждым ударом бешеного сердца источается такой же пульсирующий в висках аромат чертовых пончиков, ванили и сахара. Тоша не терпит ни секунды, уже дрожащими от возбуждения пальцами стараясь расстегнуть ширинку на джинсах и высвободить член брата, но только раздосадовано скулит, когда родные ладони мягко заламывают конечности и сводят их у мокрой от пота головы, снова, но теперь куда увереннее, вторгаясь в рот младшего из близнецов с напором. Лешка медленно отпускает себя, что сейчас Антону очень на руку, а потому тот, высвободив одну руку, медленно исследует подушечками тёплых пальцев каждую впадинку и выпуклость на теле своего близнеца.        А Лёшка отпускает себя медленно, но очень верно. Падать в самые низы, гарантировать себе дорогу в ад, так с музыкой. Ну то есть со вкусом в полной мере. Чего уж размениваться на полумеры. Миранчук стонет в приоткрытые губы брата, толкается в него языком, переплетается ими в глубоком и настолько интимном поцелуе, что кажется стоит увлечься этим процессом еще на несколько минут - и можно будет кончить только от этого, вообще не прикасаясь ни к чему ниже пояса. Огрубевшие кончики пальцев снова спускаются по ребрам, почти случайно задевают набухшие соски и расходятся по тазобедренным косточкам к бедрам, позволяя насладиться нежностью гладкой молочно-белой кожи на их внутренней стороне. Руки младшего снова свободны - и это прекрасная возможность для него все же избавить близнеца от одежды, потому что сам он может распахнуть банный халат до конца буквально в одно движение, оставляя брата полностью обнаженным.       Антону еле как удаётся избавить брата от остатков одежды: стянуть легкую футболку, наконец расстегнуть пуговку на его джинсах с характерным звуком, молнией звякнуть спешно и начать снимать ненужный предмет одежды вместе с бельём дрожащими руками. В это время губы младшего хаотично исследуют шею его близнеца, посылая нежные вибрации, а проворные пальчики уже приспустили джинсы до колен, чтобы судорожно ногами, которые заламываются от переполняющего возбуждения, скинуть их куда-то на пол.       Глаза в глаза, дышать одним воздухом на двоих, периодически цепляться своими губами за губы Леши - вот главные мизансцены сегодняшнего вечера. Ах, да, а ещё стонать. Громко, протяжно так, чтобы Лешка снова заткнул требовательным поцелуем. И Лешке приходится, хочет он того или нет, пока к ним не присоединились восточные мужчины из ближайшего застенья. Но он хочет. На самом деле хочет, до трясущихся коленок, до хруста в зубах хочет, все больше и больше распаляясь - целуя ещё глубже, почти трахая рот брата своим языком, наконец смещаясь с поцелуями в стороны, ниже, скользя губами по всему лицу, к шее, уже целуя и кусая ее без контроля, совершенно не задумываясь о том, что это слишком открытое место, и эти красно синие пятна завтра будут на виду у всей команды. Будь он Альфой - в таком состоянии он точно оставил бы на брате собственную метку, потом очень сильно об этом жалея. Но он бета - и не может. Ни морально ни физически, ибо такая связь возможна только между двумя природой предназначенными друг другу противоположностями.       Видимо, у судьбы-затейницы на все свои планы. Да такие грандиозные, что свести двух братьев-близнецов и трахать их до потери пульса в отельном номере на сборах, где наверняка слышимость хорошая, а видимость - тем более, но. Но. Но парням сейчас настолько плевать на это, что они, кажется, наконец начинают изучать друг друга заново. Начинают растворяться друг в друге и понимать, что к чему в этом мире.       А Тоша жадно захлёбывается в собственных вдохах. Вдохах, в которых мешаются стоны, запахи пота, возбуждения, этого муската и сигарет, запахи Леши, которые наполняя младшего всего, без остатка, даже не оставляя путей отступления. Наполняет вместе с парой агрессивных укусов на бледной коже шеи, которые, кажется, теперь навсегда подкреплены этим терпким запахом. Антона ведёт даже от мысли, что сейчас все наконец-то будет и оба получат разрядку. Что физическую, что эмоциональную, и поэтому младший из близнецов начинает нетерпеливо извиваться под весом родного тела, просяще и приглашающе разводя в стороны свои колени. - Я так хочу тебя, Тош... - беспорядочно шепчет старший Миранчук, шаря ладонями по так приглашающе разведённым бёдрам. Спускается ниже, кусает выпирающие ключицы и дышит. Дышит полной грудью, затягиваясь этим запахом как наркотиком, на все легкие, потому что сейчас можно. Наконец то можно, наслаждаться каждой его ноткой и не стыдиться эффекта, который он производит на близнеца-бету. - Ты такой красивый... так пахнешь... такой охуенный... - крышу несёт как фанеру над Парижем, и у Леши даже не хватает координации движений, чтобы направить себя внутрь - он беспорядочно жмётся, трется бёдрами о не просто влажный, а буквально скользкий пах брата, готовый хоть сейчас уткнуться туда лицом и впитать этот запах, выцеловать, вылизать до последней капли. — Ты так мне нужен, Леш... очень нужен... — Антон скулит. Скулит до натянутых до предела мышц, разводя ноги максимально сильно, скулит, но тихо - помнит, что опасно, но все равно скулит, подмахивая бёдрами, зовёт брата к себе и притягивает того за отросшие на загривке пряди к своему лицу, заставляя смотреть, как меняются его эмоции, когда старший наконец медленно входит. Спектр эмоций лежащей под футболистом омеги колеблется от неприятного выражения лица, потому что первые фрикции даются тяжело даже со смазкой и её обильным количеством, до закатывающихся внутрь черепной коробки глаз и протяжно-гортанного «господибожелеша». Хочется насадиться сильнее, глубже, хочется быстрее и жёстче, но Лёша даёт своему брату пока только медленное и размеренное соприкосновения, видимо, пока сам свыкается с противоречивыми ощущениями, на что Тоша нетерпеливо на словах старшего о красоте толкается навстречу и ерзает под телом Алексея, обнимая того за мощную шею обеими руками. - ОгосподиТоша....- вторит младшему Леша, захлебываясь воздухом, чувствами, ощущениями, эмоциями, когда его член медленно проникает внутрь брата. Это что-то незабываемое - он даже никогда представить себе не мог, что такое секс с омегой, причём омегой в течке. Первой в жизни сильнейшей течке. Младший тугой,но в то же время податливый, безумно горячий, как жерло вулкана, и вдобавок пульсирует так, что у Алексея от удовольствия закатываются глаза и из груди вырывается такой протяжный стон, что теперь уже явно все соседние номера знают, что здесь происходит. Но ему плевать. Глубочайше плевать, потому что ближе чем сейчас его брат не сможет быть физически никак и никогда. Вот он, предел его ночных кошмаров, вернувшихся в форме самой сексуальности фантазии - когда он полностью, до самого основания внутри собственного младшего брата, прижимается животом к его скользкому члену, упирающемуся в его же пупок.       Антон бессвязно что-то бормочет, но на опасно громких стонах от пронизывающих все нутро толчков утыкается губами в сильное братское плечо, иногда впиваясь острыми зубами в нежную поджарую кожу, чтобы совсем уж с ума не сходили другие. Все, кто вокруг сейчас, локти должны кусать, потому что настолько напряжённой обстановки здесь не было со времён, наверное, первой братской ссоры. Тоша подмахивает бёдрами в такт и спину старшего царапает короткими ногтями в порыве неконтролируемой страсти, компенсируя неприятные саднящие ощущения беспорядочными, но чувственными поцелуями, мысленно обещая себе целовать Лешку ещё и ещё. Целовать его завтра, послезавтра, быть с ним всю жизнь и рука об руку. И пукай, что эта ненормальная связь перерастает в инцест, но инцест - дело семейное.        А Лешка просто не думает. Страдать и говорить что так не должно быть он будет тогда, когда Антону полегчает. А сколько может длиться первая и настолько поздняя течка он вообще не представляет - может все закончится одной ночью, а может брат ещё неделю будет умолять вставить ему каждые пятнадцать минут. Но с этим придётся разбираться по месту. А сейчас он только крепче сжимает в своих руках выпирающие ребра младшего, пропуская руки под его позвоночником, и двигается, медленно, размашисто, на всю длину, чувствуя каждую пульсацию тела брата и позволяя ему прочувствовать каждый миллиметр, что погружается в его обжигающе горячее нутро и постепенно покидает, чтобы вернуться вновь.        Лёша метит. Он оставляет следы от губ, от зубов, от тонких пальцев, он вжимает младшего близнеца в мягкий матрас и трахает издевательски медленно, отчего Антону дурно становится в миллионный уже раз, он буквально с пеной у рта хрипит своему брату на ухо просьбы о том, что хочет сильнее, быстрее, глубже, на что Лешка лишь кладётся ласково и в ответ мажет губами по скуле. Он испытывает Антона, он его пытает своими размеренными толчками, но это лучше, намного лучше, чем под кем-то незнакомым, который просто трахает из-за инстинктов. Даже здесь старший Миранчук обстоятельно решил этот вопрос, а ненасытному Тошке всё мало. Он, как изголодавшийся зверь, извивается под своим, сука, старшим братом, получая, блять, реальное удовольствие. Тоша готов стелиться в разных позах перед Лешей, он готов для него на все, только чтобы не прекращать сессию.       Но Лёша и не думает прекращать - он для того и не торопится никуда, чтобы прочувствовать брата, насладиться им, насладиться вместе с ним в полной мере. Он меняет угол, позы, ищет как сделать мелкому максимально хорошо и чуть не едет крышей от удовольствия сам. То подхватывает его под колени, приподнимая перепачкавшую к чертям все простыни густой сладкой смазкой задницу, то немного разворачивает боком, забрасывая бесконечно длинную ногу себе на плечо, то не выдерживает и наклоняется немного вперёд, чтобы впиться губами в натянувшееся как струна бедро, в нежную молочную кожу внутренней стороны, которая сводит с ума своей мягкостью, бархатистостью и прохладой.       Распалять брата фразами «ещё», «да», «больше, Леш» получается практически сразу же и на ура, потому что старший Антона в матрас вжимает всем телом и ускоряться начинает. Хотя бы немного, но это в корне меняет суть дела. Тоша успокаивается и перестаёт ерзать нетерпеливо под своим близнецом, замирая, потому что Лёшка практически с каждым толчком задевает напряженные узлы мышц внутри него, заставляя дыхание сбиваться всё больше и заламывать руки все сильнее.       Лёша доводит младшего до грани своими губами, руками, зубами, словами. Он то поцелует нежную кожу, заставляя вокруг все мурашками покрыться, то укусит следом туда же, в очередной раз запечатлев свою метку вместе с запахом, который становится теперь уже не приторно-сладким, а глубоким, смешанным с терпкостью, но не давящим, а оставляющим приятный шлейф за собой. То, что запоминается. Это какой-то меточный онанизм, по другому не скажешь - подсознательной, животной части старшего сейчас безумно хочется полноценно впиться зубами, покрыть по-настоящему, оставляя навсегда свою метку на своем - только его собственном, ничьем больше - омеге. Но он не альфа, и от того беспорядочно шарится губами по шее, плечам, ключицам брата, втягивая губами бледную кожу, оставляя на ней расцветающие розами алые пятна, борясь количеством с нехваткой качества. А потом скользит рукой между их тел и снова накрывает ладонью зажатую между животов плоть, желая довести брата до грани, за которой так хорошо, так легко, так...до звездочек из глаз, и наконец станет лучше - пусть хотя бы ненадолго.       Тоша будто бы изучает заново. Он изучает себя... нового, Лешу, такого агрессивно жаждущего и своего любимого, родного Лешу, блуждая горящими подушечками пальцев по такому же распаленному телу. Он изучает другого Лешу, который позволил себе ступить куда-то в пропасть, утягивая его за собой, и Антон только рад. Он любовно обхватывает ладонями лицо старшего, чтобы аккуратно и мягко оторвать того от своей испещрённой метками кожи и трепетно поцеловать. Самому. Потому что на смену болезненному возбуждению, которое отпускает постепенно, приходит осознание. Осознание того, что Антон тоже хочет этого. Парень хочет... вот так. Вот так только под Лешкой своим, чтобы вместе и до конца.       Тоша целует нежно и трепетно, чтобы донести до старшего брата все свои мысли, показать, что теперь рассудок берет верх над животными инстинктами и что всё хорошо. Он рефлекторно толкается в ладонь, выстанывая что-то неразборчиво в губы своего близнеца и спустя пару рваных движений изливается себе на живот, содрогаясь сразу же от переполняющих внутри бушующих эмоций.        И этой оглушительной пульсации, с которой ритмично сжимаются скользкие мышцы вокруг него, становится достаточно, чтобы Лёша сорвался в пропасть следом, прямо так, не отрываясь от искусанных губ, выстанывая, почти рыча в них так громко, что завтра смотреть в глаза всему этажу будет крайне неловко. На секунду в голове успевает мелькнуть мысль - он же не задумался о защите, да и откуда она - он в общем то не собирался заниматься на сборах сексом с кем бы то ни было. Но она тут же отбрасывается с вполне трезвым оправданием - он бета, а значит проблем не будет. Физиология устроена так, что... полноценный во всех биологических смыслах союз с омегой может создать лишь альфа, а бете остаётся возможность продолжать род лишь с женщинами. А уж в чистоте как своей, так и брата он не сомневается ни на секунду. А значит можно кончать, долго, до трясущихся коленок, до звёздочек, сыплющихся из глаз прямо внутрь, прямо так, инстинктивно, по-животному правильно.       Антон обнимает брата крепко и закашливается у того на плече, стараясь вернуть в норму хотя бы дыхание и перевести дух, потому что он понимает, что дальше будет больше. Он будет хотеть ещё, он это кончиками ушей уже чувствует, будто бы на пятки наступает очередная пелена желания, но она пока слабая, и это спасает. Хочется спать и пить, но Тоша просто на немного отключается от реальности, прикрыв глаза, и старшего по крыльям лопаток поглаживает благодарно, щетинистой щекой притираясь к взмокшей горячей коже, и просто ждёт. Тошка ждёт, когда сердце шальное успокоится, легкие не будут перекачивать воздух как конвейер и когда Лёша что-нибудь скажет. Думать о чем-то глубоком и высоком смысла нет, а потому младший из братьев коротко целует Алексея в висок, расслабляясь, когда тот заваливается рядом.       Денис же в этот момент не теряет времени и ребят намеренно собирает в холле. Где пониже слышимость и пахнет только большой столовой, а от гудежа сборников стонов братьев будет не разобрать. «Надеюсь, вы оба в порядке» появляется на Лешином смартфоне, лежащем на прикроватной тумбочке.       Лёша только только отходит от вибрации отходящего, выплеснувшего возбуждения, расслабленно поглаживая брата по слипшимся кудряшкам, когда слышит мерзкое гудение трясущегося телефона об деревянную столешницу. Выпутываться из объятий растекшегося омеги нет никакого желания, и старший вытягивается неуклюжей обезьянкой, пытаясь выловить свой смартфон ногой. Выходит неуклюже, но все же выходит, и он с нервным смешком вытягивается, читая сообщение на экране, но понимая его естественно по своему. И тут же калякая в ответ одной свободной рукой: «Блять, серьезно, настолько слышно было?», отправляя и даже не задумываясь, что если Черышев просто побеспокоился за их здоровье или взаимоотношения с точки зрения ссор в свете последних событий, то он сейчас спалился просто с потрохами, окончательно и бесповоротно.       «Смеюсь. Нет, было не слышно, потому что мы сидим в игровой. До сих пор, ага. Скажи, на этаж уже можно? И скажи, всё нормально у вас?» На возгласы сборников о том, что очередь Дениса отвечать, а время ответа он проворонил благополучно, тот даже не расстраивается нисколько, только отмахнувшись. Вообще, с телефонами проход был запрещён, но Черышев умудрился пронести его сегодня на игровой вечер. Сейчас, главное, выдохнуть и вернуться в норму. И вид сделать, чтобы никто не понял, а потому Испанец вежливо откланивается и бежит на нужный этаж, старательно прислушиваясь к запахам, чтобы уловить тот, особенно нужный, и вот, когда источник сочится тонкой струйкой из-за двери братьев, футболист буквально начинает опрыскивать какими-то духами и освежителями воздуха весь этаж и лестницу, судорожно принюхиваясь, а потом удовлетворенно выдыхает, спешно ретируясь в номер, чтобы самому отвлечься.        А Лёша в это время только матерится сквозь зубы и тут же строчит ответ: «Бля, я дебил. Но ты обещал никому не говорить!». И тут же суёт телефон под подушку, оборачиваясь к разнежившемуся на подушках и хоть немного расслабившемуся, пусть ненадолго, брату. - Я кажется только что случайно спалил Черешне что мы переспали. - он хлопает глазами... и расплывается в улыбке, заливаясь тем самым, их фирменным, совершенно одинаковым но настолько очаровательным смехом, который не было слышно практически с самого Тохиного прилета в Австрию. На душе пока легко и светло, и этот факт пока совершенно не парит - у них достаточно иных проблем с которыми придётся что-то решать, а париться насчёт того, что делать дальше, ему придётся позже - это будет, обязательно, потому что все происходящее по прежнему неправильно и так жить нельзя, но усугублять первую течку Антона душевными самокопаниями - это явно не к облегчению его положения.        Денис честно хочет верить, что теперь будет куда лучше и легче. Не только парням, но и всем в целом, потому что те искры, что меж братьями летали, когда они были в ссоре, чувствовали все. Вайбы были нереальные и только Стас Саламыч грозно шевелит усами на этот счёт, ссылаясь на юношеский (все ещё) максимализм. Испанец отвечает одними подмигивающими смайликами и спокойно устраивается на своей кровати, готовясь ко сну, в то время как Антон снова начал ластиться к тёплому телу позади себя, подтягивая одеяло до груди и накрывая обоих. Парень что-то мурлычет в шею старшего брата, явно недовольный его репликой, но потом тоже дёргано улыбается, тряхнув головой. Потом. Всё потом.        Лёша сам притягивает брата к себе, уютно устраивая его носом прямо в ямке над своей ключицей. Его запах становится слабее, мягче, и теперь не вынуждает член подскакивать по первому глубокому вдоху, и наконец то можно расслабиться, зарыться носом в по прежнему влажные волосы, прижать к себе поближе и прикрыть глаза и потихоньку уйти в состояние полудремы, предварительно убедившись, что Антон в аналогичном состоянии, ему не захочется повторения в ближайшие пятнадцать минут и он не хочет пить, есть или что-то ещё. А отмыться от пота и спермы можно и утром, когда возможно так и так придётся повторять гигиенические процедуры, ведь Лёша пока не представляет аппетитов омежьей стороны близнеца.        Парень наконец дышит полной грудью и Антона это радует так же сильно, как отступившая боль в пояснице, казавшаяся вечной. Младший глаза снова закрывает и брата обнимает крепче. И плевать, что они потные, грязные и-бог-знает-какие-ещё, потому что сейчас первостепенная задача - доспать остатки времени спокойным сном и выйти уже, черт возьми, на поле, иначе эта трехдневная задержка в номере даст свои плоды и Тошу не вызовут даже довеском. Он устраивается удобно в покровительских объятиях Леши и накрывает обоих одеялом получше, чтобы хотя бы было тепло на этой узкой односпальной кровати.