Что вампиры едят по ночам?

***

Юнги предпочитает свечи в доме вместо электричества — это возвращает во времена старой доброй готики и шарма ночных размышлений при свечах с бокалом вина. Вкуса вина он не чувствует и опьянения тоже, но не отдать дань ностальгии не может. Так что, сейчас их вечер освещают несколько свечей в канделябрах на стене, и комната наполнена мягким золотистым светом. Чимин с ним не разговаривает. Дуется и лежит, свернувшись в комок, и иногда плачет, но Юнги его ни на секунду не оставляет из виду. Боится, что он совершит какую-нибудь глупость. — Почему ты потерял сознание, когда посмотрел на свою руку? Чимин вздрагивает от вопроса, но продолжает хранить молчание, упрямо и сердито. Юнги это не раздражает ни капли, он отпивает немного вина, имея удовольствие наслаждаться лишь его запахом, и повторяет: — Почему ты молчишь? Скажи, что тебя так напугало? Молчание. Пытается давить на него игнорированием? Как глупо. — Ну же, скажи? Чимин только ерзает и пыхтит. Юнги чувствует волну теплоты в груди, когда на ум приходит ассоциация его с ёжиком. Глупый пыхтящий обиженный ёжик, которому просто не дали умереть. — А Чимин — это твоё настоящее имя? Тебя правда так зовут? Моё вот настоящее, Мин Юнги. А твоё? Знаешь, твоё имя, даже если и ненастоящее, звучит как облако. Или как капля воды. Очень похоже. Чувство тепла усиливается, и Юнги почти уверен, что вот-вот улыбнется. Почти что, но всё-таки этого недостаточно. — Я, кажется, в тебя влюблён… И это действует, ох… Это похоже на разрыв сердца, только сильнее: Чимин, во всём своем великолепии неудавшегося самоубийцы, худой, но румяный и с горящими гневом глазами, вскакивает и скидывает с себя одеяло. От него веет злостью, может, даже ненавистью, но он прекрасен в своей страсти, в своём порыве убить его взглядом и гневным: — Что, прости?! Юнги сжимает губы и прыскает со смеху. Какой же он милый комок злости… — Влюблён. — Ты что, пьяный? — Отнюдь. Я могу опьянеть только от крови пьяного человека, а так, — он вертит ножкой бокала, — никакого эффекта. Это просто старая привычка. Для души. — Да плевать мне на твои привычки и на твою душу, кровосос долбанный, ты… Ты!.. — и он задыхается от своего гнева, хмурится и всхлипывает так надрывно, а у Юнги вдруг болит сердце за него. И он всё ещё пытается его успокоить. И, может это глупая попытка всё исправить, но… — А ты бы обрадовался, если бы я прямо сейчас убил тебя? — с грустной ухмылкой спрашивает он. — Раз ты так этого хочешь. Юнги невсерьез, это просто игра, просто чтобы развеселить, и это не стоит почти никаких усилий. Он стремительно подлетает к кровати, нависает над Чимином и загоняет в клетку из своих рук, упираясь в изголовье по сторонам от его головы. А Чимин смотрит на него большими испуганными глазами и сглатывает. Взгляд цепляется за дернувшийся кадык под повязками на шее. Юнги сглатывает тоже, выпустив клыки. — Хочешь второй шанс? Хочешь умереть от моих клыков? — Зачем... тебе это? — заикается Чимин. — Ты же меня спас, зачем тогда?.. — Ах… — вздыхает Юнги и отклоняется, садясь на коленки и грустно вздыхая. — Я тоже когда-то был человеком, хоть и плохо это помню. Но помню как было тяжело. Жить, выживать, умирать на улице от очередной вспышки чумы... И я помню, каково это было пару сотен лет назад, когда я умирал от тоски и хотел уйти из мира, будучи уже в новой ипостаси. Тогда я испробовал всё, чтобы убить себя без боли, но это невозможно для нас. И я нашел другой путь. Знаешь, какой? — Какой же? — шепча, спрашивает Чимин. И Юнги слишком рад этому зажегшемуся огоньку интереса в его глазах. — Правда хочешь это знать? Что ж, я расскажу.   Он кивает, но в следующую секунду снова нависает над Чимином, осознавая, что наконец улыбается, игриво и, очевидно, чересчур эмоционально для своего обычного состояния. Возможно, он прямо сейчас похож на безумца, но поздно заботиться об этом. — Я дам тебе выбор: хочешь — умри сейчас. А хочешь — живи дальше, и я попробую изменить твоё мировоззрение. Я постараюсь убедить тебя, что жизнь стоит того, чтобы её прожить. А ты попробуешь переубедить меня, что в этом нет смысла. Потом ты примешь решение. Тогда и я уйду с тобой, если ты решишься на смерть. Идёт? Его сердце… Ох, Боже милостивый, оно бьется так сильно и громко! — А если я соглашусь... — Чимин сглатывает, — если выберу первый вариант, ты сделаешь это сейчас? — Да. — Прямо сейчас, здесь? Ты дашь мне достаточно яда, чтобы не было больно, и выпьешь мою кровь? Ты правда сделаешь это? — Да. — Юнги со всей серьёзностью кивает. — Решение только за тобой. — А если… — Чимин хмурится на секунду. — Если я попрошу ещё кое-что перед смертью? Если я хочу ещё кое-что, ты дашь мне это? — Всё, что смогу, — смиренно отвечает вампир. — Каждый имеет право на последнее желание. И как бы сильно Юнги ни хотел, он сделает это. Он не убьет его больно и мучительно, он даст ему столько яда, чтобы он потерял сознание, и он выпьет почти всю его кровь, оставив немного, чтобы его тело само попыталось побороться за жизнь. И тогда он умрёт сам, не от насилия. Просто затихнет и уснёт, и больше не проснётся. Никогда. Юнги сдерживает слёзы, чтобы не пугать Чимина, хоть и чувствует их — подступающие всё сильнее от мыслей о его смерти. — Уверен, ты сможешь дать мне это, — отчего-то печально улыбается ему Чимин. — Ну? И что же это? — Я хочу узнать… Каково это — быть любимым. Физически. Его щёки стыдливо алеют, так сильно и стремительно, но он всё ещё выглядит настороженным и грустным. И как столько чувств могут умещаться в нём, на его лице? Юнги не понимает, и это сбивает с толку. Привычно быть хищником, а вот жертвой как-то не приходилось… А сейчас он чувствует себя именно жертвой — обстоятельств, ответственности, эмоций. Влюблённости. — Это единственное, чего я хочу, — сиплым шёпотом объясняется Чимин. — Жить, как сейчас, я больше не могу, и терять мне нечего. Я хочу уйти. Но перед этим я хочу узнать, каково это — когда кто-то целует. По-настоящему, как… как в фильмах, знаешь? И касаются. Я не говорю о любви, но может… Может с тобой это будет даже и лучше, если ты уже влюблён в меня? — И ты не боишься разбить мне сердце? — Юнги даже не старается скрыть печаль в голосе, глядя на него исподлобья, укол обиды было трудно игнорировать. — А у вампиров оно разве есть? Ты можешь этого и не делать... Но ты сам предложил, и сказал, что сделаешь всё, что сможешь. А если не можешь... — Чимин пожимает плечами, как будто ему безразлично, и тупит взгляд, бормоча тихо: — Сделай это, когда я буду... То есть, если, я хотел сказать... Если я смогу кончить, то сделай это сразу... Юнги фыркает, потому что Чимин слишком мил и слишком смущён для того, чтобы говорить о сексе и просить что-то настолько интимное, и всё же он делает это! — Не смейся! Слышишь, ты! — Ты просто очень-очень милый, Чимин, — вздыхает Юнги и чуть наклоняется, почти касаясь его носа. — Ну, что же дальше? Какие ещё будут пожелания? Чимину определённо очень трудно говорить о своих желаниях, глядя вампиру прямо в глаза. Неотрывно. Напряжение возрастает за секунды, но Чимин старается, правда старается сохранять эту свою маску равнодушия. Но Юнги ощущает его слишком чётко, чтобы сомневаться в том, что Чимин на самом деле не хочет умирать. Чимин хочет жить, хочет! Просто пока не знает, как... — Я хочу, чтобы ты дал мне яд, когда я буду кончать. Юнги сдерживает смех, но всё же пытается серьёзно продолжать разговор: — Что ещё? — Хочу, чтобы ты поцеловал меня, как это делают настоящие любовники. — Мм, ещё? — Хочу, чтобы не было больно? — со всей искренностью просит он. — И чтобы ты сдержал слово... Юнги заранее знает, что не сдержит, но всё равно кивает. — Что-нибудь ещё? Чимин отрицательно машет головой и сползает, ложась на постель. Его волосы, почти чёрные в тусклом свете, разметались по подушке как лучики, глаза влажно поблёскивают, губы сухие и полные и жаждущие. Юнги правда влюблён… Ослеплён, подавлен этим чувством, и самую малость опасается, что... Что это навсегда. — Там, — Юнги запинается. — Там в клубе… те вампиры… Чимин сжимает челюсть и кулаки, когда отвечает: — Они вырубили меня почти сразу. Я ничего не чувствовал. Я даже не знаю, сколько раз и кто из них трахнул меня. — Но яда в твоём теле почти не было! — Да, так бывает, знаешь ли — люди отключаются, когда их прикладывают затылком о стену. Чимин смотрит на него слишком спокойно для человека, пережившего столько за один день. Это тревожит. — И почему же именно секс тебя так заинтересовал, м? — Я всегда был один. — Чимин снова пытается выглядеть безразлично, хотя скрыть волнение у него получается не так уж хорошо. — У меня нет никого, кто бы любил меня и ждал, с кем бы я мог быть вместе и выживать в этом мире. А в одиночку трудно, и я устал. Не хочу больше, пусть всё просто закончится. Но перед этим… Мне всегда… всегда было интересно, каково это — чувствовать себя с кем-то близко. Почему все так ценят это, почему так цепляются за свою якобы любовь? — Потому что так чувствуют. Так они ощущают себя целыми. — Но их чувства без секса превратятся в ничто, разве нет? Вот я и решил… Я решил, что это то, ради чего люди всё это делают. И хочу узнать, стоит ли оно того. — Знаешь, близость — это может быть не то, что тебе будет приятно... — Тогда это будет последнее неприятное ощущение в моей жизни, — легко отвечает Чимин полушёпотом. Юнги почти касается его лба своим, и он мог бы замереть так навечно, чтобы только смотреть в эти глаза, разглядывать красивый нос, губы, родинки. Вдыхать знакомый запах, слышать сердце, ощущать кончиками пальцев его кожу. — Ты просто хочешь быть любимым? И, не получив этого, ты считаешь, что жизнь кончена? Это было бы такой глупой причиной для самоубийства. Возможно, самой глупой за всю историю самоубийств. — Нет, конечно же, — отрицает Чимин и фыркает. — Есть вещи, которые привели меня к этому. Не хочу говорить. Это личное. — А секс не личное? — улыбается вампир. Его клыки давно спрятаны, и он чувствует каждую напрягшуюся мышцу на своем лице, и знает, что выглядит, возможно, лучше, чем в любой день за последние сотни лет. — Секс не личное? — Секс — это для двоих. Поэтому не личное. Юнги задумчиво кивает. — Хорошо. Что ж, ты… принял решение? Чимин кивает, но волнение исходит импульсами от его тела. — Да. Я не хочу больше… то есть, я хочу сейчас. Мне не нужно больше времени. Юнги приближается к нему так близко, что дышит его дыханием и почти касается его ресниц своими. Он прикрывает глаза и едва-едва касается своими губами его. Только прикосновение, нежное, почти неощутимое, от которого Чимин начинает дрожать и дышать урывками. — Уговаривать бесполезно? — Абсолютно… — выдыхает он. Оставаясь на весу, Юнги прижимается к нему чуть сильнее. Теперь он чувствует упругость его губ, мягкую тонкую кожу, такую тёплую и полную сладкой крови. Его губы покраснели, а язычок юрко увлажнил их, и Юнги просто повторяет это, слегка лизнув их, как будто пробуя на вкус что-то незнакомое. — Я буду нежным с тобой, не бойся… — шепчет Юнги. И он нападает. Представляет, что Чимин — жертва, только цель у него не забрать жизнь, а дать иссушенному, жаждущему цветку, которому ещё столько нужно познать, почувствовать. Юнги хочет подарить и поделиться тем чувством, что он так долго копил внутри себя. Оно ищет выхода, через грудь, через губы, касания и слова, которые он нашёптывает ему, скользя руками по его худому телу, неосознанно считая ребра и ужасаясь впалому животу и выпирающим костям. Чимин слишком нежен для этого мира, такой хрупкий кусочек жизни, тонкий, легко ломающийся, и в своем порыве подарить любовь и наполнить его ею, главное не забывать об этом. Чтобы не сломать и не ранить его маленькую трепещущую жизнь своими ужасными когтистыми руками. Юнги считает себя ужасным монстром, но это не значит, что он не способен дарить что-то ещё, кроме боли и страха. Чимин просит больше, жаждет больше прикосновений, которые ему тут же даёт Юнги, и в ответ так отзывчиво и сладко стонет и плачет. Юнги хочет просто дать ему всё, что он попросит. А он так сильно просит наслаждения и совсем позабыл о том, чем должно закончиться их путешествие в мир телесной услады… Дрожа и хватая губами воздух, Чимин всё-таки вспоминает об этом чертовом уговоре. На его висках дорожки слёз отблескивают золотом свеч, руки дрожат, ноги разъезжаются, а всё тело поет, как натянутая струна. — Сейчас, — просит он порывисто. — Сейчас… пожалуйста… убей… Но вместо смертельной раны, мысленно прося прощения за ложь, Юнги дарит ему ещё один поцелуй, пытаясь показать то, что он может упустить, если решится на гибель. Поцелуй… Чимин просит его ещё. Хватает его за затылок и тянет к себе, плаксиво стонет, прося не отрываться, и вздрагивает, томно шепча: — Не останавливайся. И Юнги знает, что вот его ответ. И, Боже, это правильный ответ. Он принял самое правильное решение.

***

— Хочешь, я почитаю тебе стихи? Юнги знает их достаточно много, чтобы цитировать несколько дней и ночей напролет свои самые любимые. — Ты такой старомодный… — фыркает мальчишка, а Юнги вслед за ним. Чимин такой утомлённый, разнеженный, но обиженный на то, что их уговор порвался так легко. — Ты убьешь меня после этого? — А ты хочешь? — Да. — Нет. Чимин закатывает глаза, но Юнги не согласен идти на поводу у беспомощного, обиженного судьбой человека, которого к тому же любит. И не отпустит. Юнги подминает его под свой бок, и вспоминает, как нашел эти строки в выброшенной кем-то в переулке книге: — Быть или не быть, вот в чем вопрос… — бормочет он, и Чимин весело прыскает со смеху. Юнги злится и рычит. — А ну, цыц! Не то будешь спать один. — Ладно, ладно… Зануда. Быть или не быть, никто это не цитирует уже лет сто! — Это кое-что особенное для меня. Так что, прекрати смеяться. Юнги продолжает почти шёпотом, поражаясь тому, как Чимин всё-таки затихает и прислушивается. — Быть или не быть, вот в чем вопрос… Достойно ль смиряться под ударами судьбы, иль надо оказать сопротивленье и в смертной схватке с целым морем бед покончить с ними? Умереть. Забыться. И знать, что этим обрываешь цепь сердечных мук и тысячи лишений, присущих телу. — Как будто это про меня… — бормочет Чимин, но Юнги не прерывается. — Это ли не цель желанная? Скончаться. Сном забыться. Уснуть… и видеть сны? Вот и ответ. Какие сны в том смертном сне приснятся, когда покров земного чувства снят? Вот в чем разгадка. Вот что удлиняет несчастьям нашим жизнь на столько лет. А то кто снёс бы униженья века? Неправду угнетателей, вельмож заносчивость, отринутое чувство, нескорый суд и более всего — насмешки недостойных над достойным, когда так просто сводит все концы удар кинжала! Кто бы согласился, кряхтя, под ношей жизненной плестись, когда бы неизвестность после смерти, боязнь страны, откуда ни один не возвращался, не склоняла воли мириться лучше со знакомым злом, чем бегством к незнакомому стремиться… Так всех нас в трусов превращает мысль, и вянет, как цветок, решимость наша в бесплодье умственного тупика. Так погибают замыслы с размахом, в начале обещавшие успех, от долгих отлагательств. Но довольно, Офелия, о радость, помяни мои грехи в своих молитвах, нимфа… Чимин тихонько засопел у него под боком. Кое-кто не создан для поэзии, да? Юнги улыбается и замолкает, ласково чмокнув его в макушку. Он не сдвинется с этой постели ни на йоту, пока Чимин не проснётся для нового дня своей жизни.

***