75%

      Тошка действительно осваивается в команде и работает по данному Семину обещанию пару месяцев назад. Он на поле рвёт и мечет, продолжая играть с братом в связке и контактировать с ним только на поле, все равно за троих отдаваясь, но вне его они даже не переписываются. Мама переживает и собирается почти на каждый матч, с замиранием сердца наблюдая, как роняют и фолят на обоих её сыновьях, на что те поднимаются и снова вступают в борьбу. Даже беременный, даже омега.       Парень прорывается в чужую штрафную и уже практически метит в ворота, как ему ставит подножку очередной ноунейм из команды соперника. Антон падает прямо на живот, вовремя успевая подставить только руки, что смягчает падение хоть немного, а потом берет и тайм-аут, катаясь по полю. Медики на носилках того уносят в раздевалку, где он уже осваивается и молится, чтобы с ребёнком все было хорошо, но боль не проходит ни через минуту, ни через две. И даже ни через двадцать две.       Здравый смысл говорит Лёше, что это уже не его дело. Что судя по последним нескольким месяцам у него... ну видимо больше нет брата. Потому что он пытается выйти на связь - сначала чаще, потом все реже и реже. Потому что нет никакого смысла. Потому что аппарат абонента выключен, или находится вне зоны действия сети. Потому что мама говорит, что с ним все хорошо, но разговаривать он сейчас не может. Потому что даже Денис уже не знает, чем ему помочь. И он помогает себе сам - первый месяц пьет как тварь, а на второй просто находит себе девушку. Почти первую попавшуюся, просто крутанув пальцем лист сообщений в директе. И вот она сейчас сидит на трибунах, смотрит на него с первых рядов, а он вместо того чтобы проводить взглядом носилки, чувствует как внутри екает. Раз екает, два екает, три тянет. А когда до перерыва младший так и не показывается из раздевалки даже на лавке, он все же плюет на все принципы. И бежит, едва скрывшись от трибун под козырьком захода в подтрибунные помещения, бежит первым, раньше тренера, раньше всей команды, чувствуя как трясутся от волнения руки. Снова. Как тогда, в гребаной Австрии.       Антон сначала по раздевалке семимильными шагами ходит, стараясь дышать правильно, потом, когда боль уже нестерпимая была, он решает хотя бы умыться, а то кровоподтёк на виске неприятно саднит - следовало бы обработать.       Парень заходит совсем медленно в душевую, избавляется почти полностью от одежды и сгибается пополам, успев снять только футболку. А по внутренней стороне бедра струйка крови бежит. Тонкая такая, едва заметная, и у футболиста ноги подкашиваются. Он медленно оседает на холодный и мокрый кафель, подставляя лицо под прохладные струи воды, и не двигается даже совсем, поглаживая уже ощутимо выпирающий живот. Что делать дальше - неизвестно. Звать Палыча? Маму? Лешку в конце концов? Да черт с ними, ребёнка он, похоже, уже потерял.       Когда Миранчук-старший не видит в самой раздевалке Антона - у него просто все внутри с грохотом обрывается. Неужели все настолько плохо, что его напрямую увезли в больницу? И где теперь искать концы, и в конце концов как матч то доигрывать? Он сейчас вообще не факт что три шага по одной прямой сможет сделать, не то что по мячу попасть. Но...в этот момент из душевой раздаются какие-то звуки, и Лёша осознает - это не белый шум в его собственной голове, это вода, которая льется за дальней стенкой. И он подрывается еще быстрее - кажется, даже не чувствуя ни рук ни ног рвет дверь на себя и падает на колени рядом со свернувшимся клубочком под водой братом. Это ебаное дежавю, это где-то уже было, только сейчас это еще страшнее чем прежде. - Тох... Антон.. Антош... ты меня слышишь? Что произошло? — Скорую вызывай, у меня выкидыш.       Парню даже не больно, он не смотрит ни на брата, ни куда-то ещё, он просто взглядом белёсую кафельную стену напротив прожигает, почти не моргая. Лёша что-то пытается сделать, в чувства привести, а по итогу все это будто бы мимо проходит, потому что младшему откровенно плевать. Теперь окончательно и бесповоротно.       Когда вся бригада скорой помощи оказывается в раздевалке, а Антон сгружён в машину, дежурный сотрудник медслужбы спрашивает у старшего из близнецов, поедет ли тот с ним, а Тошка даже безучастно наблюдать не может, потому что брат-то откажется по-любому. У него теперь новая жизнь и девушка ждёт, какое теперь дело до Антона с выкидышем.       А вот тут у старшего отнимается язык. Он только разглядывает близнеца стеклянными, огромными глазищами и хлопает ими, не понимая, не ослышался ли он вообще. Какой к черту выкидыш, он что... И только тут он начинает складывать те отдельные фрагменты картинок, которые подмечались краем глаза где-то на тренировках. Округлившееся лицо. Будто более тяжелая походка, особенно когда ему приходилось подолгу бегать. И футболки походу действительно были на пару размеров больше, и это тоже не были глюки. Только, блять, рвал Антон на поле так, что сам Лёша, у которого не даром трансферная стоимость была в двадцать раз выше чем у брата, охуевал и нервно курил в сторонке (условно, хотя пару раз и вполне реально), не понимая, кому тот продал душу, чтобы вдруг ни с того ни с сего заиграть ТАК, как будто в него вселился ебаный Пеле. И все это... Хочется задать так много вопросов, хочется о стольком поговорить, спросить, но он настолько шокирован, что вместо каких-либо звуков удается только кивнуть подъехавшей бригаде скорой, вообще забывая отпроситься у Сёмина, предупредить кого-то еще, маму, Соню, кого-то из команды... Вот теперь в голове действительно царит белый шум и полное перекати поле.       Дорога до больницы - вся как в тумане. Вот Антона уже завозят в палату, а брат его, на удивление, прямо рядом с ним сидит и находится в принципе рядом. Парень на Лешу смотрит и сердце его сжимается ещё сильнее, потому что чувства-то не прошли, оказывается. Они даже усилились только, стоило старшему взять Антона за руку и сжать ободряюще. Футболист голову отворачивает и сдерживается из последних сил, чтобы не притянуть Лешку к себе и просто не обнять, как это было раньше. Он такой родной, такой близкий и так рядом, что младший просто не может игнорировать это зудящее в руках желание коснуться, а потому просто повинуется своим внутренним противоречиям и просит своего брата обнять аккуратно, приподнявшись на локтях слегка. — Не смотри на меня так, прошу. Я просто хотел, чтобы все было как лучше, — - Антон...- Лёша смотрит на него - абсолютно мокрыми глазами, хотя сам этого даже не чувствует, а руки дрожащие сами тянутся навстречу, вопреки всему тому холоду и отстранённости, которые он так старательно взращивал в себе на протяжении этих нескольких месяцев. - Я... я знаю... я же сам просил тебя об этом... говорил что так будет лучше...- ведь Лёша понимает слова брата по своему, и думает что тот сейчас оправдывается за свою беременность от чужого альфы, а не за что-то ещё. И хоть зубы сводит до тошноты от осознания, что его брат носит... или уже носил ребёнка от какого-то чужого урода, Лёша виду не подаёт - только руку крепче сжимает и шепчет тихо: - Это же не кто то из наших? Хочешь, я позвоню ему и он приедет... — Ага, себе позвони, — младший руку одергивает и голову отворачивает, чтобы одинокая слезинка наконец обожгла кожу щеки и затерялась где-то в белоснежных простынях больничной подушки койки, на которой находится Антон. — Как ты мог подумать, что я... у меня никого не было, Леш. Кроме тебя больше никого. С того самого чертового момента, — истерика сама набирает обороты и Тошка почти что задыхается в собственных рыданиях, стараясь спрятаться за легкой и такой же белой простынью. Как до Лешки вообще могло такое дойти? Да Антон бы не стал ни разу, признаваясь тому в любви почти каждый блядский раз. Каждый раз, когда хотелось опустить руки, он пересматривал их совместные фотографии и вкладывал тот снимок узи в альбом, чтобы просто проснуться следующим утром. - В каком смысле? - вот здесь Лёша бледнеет в одну секунду, сливаясь с накрахмаленными больничными простынями. Он не понимает, или ему кажется, что не понимает, что сейчас говорит близнец. Пазл не складывается. Он беременный, но ни с кем больше не спал кроме него. Но он бета. И бета не может оплодотворять омег. Оплодотворять.. беременный... да даже это до конца не укладывается в голове, и вместо того чтобы сказать что то по тому факту, который сейчас оглушительно уронил ему на голову брат, он трясущимися пальцами касается уже сменённой на больничную рубашки и мнётся, не зная как попросить. - Я... можно... мне... — Можно, — Антон хрипит едва слышно, ладошку братскую холодную находит снова и сжимает аккуратно, неуверенно проходясь костяшками пальцев, а когда Лешка живота второй касается, то тянущую боль в пояснице как рукой снимает. Отпускает наконец и напряжение даже уходит, отчего младший глаза зажмуривает и расслабляется, выравнивая дыхание, а ребенок внутри вроде как даже папку своего нерадивого пинать начинает. Тоша вздрагивает и даже подскакивает на кровати, обеспокоено начиная разглядывать все вокруг. Глаза оленьи на брата смотрят в поисках помощи и расширяются только боязливо, а пузико снова бережно накрыто больничной робой и руками одного из близнецов. — В таком, дурак. Говорю же, что не может быть по-другому. Если хочешь - сдай анализы на принадлежность и к отцовству, и к альфам. Мне врать незачем. - О господи...- у Леши машинально наполняются слезами глаза, когда он сначала просто видит живот брата - такой... непривычный, без таких же как у него кубиков, с ощутимой выпуклостью под натянувшейся загорелой кожей. А потом... начинает тихо всхлипывать, когда чувствует, как под ладонью что-то шевелится, как будто осторожно касается откуда-то изнутри. И его прорывает. Просто прорывает в один миг - такой же истерикой как и младшего. - Да как это вообще возможно, Тош? Я же бета... всю жизнь был бетой... я даже не подумал тогда что нужно что-то, потому что всегда был... блять, таким же бетой как и ты, походу...Сука... да если бы я знал... блять, ты не представляешь как я мечтал.., просто ... да черт с ними с братьями, хотя бы просто быть Альфой, чтобы иметь право.., да хотя бы иллюзию права что могу быть с тобой, могу метку поставить... господи, ты сейчас реально не издеваешься надо мной? Он... она... мой? — Твой, — парень аккуратно пятерню в братскую копну волос запускает и массирует успокаивающе. Руки помнят до сих пор, как и сам Антон уже привычно поглаживает по макушке старшего, чтобы его содрогающееся тело хоть немного успокоилось. — Хочешь если, днк-тест потом сделаем. Мне врать тебе незачем да и не к чему, потому что люблю тебя до смерти, — тихо хрипит младший, а потом тянется и в эту макушку родную целует коротко, задерживаясь непростительно долго. Антон гладит, трогает, щупает, изучает заново родного человека, бережно заправляя выбившиеся на лоб влажные пряди тому за ухо, что-то шепчет беспорядочно и всхлипывает сам едва слышно, но от себя не отпускает теперь. — А я знал, что ты имеешь и всегда имел. - Неужели ты думаешь что я тебе не верю... я просто... поверить не могу, что это вообще все возможно... - он хочет сказать что то ещё, признаться в ответ, рассказать все что так накипело за эти месяцы, но его отстраняют врачи - и вот тут только он наконец вспоминает, что они здесь делают. И что Антон сейчас может потерять ребёнка. ЕГО ребёнка. ИХ РЕБЁНКА. Он на негнущихся ногах делает шаг назад, пропуская врачей к своей омеге, но все равно шепчет из за их плеч, тянется рукой, умоляя : - Только не нервничай... пожалуйста... все будет хорошо... я приду сразу как они пустят снова... и мы обо всем поговорим... мне так много нужно тебе сказать... спросить... ты не представляешь...- и только когда видит слабый кивок в ответ - выходит из палаты, направляясь сразу, без задержек и раздумий в лабораторию. Хочет убедиться твёрдо и документально - не в Антоне, в себе. А пальцы сами печатают смску почти неглядя, на уже привычный номер. Коротко и ясно. Особенно с учетом, что тот наверняка смотрел их матч. «Антон беременный».       Теперь, когда Лёша уходит, младший твёрдо уверен в том, что он его не бросит. Его Лешка не оставит ни при каких обстоятельствах теперь, он снова и до конца будет рядом, а мысли об этом успокаивают нервного футболиста, который попадает под тщательный осмотр врачей, достаточно односложно отвечая на все их вопросы.       Денис реагирует на сообщение быстро, благо, смотрел матч он как раз с телефона и парой тапов уже можно ограничиться. Мужчина рассуждает секунд пятнадцать точно, перед тем как ответить, звонить или нет сейчас, но логика берет верх над эмоциональностью и всё-таки Черышев просто пишет ответ. «Ты... ты знаешь, кто отец? Он уже рожает? Что произошло? Я же вас обоих видел на матче в первом тайме... как так получилось вообще? Ты-то знал?»       «Я нихуя не знал, блять» прилетает Денису первый короткий ответ, пока у Миранчука в голове творится полный пиздец. Там только белый шум, там что то пульсирует, бьется, мысли скручиваются в запутанные коконы и ничерта не распутываются в единую адекватную линию. Он успокаивается немного только тогда, когда удаётся достучаться до местной же лаборатории и напроситься на экспресс анализ - сейчас вену подставил, через час бумажку с ответом получил. И только зажимая локтем ватку он усаживается в коридоре и уже берётся за телефон основательнее. «Он не рожает. Он думал у него выкидыш, но..он ещё толкается. И он мой»       Что Черышев был в шоке - не сказать ровным счётом ничего, потому что... потому что догадки-то его были верны, только с одним нюансом - выкидыш. Мужчина взмаливается, чтобы все обошлось, а лучше - чтобы все было хорошо и ребята получили ребёнка целым, и вновь печатает сообщение, летая над сенсорным экраном тонкими пальцами. «Могу тебя поздравить для начала. Врачи помогут, он сильный у тебя, поэтому все будет в порядке. а... а во-вторых, расскажи мне, как ты? Какие у тебя ощущения? Вы с Антоном про это разговаривали вообще? Вы общались до этого момента? На поле хорошо работаете, а в жизни?»       Лёша сначала пытается что то написать, но в письменной форме весь поток мысли не складывается при всем желании и старании. Поэтому после десятого стертого сообщение он просто плюет, отходит в сторонку - к окошку, прислоняется лбом к прохладному стеклу и набирает тот же номер. - Я... вот. В пизду. Не могу написать ничего толком. Пальцы ебутся и мысли не складываются. У меня только что не просто мир перевернулся, Чер, у меня просто хуярит его в какой то гребаной центрифуге и никак не остановится, а я сейчас уже остановите а то сблюю. Пиздец. Как это вообще возможно, ты мне можешь объяснить? Я ведь вообще даже подумать не мог тогда что такое произойти может... вообще ни разу про...ну... защиту даже не подумал...       Кажется, у футболиста уши в трубочку сворачиваются от количества матных слов в минуту, которые доносятся с другого конца земли, отчего тот улыбается уголками губ и вздыхает глубоко, прежде чем начать мальчику разъяснять, что да как происходит. — Что ж... начнём. Я бы на твоём месте ещё в тот день задумался, почему у Антона началась симптоматика принадлежности к омегам проявляться, а у тебя нет. Ну, то есть, близнецы же... если я не ошибаюсь, у близнецов генетический код может быть похож, а значит ген, отвечающий за принадлежность к той или иной половой группе может быть заложен в обоих. В интернете написано, что может быть разная половая принадлежность, но либо одинаковая, либо, что гораздо реже - противоположная. Да и ты сам заметно возмужал за те дни, что опекал своего брата. Фактически, вы друг друга дополнили и после первой течки и получили те гормоны для формирования вас как полноценных представителей обеих фракций. - О господи как сложно...- у и без того закипевшего Леши чуть не вываливается глаз. Он присаживается на подоконник в углу, то и дело поглядывая то в один конец коридора, в ожидании поглядывая то на дверь лаборатории, то на дверь палаты Антона. — Ну, — мычит Денис, снова хватаясь за голову, а потом улыбчиво продолжает: — Генокод у вас такой, что вы можете быть либо омегами, либо альфами, либо бетами. Но бывают практически единичные случаи, когда близнецы рождаются при одинаковом или я бы сказал идентичном генофонде с задатками разных принадлежностей к разным половым группам. Что и есть у вас сейчас. Не вникай, просто прими и радуйся, что теперь никому метку кроме тебя ставить не нужно. - ласково щебечет Денис, телефон поставив на громкую связь. - Метку...- Лёша вдруг вспыхивает с новой силой , улыбаясь в трубку во все 32. - Черт с ними с братьями. Теперь я точно его никому не отдам. Все ему расскажу. Как люблю, как мечтал всю жизнь только с ним прожить. И метку поставлю. Главное...- тут он все же осаживает себя и ещё раз кидает настороженный взгляд в сторону двери смотровой. - Чтобы с ребёнком все хорошо было. Ты не представляешь, что я там почувствовал. Он упал... и вроде ничего страшного, смотрю, ноги на месте, руки на месте, просто перед собой плашмя, ну что такого то, дело житейское.. а его в подтрибунку унесли и все, не выходит. Пять минут, десять... а потом прихожу в перерыве, а он в душе, взгляд стеклянный, а на бёдрах кровь... — Как поговорите обо всем с ним, то звоните мне обязательно. Я очень буду ждать, — Денис жуёт что-то в перерывах между рассказами своего друга и думает пока, что делать с ребёнком и что делать, если... если, ну, исход будет не таким положительным. — А ты-то чего ждёшь? Почему не с ним там? Или не пускают пока? — мужчина ожидает ответа, уже мысленно перетирая все варианты, но все так же надеется на лучший из них. - Да там с ним врачи же, я только успел перекинуться парой слов пока они не прибежали и узнал вот... это вот все. - Лёша вдруг вздрагивает, слыша скрип двери, и подрывается, понимая что это - та самая. - Чер, там движение, я побежал, мы попозже перезвоним! Если все хорошо будет. - и сбрасывает звонок, на всех парах залетая в открывшуюся палату и практически снося с ног кого-то из медицинского персонала, чуть ли не непосредственно лечащего врача.       Врачи недовольно и недоуменно достаточно провожают взглядом влетевшего в едва заметную щелочку двери старшего из близнецов, тактично удаляясь по итогу всей своей братией, оставляя парней наедине. Антон все так же лежит на этой больничной койке, но теперь улыбается. Устало, правда, вымучено, зато счастливо и в полной мере. Тошка поглаживает под больничной робой живот едва ощутимо и на брата глядит из-под опущенных ресниц. — Как ты? — первый вопрос слетает практически моментально с уст младшего и глаза распахивает, чувствуя запах своего альфы рядом. Рука касается чужой холодной ладони и Антон расцветает в улыбке. — Знаешь, кто у нас, а? - Если у нас кто, то все хорошо, да? - Лёша с разбегу плюхается на широкую больничную кровать и обхватывает брата за бедра, боясь так сходу трогать живот, который сейчас вообще воспринимается как какая-то нереальная эфемерная святыня. - И кто там? Мальчик? Девочка? Всех любить буду, вообще плевать, главное что твой...мой...наш. - сил сдерживаться больше нет и старший нагло задирает больничную рубашку, наклоняясь и впервые после такого долгого перерыва прикасается к брату губами - прямо к округлившемуся пока еще небольшим шариком животу, где сразу что-то мягко, едва ощутимо, но начинает шевелиться. — Красавица малышка у нас будет, — Антон дотрагивается до братской щеки почти невесомо и любовно оглаживает костяшками пальцев выступающую скулу, чтобы снова, впервые за столько месяцев, почувствовать тепло родного человека рядом. — Сказали, что обошлось, и по большей части всё в порядке. Ты все это время был здесь? Там есть, где устроиться? Может, попросить у персонала ещё кушетку, чтобы ты спал здесь? — сразу же на старшего Миранчука сыплется поток вопросов, а Тоша обеспокоенно ворочается под весом чужого тела. - Девочка.... - Лешка щурится, чтобы не пустить слезу счастья - он же альфа, ему теперь не положено, он должен быть сильным. И плевать, что результаты анализов ещё не пришли. Он уже в себе уверен практически на все сто. И тем более в той округлости, которая теперь покоится и тихонько шевелится под его ладонями. - А спать я хоть с тобой могу, если они знают.. кстати. - Лёша резко садится и хмурит брови. - А с ней все в порядке? Мы же все таки... родственники, причём родные братья, ещё и близнецы... я слышал что в таких случаях всякие... нехорошие вещи у детей могут быть. — Я думал, может... может, Милена? — младший своего брата за руку держит и не отпускает, только потянув на себя снова, когда Лешка отстраняется, качая головой. — Нет, никто не знает. Я никому ни слова не сказал, - это во-первых, а во-вторых... я спрашивал на узи пару месяцев назад и врач мне сказал, что дефектов быть не должно особых. Если у нас и у наших родственников, как я понял, врожденных патологий нет, — Антон пожимает плечами и тянется к своему телефону, выуживая из-под чехла ту самую фотографию. Тот самый первый снимок и вручает его брату своему дрожащей рукой. — Я не знал, показывать ли тебе её тогда, хотя очень хотел, но маме она была нужнее. Поэтому отобрать получилось только тогда, когда второй появился. - Почему Милена? - удивленно хмурится Лёша, примериваясь на вкус к имени. - Я думал или на А - потому что мы оба А... или что-то на Д, чтобы на Дениса похоже было но женское... потому что он очень много для нас.... для наших взаимоотношений сделал. Ты даже не представляешь, насколько, с ним же я в основном общался... Старший перехватывает уже измятую, немного затертую фотографию и кусает губу, представляя, понимая, сколько же ценных моментов, сколько всего он пропустил за казалось бы такой короткий период времени... И не знает кого ненавидеть - себя, Антона, маму...маму? - Стой, подожди. Значит... мама все знала? И....что именно она знает? — Тебе не нравится Милена? Оно красивое и сокращается очень здорово. "Ми". Красиво же? Кстати! — Антон себя обрывает на полуслове и вздыхает, качая головой. — Нет, мама не все знает. то, что отец ты - вообще никто. Только о беременности и все. - Милена так Милена. - Лёша тянется вперёд и со всей переполняющей нежностью прижимается губами к виску брата. - Все как ты захочешь. Вообще все будет как ты захочешь. Захочешь - переедем в квартиру побольше, захочешь - мою спальню в розовый цвет перекрасим.. Но был бы мальчик, был бы Денис. Я ему по гроб жизни должен. И кстати позвонить ему обещал. Он же как и я ничего не знал. Но уже зовёт нас на зимние в Испанию к себе вместе с Марио...Стоп.- вот тут Лёша слышит последнюю фразу и резко серьёзнеет. - То есть, ты хочешь сказать, что она все это время знала? И я ей столько раз звонил, а она мне ничего не говорила? — Ты просто рядом теперь будь, ладно? — Антон прикрывает глаза на мгновение, прижимаясь к брату чуть дольше, чем следовало бы - а вдруг камеры или ещё что. Потом не оберёшься. Но стоит вернуться к разговору. — Да, получается. Потому что я её попросил и думал, что мы общаться перестали насовсем, — младший голову опускает виновато и смотрит на переплетенные пальцы их с Лешей рук, тяжело вздохнув. Но Тоша говорит чистую правду и он действительно думал о том, что со своим близнецом отношения как родственные так и физические закончились после прилёта в Москву. — Давай Денису позвоним, а? - Нет, подожди. - Лёша сам хочет пообщаться с Черешней - особенно вдвоем с Антохой, ведь они вообще чуть ли не с середины сборов не общались с ним вдвоем - только он сам, а ведь Денис так болеет именно за них двоих, так болел за них с самого начала, когда он сам еще был категорически против, думая что не имеет на это права. Но сейчас внутри все затапливает какой-то детской, но очень болезненной обидой. - Мало ли что ты просил. Она же мама, блин. И знает что я за тебя переживаю, даже когда мы не общались. Да, она не знала что он... она моя. Но почему она не сказала настолько серьезную вещь? Как она могла от меня это скрывать? — Просто потому что я попросил. Она же видела, как тебе плохо, как мне тоже. Поэтому общим нашим решением было не говорить тебе об этом., — Тоша руками разводит и плечами пожимает неуверенно, спадая практически на шепот в конце монолога, а потом сразу брата на себя тянет и заключает в крепкие и такие желанные объятия, незаметно для всех остальных целуя того в шею. Просто потому что хочется и извиниться хочется тоже — Прости, пожалуйста, Леш… - Ты меня прости, Антош... - у Лёши все же подхватывает волной все те чувства, что он не успел высказать в начале, до того как его прогнали врачи, и он начинает по новой, хотя обида на маму так и сидит и гложет червячком, дожидаясь своего часа. - Если бы я знал... правда...я ведь только за тебя боролся, за твою безопасность, жизнь, здоровье.. ты не представляешь, что со мной произошло когда я тебя в раздевалке тогда увидел. И я просто все это время видел эту картинку и понимал, что я тебя как бета оградить от этого не смогу, а повторения этого...просто не переживу. Все ради тебя, а не потому что я не хотел, боялся, не...не любил... Я любил, Тош. И люблю. Можешь у Дениса спросить. Как я тогда ему в любви к тебе признавался. Помнишь, когда я опять прокуренный пришел? Это он мне ведь после этого сигарету дал. Потому что чуть не кричал на весь этаж, как не имею права, но люблю, невыносимо, хочу быть рядом всю жизнь, больше жизни... - у старшего брата, кажется, снова задрожали губы. — На маму не обижайся только, пожалуйста, она не со зла. Тут я виноват, скорее, больше, чем она. Она знаешь как помогла? Она от аборта отговорила, считай, —парень нервно перебирает полы своей больничной робы и приваливается к братскому плечу, неуверенно начиная: — Я так сильно люблю тебя, знал бы ты. Да даже если и не сложилось бы у нас, то я в любом случае любить не переставал. И ребёнка бы оставил. Потому что твоё это всё, наше.. — Тоша брата по руке гладит невесомо, притираясь уже не впалой щекой, и вздыхает тяжело. Лешкины слова сейчас нужнее обезболивающего, что не говорить о действиях. Как же младший мечтал о том, чтобы наконец его близнец ребёнка увидел. Да и мама права была, потому что присутствие альфы рядом нужно даже на физическом уровне, так как перестают и мышцы гудеть, и тяжести не чувствуется, как все эти месяцы, а Антон улыбается только, мельком старшего чмокая в выступающую плечевую косточку. — Денису-то будешь звонить, папаша? - Да как мне на неё не злиться, Антош? Если бы она мне сказала, да хоть намекнула как то между делом, я бы гораздо раньше прилетел и мы во всем разобрались! Да я бы сразу же прилетел, первым же рейсом! И нам не пришлось столько жить порознь, в этой депрессии, в этом напряжении, тебе... вам было бы намного легче, будь я рядом, и у меня не появилась бы Соня, которая не банный лист, которая репей, который ещё теперь попробуй отдери. - фыркает Лёша с презрением, и снова тянется к животу младшего - походу к единственной женщине в своей жизни, к которой он будет относиться с абсолютно искренними чувствами. А нет, простите, второй. Есть же ещё мама. Мама...       И в это самое мгновение дверь палаты как раз скрипит и открывается, когда Лёша едва успевает оторвать губы от натянувшейся на округлой выпуклости коже, но оставаясь рядом, приподнимая брата за плечи. Странно, что даже так долго - ведь мама сидела на трибунах прямо рядом с ними, и в команде ее все знают и наверняка сразу сказали бы куда повезли Антона. Если только московские пробки и машина с мигалками реально создают такую временнУю разницу... - Мааааама....- тянет Лёша, но тянет как-то нехорошо щурясь.       Тошка бурчит как-то обиженно даже, не поднимая головы, и прокручивает у себя в мыслях те новости, которые всплывали в сми за это долгое время разлуки. Заголовки пестрили о том, что у топового футболиста клуба-лидера таблицы премьер лиги появилась новая пассия, а младшему тошно становилось. Он думал, что его брат променял на девушку, что теперь у них там все серьезно, а по итогу... по итогу мама в палате и Лёша хитро щурится. Антон женщине улыбается и приглашает присесть, уверяя в том, что все нормально. Что у неё будет внучка.       А у Леши все внимание фокусируется на маме, на которую он наверное впервые с глубокого детства и этих детских обид которые есть у любого ребенка смотрит исподлобья. Потому что до сих пор винит именно ее во всем - в их таком долгом разъезде, в появлении Сони, в том что их, их с Антоном ребенок столько времени развивался только при одном дурном папашке, который вообще себя не щадил, выпахиваясь за всю команду на каждом матче, на каждой тренировке, вместо того чтобы счастливо переживать эти...такие важные для каждого омеги мгновения. И он задает тот вопрос, что его гложет все время с того момента, как он услышал о беременности брата, глядя очень нехорошим взглядом прямо ей в глаза: - Почему. Ты. Не сказала? — Сынок, потому что Антоша попросил... — женщина разводит руками только, присаживаясь на край больничной кровати, на которой находится сейчас младший, гладит того по покрытой ссадинами из-за тренировок ноге и Алексея за руку берет любовно, тяжело вздыхая. — Никто ведь не знал, как ты отреагируешь вообще, Лешенька, поэтому получилось... вот так…       Антон в это время своего возлюбленного успокаивает и просит остепениться, потому что это всё-таки их Мама и в силу возраста ей переживания не нужны, как и всем здесь в принципе. Мать же близнецов правда глубоко раскаивается, только обоих поглаживая морщинистыми руками, и вздыхает, раздосадовано качая головой. — Простите меня оба, пожалуйста… - Мам, но ты же не его мама, а наша! Он попросил, а я тебя каждый раз спрашивал, как он! Ты сама говорила что нам двадцать два, а мы до сих пор в одной квартире живем, ты хоть представляешь насколько...у нас...взаимосвязь тесная? - это звучит сейчас настолько двусмысленно для них обоих, что Лёша сам, кажется, хоть и злится, но уши невольно краснеют. Он уже вот вот на грани действительно сорваться и сказать всю правду, но пока еще просто выпускает все накипевшее, откровенно срываясь на в целом не сильно в чем то виноватом человеке. - Он же блин не ногу потянул, чтобы ты меня расстраивать не хотела или что-то такое! Как я отреагировать должен был? Я бы прилетел сразу же, в тот же день, первым же рейсом! — Лешка, успокаивайся давай. Все нормально, — даже мама уже закипать начинает, потому что её обвиняют, практически, ни в чем. Конечно, доля её вины тоже есть, но не спускать же всех собак, а потому женщина ногу на ногу закидывает и заставляет внимание обоих обратить на себя, качая головой. — А почему ты, Антон, прилетел ко мне, а? А ты, Лёша, почему его отпустил? Вообще вы мне причину вашего разлада скажете или нет? Мне интересно, какую же девушку вы не поделили так сильно, чтобы не разговаривать даже при родной матери четыре месяца! Что произошло? Ну-ка колитесь. Оба, — теперь уже если и разговаривать, то обо всем, вскрывая все карты, и мать от близнецов ждёт подробного разъяснения сложившейся ситуации. - Ну уж явно не Соню. - Лёша аж передергивает плечами, вспоминая свою губастую пассию, опять пристроившуюся на матче поближе к маме - конечно, нужно же подбивать клинья к будущей свекрови сразу же, с первого знакомства. Только никакой свекрови не будет. Нужно будет только сообщить ей как то об этом между делом. - Она кстати не додумалась сюда припереться, я надеюсь? И с чего ты вообще взяла, что мы девушку не поделили? Может мы... омегу не поделили? - Лёша разворачивается к брату, красноречиво глядя в его глаза. Щеки начинают полыхать с новой силой, потому что он чувствует, что А он уже где то ляпнул, и Б из него сейчас так или иначе, но дожмут. — Мне, честно сказать, она тоже не нравится, — улыбается женщина, выдыхая на пару мгновений облегченно, а потом прослеживает косые переглядки своих сыновей и хмурится сильнее только, до последнего отказываясь понимать всю абсурдность ситуации. — Ты... а! Так Антошка приревновал что ли? — хочется верить, но верится с трудом, потому что оба краснеют как маленькие дети. Вспоминая их пятый класс, выглядели они точно так же, когда оба жаловались друг на друга, что им девочка одна понравилась, но сейчас же история немного... иная. - мама близнецов берет паузу, чтобы обдумать все вышесказанное, и мрачнеет ещё сильнее только, потому что до неё доходит, наконец, что у её сыновей не только братская связь. — Леш, а ребёнка тогда... тогда ты возьмёшься воспитывать? Ты же бета у нас. Тяжело вам будет, родные мои, тяжело... но ничего, справимся… Воспитывать, ага... воспитывать...- не глядя на маму, снова переведя взгляд прямо в глаза собственного брата произносит Лёша. Он смотрит хитро, вроде ещё немного агрессивно... а вроде и с неизмеримой любовью, всей, что так старательно сдерживал все эти месяцы. Совсем не как бета. Наверное больше чем сейчас альфа в его взгляде плескался только тогда, в раздевалке сборной. А потом он вдруг лукаво подмигивает и улыбается. - Девочку мы тоже не поделили, кстати. Одну очень симпатичную, в отличие от этой губастой... Миленой зовут. И как делить будем, ума не приложу. Да, Антош? - и наклоняется, и снова касаясь губами живота брата прямо в том месте, где больничная рубашка задралась, обнажая полоску загорелой кожи. Прямо на глазах у сидящей совсем рядом мамы.       Женщина за сердце хватается и охает громко, театрально уваливаясь на небольшую спинку у ног кровати, а потом и головой неверяще качает, стараясь себя и свои мысли отрезвить такими резкими мотаниями. Мало того, что оба ребёнка, оказывается, не беты, так ещё и один от второго ребёнка носит. То ли радоваться, то ли теперь горевать - никто не знает, но ребятишки, вроде бы, счастливы. Лёша так младшего опекает, а тот только и рад, все это время держа своего брата-отца-ребёнка-любовника за руку. Сногсшибательная страсть. — Милена? Так всё-таки девочка? Как же я рада слышать... — мама утирает слезинку неприкрытого счастья, которая появляется в уголке глаза, и улыбается радостно. Теперь точно счастье. И пускай, что вот такое оно странное, только для их семьи, но счастье же. — Только попробуйте теперь разъехаться, внучку себе заберу сразу же и буду воспитывать, а то от вас, дурней, наберется чего! — женщина снова кулаком шутливо кажет, придерживая на плечах халатик. - Между прочим, если бы ты мне сразу сказала, что он беременный, то таких бы проблем не было. Ты думаешь я бы с букетом в тот же день не прилетел прощения у папы своей дочки вымаливать? - наконец расслабляется Лёша, чувствуя что мама все поняла, и, убивать, кажется, никого не собирается. Он устраивается поудобнее, укладывая брата себе под крыло в полноценные объятия, зарывается носом ему в кудряшки и уже оттуда поглядывает на маму, внимательно пытаясь разобраться с ее реакцией. - Ты...знала что она моя? Или ты просто...ну... бить нас не планируешь за это? Я сам знаю что это неправильно, особенно с учетом что мы даже не просто братья, но...именно из-за этого моего "неправильно" собственно все и произошло. Все эти четыре месяца, в смысле. — А что я сделаю? Не разлучать же вас, тем более и неправильно это. Любовь есть любовь во всех ее проявлениях и неважно, между кем эти чувства происходят, —женщина разводит руками, наконец отпуская всю нервозность момента, и улыбается едва заметно, качая головой. — За что мне вас убивать-то? Я вас всех люблю очень и в какой-то степени это даже хорошо, что в семью никто лишний не придёт, —мать близнецов отмахивается весело и подмигивает, всё-таки тюкая обоих в макушки любовно. — Может все и к лучшему, что выяснилось только сейчас, чем в те времена - мы бы ещё больше ругались. А мы бы ругались, я уверена. И нет, я не знала, что Миленка ваша. Прям ваша. Я очень была зла на потенциального отца, которого Антон плохими словами называл, —смеётся тихо мама парней, поглаживая обоих по волосам. - Кажется наша с тобой мама - это все-таки святая женщина, а я реально ебаный мудак. Ой. - Лёша косится на маму и заранее предусмотрительно показательно шлепает себя по губам - материться это святое, но только не при маме, при маме они до сих пор святые мальчики. И даже несмотря на то что спят друг с другом. - А ты что... меня плохими словами называл, да? - он шутливо хмурится и переводит взгляд на брата, пиная его локтем в бок - но аккуратно, по ребрам, чтобы ненароком даже вскользь не задеть незащищенный живот. - И что ты там про меня маме рассказывал? Еще скажи что козел, мудак и от ответственности сбегаю, а? Маааам? Колитесь, оба! — Скажешь тоже. Я думаю, любая мать поступила на моем месте бы так же, — женщина отмахивается, счастливо глядя на своих мальчиков, которые наконец-то воссоединились. — А ты Соне-то рассказал? Как она к этому отнеслась, а?       Пока мама молчит, Антон включается в разговор, наконец почти не стесняясь показывать своих чувств. Он старшего целует куда-то в плечо, вздохнув, и кивает едва заметно на Лешкин вопрос. — Да, ты прямо-таки с языка снял, Алексей Андреевич. Кстати! Милена Алексеевна. Как тебе, м? У неё даже инициалы красивые будут. «М. М. А». А тебе бы всех в честь Черышева называть. Кстати позвонить ему не хочешь? Он ждёт, думаю... - Вот не говори глупостей. Нас бы почти любая нахер послала, сказала что мы гребаные извращенцы и не сыновья мы ей больше. А мы не извращенцы, мы тебе самую красивую внучку сделали, вот. - Лёша тянется вперед и все не удерживается чтобы лишний раз не потрогать живот - мягко почесать бочок на этот раз. А при упоминании Сони тут же кривится, недовольно толкаясь плечом. - Ну вот все настроение испортили, а... Когда я должен был ей рассказать? Когда в скорой с Тохой ехал, когда под дверями скакал или когда кровь сдавать ходил? Могу хоть сейчас позвонить. Или написать. Как будет лучше, просто "алилуя, мы расстаемся" или "знаешь, у меня будет дочь от собственного брата, поэтому, боюсь, нам с тобой не по пути"? А Денису тоже позвоним, обязательно, он нас в гости зовет и твоего мнения ждет, между прочим.       Тошка звонким смехом заливается на всю палату, вынуждая даже зайти дежурного врача и пригрозить того пальцем, чтобы потише были, но все равно вся семья, что была в сборе, не удерживалась от галдежа на разные темы. Младший руками брата обнимает обеими, прижимаясь к тому ближе, и Лешку к себе в ответ, чтобы не отпускал, а потом и с телефона старшего вызванивает испанца, который уже на уголках там у себя сидит. Денис сразу же к телефону подрывается и бежит сломя голову, включая фронтальную камеру на видеозвонке. — Привет, Испания, — Антон смеётся, выглядывая из-за спины брата и вручая тому по итогу телефон, чтобы улечься и подвинуться для того, чтобы и мамочка села рядом. - А у нас вся семья в сборе, вот. Эй, Антох, подвинься, у нас главная героиня в кадр не попадает. - Лёша внаглую подсовывает руку под поясницу брата и с демонстративным кряхтением двигает его выше на подушках, чтобы в кадр попадали не только его плечи, но и показавшийся из-под бесстыдно задранной рубашки животик. - Вот, так то лучше. Вот теперь все помашем Денису Дмитриевичу ручкой, да? - Лёша сияет как надраенный самовар и лыбится в камеру во все 32. - Мам, он у нас тут тоже виновник торжества, между прочим. И мой личный психолог на протяжении всех сборов, да, Чер? Главная сваха и семейный герой номер один. — Он сына хотел в честь тебя назвать! — Антон одергивает просторную больничную робу, старшему брату кулаком показывая у лица, прямо как мама, и смеётся тихо. — Было бы два Дениса. Ага, я уже подозреваю, кто крестными будет, да, Черышевы? — младший при матери специально это все говорит, чтобы ту с концами огорошить и удивить одновременно.       Пока Тошка объясняется тихонько с женщиной, которая поздоровалась с испанцем, сам же Денис начинает друга расспрашивать обо всем: — Рад слышать, что все хорошо. Как твои анализы? Что с малышом? У вас девочка? - Ничего, будет еще Денис Алексеевич, погоди несколько лет только. - заговорщицки шепчет в камеру старший близнец, пока Антоша вроде как отвлекся на объяснения с мамой. - А пока да... Пока получилась Милена Алексеевна... Мы счастливы, бабушка втройне. Уже чувствую, что будет отбирать и говорить что мы два придурка и плохо на нее влияем, ага. - Лёшка жмурится и показывает язык, уворачиваясь от маминого шутливого подзатыльника. Почему-то сейчас становится так легко, так свободно, так комфортно, как будто им снова четырнадцать и нет никаких драм, тяжелых дум, размышлений, забот - чистое ощущение легкости и эйфории, с которым Лёха только отмахивается от вопросов про анализы. - Да они готовы уже наверное, вроде час обещали... но я как-то уже не сомневаюсь даже. Ну может заберу справку разве чтобы Наумыч охерел окончательно...       Антон на брата косится недоверчиво и даже брови свои хмурит, сводя на переносице и заставляя на лбу морщинку залечь, и тыкает того потом в локоть под веселое щебетание мамы. Забавно, что ещё первенец не родился, а Лешка хочет второго. Да для старшего Тоша хоть сто родит, если бог даст, поэтому... все впереди ещё. Младший переспрашивает у Леши тихо на ухо о втором ребёнке и, получив положительный кивок, сам улыбается счастливо, решив больше не мешать друзьям. Денис же в разговоре смеётся хрипло, радостно так и тоже легко, перенимая эмпативно от всей компании на том конце провода все самые положительные эмоции. — Я вам через Марио подарок передал. Он на связи тоже все это время, если что, поэтому пока я тут за бугром - он поблизости будет на случай. Вдруг нянечка понадобится, — Черышев подмигивает весело и отпускает наконец то напряжение, что комом стояло в горле. Теперь легко, теперь хорошо.       А что Лёша, Лёша просто хочет и мальчика и девочку. Девочку для души, добрую, хорошую, воспитать из неё настоящую женщину - самоотверженную, сильную, но такую мягкую и нежную, совсем как их мама, которой они обязаны всей своей жизнью от первого до последнего вдоха. А мальчишка просто обязан стать звездой мирового масштаба - с такими то родителями. У него ещё первым тренером сам маэстро Сёмин будет, в этом он почему-то не сомневается. Если тот позволил беременному Антохе остаться в команде, значит его знаменитая любовь к Миранчукам и вправду не знает границ. - Так пусть приезжает в гости, мы только рады будем! Или вообще вон с ним вместе пересечемся и к тебе полетим как Антоху выпишут... а сидеть с Миленкой нам бабушка поможет, да? - Лёша кидает хитрый взгляд на маму, зная что за этого кота из шрека она согласится на все. - Если конечно ей не нужен будет вокруг себя целый театр, тогда можно и Мариэтте, и Игоря с Артемом в придачу. —А бабушка только за, — женщина светится от счастья и переполняющей её радости за своих сыновей. Не зря всё-таки они у неё стали мяч гонять будучи ещё юньцами, не зря... — Бабушка уже ей тогда и конвертик подберёт для выписки, и кроватку вам подарит. Вы, кстати, будете квартиру побольше брать или в вашей останетесь? Вдруг малышке комната понадобится... — все, маму уже не остановить, она вон в телефоне сидит и кроватки ищет для младенцев, коляски всякие и прочее, показывая самые лучшие из всех вариантов младшему, пока Денис выслушивает с улыбкой на лице все-все Лешкины рассказы. — А когда вам домой-то можно будет, м? — Черышев бросает взгляд на календарь и уже прикидывает примерные даты своих больших выходных, чтобы принять гостей. - Всееее, мама кажется дочку хотела...- Лёша смеётся, наблюдая за тем, как Елену Юрьевну плющит в ожесточенных поисках в интернете и даже демонстративно обиженно поджимает губы, показывая ей язык. А потом оборачивается к Антону с тем самым маминым вопросом. - А правда, ты как хочешь? Одну из спален малышке отдадим, вряд ли мы теперь по разным спать будем... или побольше купим? Или вообще дом, как у Тараса, чтобы свежий воздух? И когда кстати да, тебя выписывать собираются? Ты так и не сказал, что это вообще было и что теперь с этим делать. И с тобой что тут делать собираются. — Нет, дом - нет, пока незачем. Потом, если всё-таки на ноги поставим Милену и будем второго планировать - тогда да, — Антон вовсю уже рассуждает о будущем, перебирая меж пальцев жесткую ткань больничной рубашки, в которую одет, а потом и маме отвечает на все её вопросы по малышке.       Черышев смеётся заливисто, отмахиваясь от слов своего друга, и все так же на календарь смотрит, что висит на противоположной стенке. — Расскажи мне, когда у вас ближайшие выходные большие? Приезжайте сюда? И Марио будет, он уже даже билеты взял, только тссс, — мужчина подмигивает весело и мечтательно прикрывает глаза, уже лицезрея всю эту семейно-миранчуковскую картину целиком. — Когда у вас отбой там?       Антон отвечает брату, что ещё пару дней тут побудет и Денису машет, прощаясь с мамой, которая уже собирается домой. А Лёшка в очередной раз кивает, подтверждая что они прилетят первым же рейсом, как только выпишут Антона - если все хорошо будет, тошнить не будет, тянуть не будет и вообще все прочие тонкости беременной омежьей жизни. Перелет в таком состоянии - это не как в обычные рабочие времена, когда по два-три перелета в неделю как нефиг делать летались. И с мамой тоже прощается, обнимая за плечи крепко-крепко и шепча на ухо слова благодарности за все - за то что не обиделась на его претензии, что поддержала, что не отказалась вообще от них, узнав такое о своих детях, за то что с Миленкой уже обещала помогать...и вообще все все все.       Мама даёт последние наставления, перед тем, как покинуть палату, и наказывает старшему тоже не задерживаться, потому что отдыхать надо всем сейчас - день был не из лёгких, а потом и уезжает домой.       Антон тоже прощается и зевает сонно, укладываясь брату на плечо, пока тот с Денисом продолжает разговаривать. Черышев тоже постепенно ведёт созвон к завершению, отвлекаясь на сторонние дела, и мальчикам наконец даёт побыть наедине с собой, сбрасывая тактично, когда между близнецами завязывается оживленный разговор. - Это...наверное самый эмоциональный день в моей жизни. - тихонько, прямо на ухо устроившемуся в его объятиях брату шепчет старший. - А я думал что сильнее уже не будет после того дня.. ну...когда у нас первый раз было, помнишь? - он в наглую забирается на кровать целиком, еще и подтыкая под себя край одеяла и крепче прижимает...уже своего омегу, зарываясь носом в светлые кудряшки. - Но это... это было сильнее всего. Весь мир нахрен перевернулся за несколько минут... И все, я больше ни секунды не сомневался... что плевать, что братья, что мы будем вместе и я тебя больше никому, никому-никому не отдам.. — А я думал, что это просто... просто взаимовыручка. Что ты просто помогаешь, потому что по другим я бы не пошёл да и ты не позволил бы, я ведь знаю, — Тошка оплетает руками почти идентичное тело брата и голову устраивает на плече, устало прикрывая глаза. Спать хотелось, но больше - продлить эти мгновения вместе, потому что обоим футболистам их так не хватало. Младший Лешку к себе прижимает крепче только и шепчет сбито в плечо о том, как же сильно он любит. — Так тебя сильно, ты не представляешь… - Вот и спросил бы у Черышева, которому я минут пять рассказывал как сильно тебя люблю...Люблю...тебя... - Лёша буквально плавится от того, что...можно. Что можно наконец себя отпустить, что можно себе позволить сказать это, что можно позволить себе чувствовать это, и это все пьянит сильнее чем весь тот выпитый на сборах алкоголь. Руки сами проскальзывают под больничную рубашку - одна под поясницу, вторая - на самый низ округленного живота. -А следы? Думаешь я просто так тебя с ног до головы в следах оставлял? Я ведь просто...просто так сильно мечтал метку оставить... — Черышев больно много знает. Мне уже можно начинать ревновать? — Тошка тихо смеётся и брата целует в плечо, оставляя там едва заметный укус в отместку за всё то, чего не было эти долгие месяцы разлуки между ними. Лёша здесь, рядом, любит и теперь действительно никуда не уйдёт. Эти мысли заставляют все барьеры, старательно выстроенные за четыре месяца, рухнуть будто бы по дуновению ветерка, уступая место чувствам защищённости, уверенности, любви и безграничного счастья, которого хватит, кажется, на весь остальной мир. — Сегодня ты останешься здесь? Давай в таком случае спать? - Нет, но искать самый дорогой вискарь уже можешь. Нам реально ему за все наше семейное счастье ещё проставляться. Не тёзкой-крестником, так хорошим градусом. - Лёша чувствует, как где-то под ладонью возится не-тезка-Черышева и успокаивающе поглаживает почти обжигающе горячую кожу, прижимаясь губами к торчащей из-под перекосившийся рубашки ключице. - Если меня с охранниками в пять утра не вытащат, когда увидят в твоей постели, то останусь...Ты им вообще говорил, что я отец ребёнка? Или я как родной брат тоже сойду? - теперь вся эта неловкость и двусмысленность ситуации воспринимается как забавная шутка, а не нерушимое препятствие между ними, и от осознания этого просто хочется кайфовать из раза в раз. — Я думаю, он был бы рад быть крестным. Черышев не пьёт вообще-то, Леш! —младший возится под крылом и брата своего в грудь несильно ударяет в шутку, чтобы он перестал об алкоголе думать хоть немного.Кажется, что между братьями и не было вовсе той немыслимо долгой паузы, которая делала больно обоим, затрагивая даже их общее окружение. Тошка и думать даже об этом не хочет более, лишь обнимая брата крепче, чтобы не заснуть ненароком хотя бы сейчас, а старший все какие-то шутки шутит, говорит что-то и целует, куда попадётся. Милена, кажется, тоже успокоилась, потому что отец рядом, и эта мысль все ещё полностью не укладывается в голове. А может и в двух. — Нет, я не говорил, что ты отец. Но за брата сойдёшь тоже. Вот малышка удивится, когда увидит двух-почти-одинаковых-пап, — Антон тихо смеётся, утыкаясь курносым носиком куда-то Леше в плечо, и бурчит едва слышно: — Не выгонят. Не поймут, кого выгонять. Да и не будут, потому что ну кто теперь нас разлучит, а? - Это ты не видел как он винишко за ужинами посасывает когда в отпуске. Он же в Испании живет, Тох, там пьют ВСЕ. Я не удивлюсь, если у них бокал за ужином впринципе в режиме прописан. - смеётся Лешка, задумчиво покусывая ключицу искусанными за такой нервный день губами. - Ну сейчас то нас различить несложно...вот...- он задирает футболку и демонстрирует живот - один в один такой же как был у брата несколько месяцев назад, но теперь наверное являющийся их главным различием. - А вот как нас Миленка различать будет, я не знаю... нас вон Палыч толком различать так и не научился до сих пор... а она совсем ребёнок... или у них это на инстинктивном уровне? — А ты будто видел? Вот давай завтра и узнаем у него, когда позвоним. Я почему-то уверен, что это все стереотипизация, — Тоша плечами пожимает и цокает, когда старший опять лезет к животу, закрывая его этой несчастной тряпкой. — Да успокойся ты, господи, натрогаешь этот живот ещё, ну, — парень головой качает и одеяло ещё сверху накидывает по грудь, чтобы уж точно Лешка не испытывал соблазн потрогать. Это понятно, что ему и хочется, и колется, но можно попозже, потому что обоим стоило бы поспать наконец после тяжелого дня. - Ну мы Палыча не рожали, так-то. А дочка различит, потому что она наша - это во-первых, во-вторых... это и на инстинктивном уровне тоже. Да и мы разные всё-таки… - Да он сам и мне и даже в интервью говорил что белое больше любит, блять. Но вино из России в Европу везти это как русскому валенки в подарок от африканца. - фыркает Лёша и недовольно бурчит, шипит и вообще издаёт кучу нечленораздельных звуков. Он хочет к Антону, хочет чувствовать его ближе, хочет трогать, хочет гладить и вообще... наверное много чего хочет, с учетом того, что столько времени упущено. - Ребёнку про родинку не объяснишь.. хотя.. да, она скорее будет чувствовать, что отец у неё скромный, культурный, а папа распиздяй, да? Дурной и вечно кривляющийся. - на этот раз Магомет сам идёт к горе, коль гору к нему не пускают и нагло ныряет и под одеяло, и под край больничной рубашки, просовываясь под неё целиком. — Ну вот и пейте с ним белое, блять, — Антон шутливо в той же манере брата передразнивает и шипит так же, как и он, только глаза закатывая на Лешкины поползновения в сторону своего живота, а потом парень и охает вовсе, недовольно ероша волосы старшего, когда тот обзывается. — Я? Дурной? Нам вообще стоит ребёнка рожать, если мы ещё сами как дети малые, Леш? — младший вздыхает и улыбается уголками губ, чувствуя под этой лёгкой тканью одеяла тепло от родных губ, и понимает, что всё-таки какими бы они ни были ребятишками с юношеским максимализмом и загонами, все равно они - уже взрослые состоявшиеся личности, которые вполне могут воспитать доброго, честного и порядочного человека, что их общими усилиями сейчас пинается в животе футболиста. - Ну тебе сейчас точно пить нельзя. Ни белое, ни красное, ни вискарь. - беззлобно фырчит откуда-то из под больничной рубашки Лёша, никак не находя в себе силы уйти от тактильного контакта с братом, до которого только только дорвался на почти законных основаниях. Его хочется зацеловать всего - от податливых, хоть и таких же искусанных как у него самого губ, до нежной, совсем слегка загорелой кожи бёдер, коснуться каждого сантиметра, и самое главное - наконец поставить эту чёртову метку, полностью разделяя их отношения на до и после. Четко разграничивая, что теперь и больше никогда не позволит даже косо посмотреть, а не то что прикоснуться кому-либо чужому - особенно левым и очень мерзким альфам, вроде тех мясных. — Братец, выгляни хоть немножко, а, — смеётся хрипло Антон, подтягивая к себе старшего близнеца почти что за грудки, чтобы тот вылез наконец и позволил себя поцеловать. Полноценно, без прикрас, без каких-то суждений со стороны и их личных конфликтов как между собой, так и внутриличностных. Младший Лешку тянет на себя и медленно берет его лицо в свои ладони, нетерпеливо впиваясь губами в почти-такие-же-идентичные, слегка покусывая их поначалу, а потом и целуя. Нежно так, трепетно, вкладывая все свои недосказанные «люблю» во время их ссоры-перерыва, показывая, как сильно он любит и доказывая, насколько Лёша и всё, что между ними было, так чертовски важно. - Тош... - шепчет Лёша в его губы, прикрывая глаза... и просто растворяясь во всех этих чувствах, в этих ощущениях, в этой близости - такой пьянящей и такой...долгожданной, когда наконец то можно не сдерживать себя, не ковыряться в глубинах подсознания и напоминать себе что пора засунуть чувства куда подальше и просто помочь. Когда он думал там, в Австрии, что у него получается просто отключиться и думать обо всем этом потом, он глубоко заблуждался - это так ярко чувствуется сейчас, когда можно уже действительно не думать ни о чем сдерживающем. Это ощущение близости сейчас настолько всепоглощающее, что голова начинает кружиться, и Лёша захлебывается воздухом, даже разрывая на пару секунд поцелуй, чтобы продышаться. - Братик, я... я сейчас... спать не смогу... — Я просто очень сильно люблю тебя и скучаю. Скучал… — Антон в ответ шепчет сбивчиво, поглаживая своего брата по впалой щеке. Старший опять зажимается будто бы, что напрягает и заставляет плохие мысли снова пускать корни внутри, но парень головой трясёт практически сразу же, отгоняя весь деструктив, и прижимает Лешку к себе, поглаживая по плечам и оглядывая того обеспокоено. — Что? Что случилось, Леш? Открыть окно? Я могу, сейчас, дай минутку, только поднимусь... — младший уже подрывается с постели, чтобы наконец пройтись и ноги размять, а ещё брату лучше сделать, как тот его за руку хватает и оставляет подле себя. Тоша вздыхает и снова заботливо укладывает сначала своего близнеца, а потом устраивается сам, расслабляющими касаниями тёплых ладоней массируя тому грудную клетку. — Тебе дурно? Что-то случилось? Вызвать врача?       А Лёша за его спиной только нервно смеется, когда тот подскакивает из его объятий раньше, чем он успевает договорить, и старший пытается ухватить его за ускользающую руку, но пальцы соскальзывают, и ему не остается ничего, кроме как скрестить руки на груди и с нежностью усмехнуться, в наблюдении за торопливой заботой брата. И только когда тот наконец успокаивается и укладывается обратно, Лёшка поднимается на одном локте, чтобы оказаться сверху, заглянуть в глаза близнеца сверху вниз и накрыть ладонью уже его грудную клетку. - Дурак ты, Антош... Ну какие врачи.. Просто... Ты так близко, мы так давно не...не виделись толком, сезон я не считаю, и только сейчас...только сейчас стало наконец то можно себя отпустить, и... — Такой ты…— младший мычит что-то бессвязное после, поглаживая Лешку по шее и плечам, а потом тянется за очередным поцелуем, чтобы ответить им на все реплики, которые были услышаны от брата ранее. Руки сами скользят вниз по рёбрам, пересчитывая те под тонкой тканью футболки, и ныряют под вещь, медленно избавляя старшего от неё. Тоша достаточно ловко снимает со своего брата ненужный клочок ткани и носом уже утыкается в ямочку меж ключиц, вдыхая до боли знакомый аромат. Беспорядочные поцелуи ложатся поверх напряжённо натянутой поджарой кожи и требует явно большего, чем могут сделать, но Антон не расстраивается, а просто нагоняет упущенное.       Лёша с невероятным облегчением поднимает руки, позволяя себя раздеть и заодно понимая что его наконец-то поняли правильно - и тут же снова наваливается сверху - но только на верхнюю половину туловища, чтобы ни в коем случае даже краем не задеть живот, который воспринимается не иначе как какая то невероятно хрупкая святыня, которую можно только нежно гладить и целовать. Зато всего остального брата можно целовать, кусать, оставлять засосы на нежной коже, даже не думая о том что они в больнице и такое нарушение режима станет заметно при первом же утреннем осмотре, но... пусть весь мир подождёт. Пока он практически заново изучает, заново пытается прочувствовать близость с братом, которой все мало, мало и когда он стягивает через голову наконец эту дурацкую рубашку, оставляя младшего в одном нижнем белье.       Младший обнимает-трогает-целует братские плечи, изучает шею легкими касаниями губ и всё-таки позволяет себе задержаться губами подольше в районе Лешкиного кадыка, окрашивая небольшой участок кожи в ярко-алый оттенок с примесью фиолетового. Антон наконец-то хочет и наконец-то может себе это позволить, прижимая старшего брата к себе. Парень добирается до заветных почти-идентичных-губ своего близнеца, буквально впиваясь в них своими. Тоша кусает-терзает и дразнится, заключая лицо напротив в свои ладони и заставляя смотреть в глаза. — Я так сильно люблю тебя. Ты не представляешь даже, какое счастье говорить эти слова и знать, что в ответ получишь то же. Так тебя сильно... - А помнишь... - с нежной, счастливой улыбкой шепчет Лёша прямо в губы брата, избавляя его от последнего элемента одежды, чтобы наконец почувствовать его..полностью, от макушки до пят, каждую клеточку кожи. - Помнишь как я от тебя шарахался? Как бухал как черт каждый вечер, даже тогда ты меня с этими...снотворными нашел... Я так нереально тебя хотел... с тобой хотел... и так боялся тебе даже намекнуть, я думал ты мне больше никогда в жизни в глаза не посмотришь и даже играть со мной в одном клубе больше не захочешь, а оно... вот оно как вышло все... - старший тянется ниже, зарывается носом в ямку возле ключиц, скользит губами по плечам и уже едва сдерживает желание наконец поставить ее..настоящую. — Ты все плохое сейчас вспомнить решил? - Тоша устраивает брата между своих разведенных коленей, даже смущаясь слегка от собственной открытости перед кем-то за столь долгий период старательного скрытия себя, своего ребенка и в принципе тела, потому что оно буквально представляло опасность для парня каждый раз, когда тот выходил на улицу. Сейчас же футболист осознает, что бояться нечего и нечего стесняться, а потому он улыбается счастливее, снова притягивая старшего к себе ближе, когда Лешка наконец собирается с мыслями и пока тратит последние силы на сдерживание себя от того, чтобы просто не поставить метку. — Чего ждешь-то теперь? момент оттягиваешь? уже незачем, уже твое, давай, Леш.       А Лёшка бессовестно краснеет, потому что сделать кажется намного проще чем говорить об этом. Это простое действие оказывается таким интимным, и одновременно таким серьезным... - Эй, я как будто подпись в загсе ставлю... - старший легонько пинает распластавшегося под ним мелкого под ребро... и, набрав в легкие воздуха, резко ныряет вниз, до боли, до крови вцепляясь зубами в нежную кожу прямо в надключичной ямке - не самое популярное место для метки в виду его заметности - не все пары любят такую откровенную демонстрацию взаимоотношений, но близнец так долго держал это в себе, так долго боролся, что сейчас хочет чтобы это видел, чтобы об этом знал весь мир. И тихо рычит, чувствуя как внутри переполняет то самое чувство, о котором он так мечтал, которое сейчас разорвется мириадами искр из глаз от буквально физически ощутимой связи, которая выстраивается, расцветает между ними вместе с кровоточащей кожей под губами.       Антон что-то бурчит в сильное плечо теперь уже своего альфы о том, что и в загсе подпись брат тоже оставит, и голову запрокидывает наконец, расслабленно восседая на подушках. Леша старательно выцеловывает самое видное место, чтобы всем показать и показать принадлежность младшего, а Тошка только и рад, потому что прятаться теперь уж точно не придется. Младший своему близнецу-отцу-ребенка-альфе пальцы в волосы запускает и любовно перебирает спутанные пряди, на что тот только ластиться начинает сильнее, прямо как котенок. - Тебя бы расчесать хоть немного... — шепчет он на ухо Лешке, целуя заботливо в висок.       А Лёшка шепчет в ответ что обязательно поставит - хотя слабо представляет как это возможно, с учетом близости их родства. Но он очень хочет быть и юридически полноценным партнером - и записанным как отец, и...как муж. Пусть пока это ещё немного режет слух и мысли, но да, он хочет, он готов жениться на собственном брате. С этим нужно будет что-то думать. А пока он сам ластится, зализывает ранку, поглаживает бока, низ живота, бёдра, все никак не решаясь, но явно очень желая большего. - Антош... а тебе сейчас.. ну... можно? - взгляд у него такой же щенячий, нежный, неуверенный, наивный, совсем не как у альфы - но это лишь от искренности его трепета перед положением близнеца.       Все возможно, главное только денег заплатить. Либо слетать после рождения дочки куда-нибудь в Нью-Йорк и зарегистрироваться там, думает младший, лишь коротко кивая на последний вопрос своего брата. Лешка такой смешной и такой открытый сейчас, такой трепетный, добрый, ласковый и слишком нежный, что аж в зобу дыхание сперло, а губы сами в улыбке растягиваются непроизвольно. Антон сам ловит родные губы старшего и утягивает в поцелуй прямо перед тем, как ответить прямо в губы брата тихое «можно». — Можно, родной, конечно можно… - Ну вдруг, у тебя же сегодня... ну... проблемы были...- Лёша улыбается и выдыхает с облегчением, перебираясь ещё ближе, но нависая над братом на вытянутых руках - чтобы не ложиться на живот своим весом, и спускаясь поцелуями по всему телу - от губ, к шее, к груди, зацеловывая, кажется, каждую клеточку, а там где не успевает - заглаживает ладонями, чтобы точно не пропустить ни миллиметра. Больничная кровать, кажется, не самое удобное место - но сейчас так плевать...когда можно наконец без единого самоупрека раздвинуть молочно белые бёдра, потереться щекой о бархатистую кожу, оставить ещё ненароком пару отметин - вот здесь, внутри, ровно посередине, и вдохнуть этот запах снова. Тот самый, сладкий, как пончики, но уже более... мягкий, и какой-то серьезный, что ли. Не такой приторный, но ещё более домашний и уютный. — Проблемы были у ребят на поле, а не у меня. Все хорошо, родной, — младший поглаживает впалую щеку своего брата и чешет тому где-то за ухом, умещаясь на подушках поудобнее, чтобы колени раздвинуть шире и Лешу подпустить к себе ещё ближе, чтобы тот восполнял в жизнь все свои долгоиграющие желания, что лежали в долгом ящике все это время. Тоша стонет едва слышно и губу до боли закусывает, что ненароком не привлечь внимание дежурного врача. - Это точно точно ей не повредит? - шепчет Лёша откуда-то снизу, ещё раз подтверждая убеждение в том, что кажется из него выйдет тот самый отец-наседка, который будет бегать вокруг малышки каждое мгновение, чтобы та даже не упала случайно ненароком. И только когда слышит ну очень уверенное подтверждение, возвращается обратно и буквально зарывается носом в пах брата, покрывая поцелуями низ живота, внутреннюю сторону бёдер, и наконец самое интимное - почти полностью вставший член, даже успевая потереться о него гладко выбритой щекой, как котёнок. — Повредит, будь я на последних месяцах, а сейчас ничего не случится, правда, —Тоша уверяет старшего сбито, продолжая изучающе подушечками пальцев оглаживать скулы, виски, подбородок и шею, обводя ими яркое пятнышко засоса возле кадыка. Дыхание уже сбивается к чертям, а хваткие пальцы цепляются за плечо уже сильнее, сжимая до побелевших костяшек выступающую косточку. Лешка все потаенные желания, скрытые за семью печатями, вытаскивает клещами постепенно из младшего, а тот только и рад, слепо ведясь на все касания-реплики и остальные действия. Он так сильно любит брата, что готов просто на все ради него, а Алексей не требует ничего, вместо того все делая самостоятельно, на что парень плавиться готов.       И в этом вся суть - что он так сильно хочет сделать все возможное, чтобы Антону было хорошо. Чтобы ему было настолько хорошо, что он сам кайфанет от этого не меньше. Потому что они связаны. Меткой, кровью, чем угодно, но каждый тихий стон младшего прошибает Лешу как разряд электричества, поэтому когда он уже полностью, полноценно накрывает член губами, он, кажется, сам не замечает, как стонет с ним в унисон, а в его паху взрывается волна возбуждения, заставляющая его собственный в одно мгновение упереться практически в пупок.       У младшего колени сводит от нарастающего возбуждения, но он старается изо всех сил не выдавать их общего на этот раз с Лешей состояния своими стонами. Парень губы кусает только безучастно, маскируя за этим желание практически во все горло закричать-зарычать и брата попросить о большем, чтобы вся эта чёртова клиника знала, что долгожданное воссоединение между двумя любящими сердцами произошло. Чтобы никто даже и не подумал заглядываться ни на одного, ни на второго из братьев. — Лешка... — Антон хрипит бессвязно какие-то речи, реплики, слова, просит о чем-то старшего, только вперёд толкаясь тому навстречу.       И Лёшка позволяет все что тот захочет - сжимает губы, втягивает в себя воздух,обводит языком, сам склоняется ниже, берет почти до конца... и просто расслабляется, когда тот начинает толкаться навстречу, позволяя ему делать все, что заблагорассудится. Это не какой-то великий опыт - Антон первый и единственный с кем старший идет на..подобные ласки, но он настолько любит, настолько хочет сделать невыносимо приятно, настолько...просто хочет, что оно выходит само, по наитию. А рука сама скользит вниз, обхватывая самого себя,потому что держаться вообще не прикасаясь уже просто невыносимо, иначе он уделает все больничные простыни своей смазкой.        Парень тянет свою руку к почти-идентичной-но-немного-другой макушке, которая кажется менее кудрявой, и пятерню запускает в спутанные отросшие на затылке пряди Лешки, не направляя совсем, а только поглаживает благодарно, чуть оттягивая и перебирая волоски пальцами. Младший позволяет брату делать все, что он хочет, как он хочет и сколько он желает, холодными пальцами ног аккуратно обводя щиколотки, икры, натянутые почти до предела, и напряженные бёдра, потому что руками он дотянуться не в силах совсем да и не хочется, потому что пальцы заняты более интересным делом - оглаживанием и изучением вытянутой шеи, кадыка и лица со впалыми щеками, что доставляли немыслимое удовольствие.        Лёша ластится, урчит в ответ, как котёнок, даже не думая о том что это тоже добавляет своих ощущений в тот процесс, которым он настолько преданно увлечён. Подставляет шею, макушку - его вообще на протяжении всей жизни пробирало до мурашек, когда Антон задумывался - даже в процессе банального совместного чтения книжек - и начинал перебирать пальцами его волосы, запускать их в более тёмные чем у него самого кудряшки. А сейчас это ощущается ещё в разы острее, потому что все тело будто наэлектризовано. Пальцы же старшего наконец отпускают собственную плоть - им пора заняться более важным делом, с учетом что у мелкого сейчас нет течки, и не было никого в этом плане уже несколько месяцев - с их же последнего раза.       Младший хрипит что-то о поцелуе, просит, практически умоляет, навстречу выгибается и дрожит только сильнее, уже практически не сдерживая своё нарастающее с каждой секундой желание за стонами почти в полный голос. Тошка в подушку лицо поворачивает и носом утыкается в мягкую ткань, взмолившись о большем. Безусловно, футболист чувствует Лешу сейчас, но он хочет большего, потому что сейчас брат просто раскрывает в нем те самые потаенные участки, которые были доселе недоступны никому, кроме старшего.       И Лёша готов дать, больше, намного больше, все что вообще может дать, но только не так резко - только с максимальной заботой и нежностью, добавляя по одному тщательно смоченному слюной пальцу, в отсутствие естественной омежьей смазки, не отрываясь от отвлекающих от возможно не самых приятных по началу действий ласк ртом, успевая даже нежно, успокаивающе поглаживать широко разведённые бёдра свободной рукой. - Сейчас, Тош... немного, подожди... ещё немного...       Он просто искренне боится навредить - не то что порвать, или как то повредить малышке, а просто даже причинить минимальную боль находящемуся в столь деликатном положении брату, чувствуя что кажется сходит с ума - настолько эти чувства переходят в какое-то нездоровое боготворение.       Младший берет брата за грудки и тянет с большим усилием на себя, в буквальном смысле отрывая от такого... деликатного занятия, просто потому что хочет, потому что желает так сильно видеть, чувствовать, ощущать и запоминать эти эмоциональные мгновения вместе. Антон льнет губами к чужим, жадно сцеловывая с них свой собственный вкус, и млеет ещё сильнее. Осознание такого личного факта бьет по вискам и футболист задыхается моментально, не отпуская брата от себя. Антон изучает руками-губами-ногами такие родные изгибы и выступы косточек, оставляет мимолетные и благодарные поцелуи на плечах, шее и ключицах, отказываясь отпускать старшего куда-либо от себя. — Лешка... Леш, не могу терпеть больше... — - Антош...- голос срывается, Лёша очень тяжело и рвано дышит, чувствуя как его собственный член упирается брату куда-то в бедро и бессовестно перемазывает его смазкой, будто он сам течёт не сильно меньше чем тот на сборах. Сдерживаться просто невыносимо трудно, но он просто не может себе позволить причинить боль, и вообще он даже не знает как правильно... подойти - сверху ложиться страшно, чтобы не прижать своим весом живот, брать сзади, перевернув брата на живот не хочется - он хочет видеть его глаза, его лицо, целовать пока губы не распухнут и не заболят. И эта потерянность читается во взгляде, когда он срывается и нервно скулит, отчаянно и потерянно глядя в глаза младшего.       Младший успокаивающе гладит Лешку по волосам и улыбается тепло, мелкими беспорядочными поцелуями покрывая все его лицо и будто бы заверяя брата в том, что все в порядке. Антон приподнимается на локтях аккуратно и слишком медленно, чтобы потом прижаться всем телом к почти-такому-же-но-немного-другому и уложить на лопатки, усаживаясь сверху. Все получается совсем неуклюже и так медленно, будто бы братья какие-то слишком юные для всего этого и только познают такое совместное времяпровождение.       Сделать получается слишком медленно в силу своего положения, но Тоша старается и старания эти не прошли зря. Он склоняется над лицом старшего, взяв его лицо в свои ладони, и шепчет в самые губы: — Я люблю тебя…       Об этом варианте Лёша честно забыл, и теперь во все округлённые глаза откровенно пялился на устраивающегося на нем сверху брата, чувствуя как даже его собственные губы дрожат от того волнения, с которым он.. подходит к процессу. Как будто девственник и пытается не облажаться в свой самый первый раз. А потом Антон шепчет в его губы три волшебных слова... и он буквально рвётся навстречу, потому что волна эмоций наконец перехлёстывает через край. - И я люблю тебя, Тош...- руки нервно шарят по бёдрам, не зная, потянуть на себя или лишний раз не трогать.- Так сильно люблю... больше жизни, Тош...- и губы буквально врезаются в чужие, язык сплетается с языком брата, и стон звучит уже где то посередине, между ними, так что даже не до конца ясно, чей он.       Младший прикрывает обоих слегка тканью легкого одеяла, начиная двигаться предательски медленно, но не потому что он хочет только оттянуть длительность процесса, а только потому что иначе пока не получается. Тошка хочет быстрее, глубже, больше, но в силу своего положения он может пока только... только так, вспоминая о своих свободных руках и губах, которыми парень заменяет хотя бы часть того, что не может дать. Антон мысленно обещает себе наверстать упущенное, когда малышка родится, а сейчас же он просто губами ловит Лешкины губы, не то трепетно целуя, не то затыкая обоих поцелуем, чтобы уж совсем все крыло клиники не слышало, чем здесь занимаются... занимаются мужья.       Но по-моему несколько ближайших палат точно догадаются, что местный пациент сегодня ночует не один, потому что сдерживать себя полностью у старшего Миранчука не выходит от слова совсем. Может быть потом, когда секс станет привычным занятием, это станет проще, но когда он не прикасался к такому любимому, такому желанному брату столько месяцев, его просто разрывает на такие чувства, эмоции и ощущения, что с губ один за одним срываются такие протяжные и надрывные стоны, будто он находится...по обратную сторону процесса. Ладони наконец устраиваются на бедрах младшего, помогая, приподнимая и опуская все быстрее и быстрее, выстраивая плавный, но равномерный ритм, а мозг пытается улететь куда-то в астрал, потому что сейчас настолько узко, горячо, тесно, как не было ни разу за все их сборы, и это..выше любых слов.       Толика трезвого рассудка подсказывает младшему хотя бы улыбчиво указательный палец к губам приставить, чтобы сымитировать жест «тшшш», что тот впоследствии и делает, следом накрывая губами братские. Лешка сам бёдрами толкается навстречу и подмахивает, лапками своими цепкими держит и направляет так, как нужно, а Антон послушно следует за своим Альфой, только помогая по возможности. Толчки становятся сильнее, быстрее и глубже, но это уже не кажется просто животным сексом, как и все остальные разы братьев. Сейчас просто все кажется куда более интимным, трепетным и важным, чем было. Может, потому что наконец оба парня признались друг другу и в первую очередь самим себе, а может и потому, что нещадно жаждали общества друг друга все эти месяцы. Антон стонет глухо в губы старшего, в спине прогибается до хруста позвонков, чтобы навстречу прильнуть к горячему телу своим, и хрипит едва слышно о том, что не сможет более. - Блять, ты такой красивый....- Лёша смотрит на брата снизу вверх настолько завороженно, насколько верующие не смотрят на своё божество. Внизу живота уже все не просто в узел скручивается, а буквально сводит, и ему невыносимо хочется наконец кончить, прямо так, прямо в брата, так как несколько месяц назад, благодаря чему он сейчас и носит под сердцем его собственную дочь. И от этих мыслей его накрывает с головой - он обвивает руками шею, прижимает к себе, впивается в губы и с протяжным криком и едва ли не сыпящимися из глаз звёздочками наконец изливается, по инерции продолжая доталкиваться в пульсирующее и сжимающее синхронно с ним тело.       Сил на реплику брата ответить нет - Тоша заканчивает почти синхронно с ним, запаздывая буквально на пару секунд. тяжело дыша, парень опускается рядом со старшим и невесомо целует Лешку куда-то в плечо, притираясь носом. Ладонь сама тянется к почти-идентичному-лицу близнеца и обводит любовно точеные черты, запоминая его таким: спокойным, умиротворенным, уставшим и счастливым. А главное - любимым не менее сильно. Любимым даже больше.       Антону требуется куда больше времени для того, чтобы прийти в себя и наконец ответить что-то дельное, что-то более логически связное и значимое, но голос предательски сел не в самый нужный момент, а потому младший только смеётся тихо, тянется к Лешиному виску, чтобы оставить незавершенный поцелуй на выбритых волосках и обнять крепче, нарывая одеялом. — Теперь-то спать ты сможешь? - Но только с тобой...- выдыхает с мягкой расслабленной улыбкой Лёша, сгребая младшего в объятия и прижимая к себе под крыло, едва успевая вовремя цапнуть дальний краешек одеяла и стереть потеки спермы хотя бы с собственного живота, не особо желая вникать в то, что будет происходить в районе их задниц к утру. - Нас очень сильно будет ругать твой доктор?- уже сонно шепчет старший на ухо близнецу, зарываясь носом в его волосы и улавливая себя на мысли, что кажется он теперь больше никогда не сможет заснуть... не вот так. Без брата под крылом, без его нежного, мягкого, совсем семейного запаха и тихого сопения под боком. — Посмотрим завтра, потому что... честно сказать, я не знаю, — отшучивается младший и рукой даже успевает отмахнуться, придвигаясь ближе, чтобы обнять в ответ крепко. Лешка такой... такой домашний и этот дом сам создаёт вокруг себя собой же, заставляя Антона млеть буквально ото всего, что делает старший. Интересно, Милена тоже будет в отца? Или в папу? Мысли и рассуждения о дочке как-то ещё больше расслабляют и Морфей постепенно вступает в свои законные права, заставляя Тошку засопеть впервые спокойно и так быстро за эти месяцы на плече брата. Лёша что-то ещё пытается спросить, рассказать и поинтересоваться, а парень в его объятиях уже давно не слышит - заснул. Заснул крепким и спокойным сном.       А Лёша ещё долго шепчет - как с ним хорошо, как он теперь всегда будет рядом, ни за что не оставит ни его, ни Миланку, и они всегда, каждый день будут вместе - пока вдвоём, а очень скоро и втроём. Даже успевает мечтательно рассказать что-то о том, как будет классно летать всем вместе втроём к Денису в Испанию, и как Милана наверняка будет звать бразильца дядей Марио или просто Супермарио и просить покатать ее на плечах. А потом слышит тииихий тихий, уютный всхрап и заливается почти беззвучным смехом, укрывая так быстро и так крепко заснувшего брата, подтыкая ему одеяло совсем как он любит и наконец позволяя себе заснуть следом - едва ли не впервые за все это время настолько легко и... просто счастливо.