Что вампиры едят по ночам?

***

К таким вещам подготовиться невозможно, сколько бы тебе ни было лет: хоть тридцать, хоть триста, — перемены в жизни, какими бы маленькими они ни были, всегда являются переломными моментами. Юнги чувствует этот перелом, сидя в своём кабинете и улавливая даже через толщу стен, как мягко бьётся сердце спящего в одной из многочисленных гостевых комнат Чимина. Сокджин хорошо поработал, спасая его угасающую жизнь, и теперь мешок ворованной второй положительной с каждой минутой наполняет обескровленное тело жизнью. А Юнги может только сидеть, ждать и осознавать этот переломный момент. Потому что перемены, особенно для вампира, такого старого, как он, — это всегда опасно и сулит неприятности. А он совершенно не готов к переменам, как и не готов потерять своего будущего кормильца (а он надеется, что Чимин всё же согласится им стать). Даже не просто кормильца — любимого кормильца. Или даже любимого человека? Звучит непривычно, ведь любимых людей у него никогда не было, кроме как, быть может, в человеческой жизни, о которой он толком ничего и не помнит. Но он знает, любимый человек — это тот, за кого плачет сердце. И Юнги на секунду прислушивается к своему, каменному, замершему навечно в своем тридцатилетии. И, ох… Оно даже не плачет. Оно воет навзрыд при мысли о хладном трупе, обескровленном и умершем от насилия. Нужно к нему. Нужно срочно убедиться, что он жив, несмотря на то, что его сердцебиение Юнги услышит теперь даже за километр! Это настолько неистовое и яростное чувство, что противиться ему невозможно, и он срывается с кресла, чтобы через несколько секунд уже замереть перед тяжелой темной дверью в его комнату. Звук здесь намного сильнее и почти заставляет сердце Юнги биться с ним в унисон. Он приоткрывает дверь. Здесь спокойно. Пахнет антисептиком и очень сильно — кровью, так что приходится закрыть нос рукой и дышать медленнее, чтобы привыкнуть. Бледный, истощенный, но всё же живой Чимин лежит мирно на большой кровати, заботливо укрытый до самой шеи. Только рука с катетером в ней чуть ниже сгиба локтя не накрыта. Кровь из пакета мерно капает, и этот звук немного раздражает острый слух, вызывает жажду, но она так ничтожна по сравнению с тем, что он видит. Он видит, как Чимин открывает глаза. Юнги тут же замирает. Чимин медленно моргает, как будто это требует от него много сил, обводит взглядом потолок, окружение. Юнги ждёт, когда он заметит его, но… Он снова засыпает. Юнги не готов. Ох, совершенно не готов, но ничего не может поделать и даже сбежать не может, а только садится на край постели и невесомо касается его раскрытой ладони. Она уже не такая холодная, как раньше. Она теплая и чуть розоватая, и такая нежная… Он ведет по запястью пальцами, стараясь не оцарапать своими ногтями, по голубой венке под тонкой кожей, через которую чувствуется пульсация наполненных вен, и не может удержаться, чтобы не обхватить легонько его руку. Так намного лучше ощущается, как жизнь бьет в нём ровными гулкими потоками, по всем венам и артериям, по всему телу до самых кончиков его миниатюрных пальцев. В глазах тут же темнеет от ярости, когда взгляд цепляется за синяки от чужих рук на его предплечьях и плече. Бедный, бедный мальчик, сколько же он натерпелся… И зачем вообще решил вытворить что-то подобное?! Юнги не может дождаться его пробуждения, чтобы спросить, о чем этот глупый ребенок думал! Он неосознанно сжимает пальцы на его запястье, и тогда Чимин вдруг распахивает глаза. — Эй, пусти! — вскрикивает он, и Юнги в испуге тут же отшатывается в середину комнаты, а в воздухе ярко пахнет страхом, исходящим от мальчишки. — Ты кто?! Где… Ты-ы?  Узнал наконец. Юнги сам не понимает, почему боится вместе с ним и почему сердце так скачет в его груди, но он выставляет руки вперед и потихоньку приближается к нему, стараясь не делать резких движений, чтобы не пугать. — Да-а, это я, не бойся, — кивает он осторожно. — Ты, — сужает глаза Чимин, резко обводя комнату взглядом, видимо, выискивая подмогу, — что ты здесь делаешь и… И что я здесь делаю? Что это за место? — Ты у меня дома, успокойся. — Юнги бросает взгляд на катетер в его руке и надеется, что Сокджин достаточно прочно закрепил его. — И не двигай рукой, хорошо? У тебя там… Чимин бросает взгляд вниз, тут же бледнеет и вскрикивает и… И теряет сознание. Юнги вздыхает. Да что ж такое. Он опускает руки и снова медленно приближается к нему, садится рядом и поправляет сползшее одеяло, накрывая так, чтобы закрыть шею с перебинтованными ранами. Теперь у него два вопроса: зачем Чимин был в клубе с двумя вампирами и почему только что потерял сознание от взгляда на свою же руку. Ну, вот. Перемены это всегда проблемы, как он убедился снова.

***

За столетия одиночества тело привыкает к неизменности, как и лицо. Его лицо практически не меняется, какие бы эмоции он ни испытывал, и очень редко на нём можно увидеть изумление или искреннее горе или радость, и даже Юнги признаёт, что выглядит он пугающе, пытаясь улыбнуться. Может, Чимин его боится? Юнги сидит тут уже какое-то время, Чимин до сих пор спит, и теперь он пахнет как два человека — он сам и тот, чья кровь сейчас течет по его венам. Странная смесь, которая немного раздражает ноздри, но не ему жаловаться. Главная проблема — Чимин, кажется, его боится. Зеркало на стене в массивной раме манит его уже полчаса, и он срывается на несколько мгновений, чтобы потренироваться. Он улыбается: тянет уголки губ в стороны, сжимает мышцы щек, поправляет взгляд, заставляя нижние веки сощуриться. Мда, получается как-то фальшиво, и даже ему самому неприятно видеть таким своё лицо. Наверное, так чувствуют себя женщины, использующие ботокс, такой модный в их мире последние несколько десятилетий. Он не чувствует своего лица, не может управлять им так, чтобы выглядеть искренне. Самое искреннее выражение на его лице — это безразличие. И как это исправить?! Юнги тренируется ещё пару минут, но понимает, что за один вечер это будет трудно. У него просто нет повода, чтобы выдать искреннюю улыбку или засмеяться, и он ждет, чтобы Чимин поскорее проснулся, а от этого напряжение сковывает его как цепями. Чимин, видимо, услышал его мысленные мольбы и тихо, болезненно вздыхает, просыпаясь. Юнги тут же подлетает к нему. — Ну, как ты? Как себя чувствуешь? Чимин медленно хлопает глазами и щурится. — Значит, это мне не привиделось…? — вздыхает он, сильно-сильно жмурясь. — Ну, и почему я здесь? Юнги пожимает плечами. — А куда мне надо было тебя везти? В больницу? Во-первых, мы бы не успели и ты бы умер у меня на руках, а во-вторых, это бы мало чем помогло. Ты бы сам не хотел оказаться там. Люди не любят таких, как ты. — А зачем ты вообще меня спасал? Голос Чимина звучит глухо и, может это кажется, но Юнги чувствует обвинение в нём. — Я разве просил об этом? — продолжает он. — Или ты думаешь, что теперь я буду по гроб жизни благодарен тебе за то, что ты спас мою жалкую душонку от смерти? Серьезно? — О ч-чём ты… — Да я хотел этого! — вскрикивает Чимин. — Я ждал смерти, я хотел умереть, черт тебя побери! Зачем ты это сделал?! И Юнги вдруг чувствует себя просто… беспомощным? Чимин действительно хотел этого? Он пришел и отдался в руки жестоких убийц, чтобы ум… умереть? Он не рад, что его спасли?.. Перемены — это всегда проблемы. Перемены часто приносят боль, если и не убивают вовсе. Юнги чувствует щекотку на своих щеках и слишком поздно отворачивается, так что Чимин не может сдержаться от удивленного вздоха, заметив его кровавые слёзы. Сжав кулаки, Юнги вылетает из комнаты в холл и сворачивается в комок, сидя на корточках и пытаясь привести себя в уравновешенное состояние, но кровь своих слёз на своих же пальцах заставляет его несдержанно и горько заскулить. Он хотел умереть. Он истекал кровью и ему было больно, и он хотел быть мёртвым. Юнги чувствует весь свой эгоизм, но как он мог позволить этому случиться, когда был рядом?! Как он мог дать ему умереть? Если Чимину неважна собственная жизнь, то для Юнги она важна, и он не мог позволить смерти захапать эту душу в свои скрюченные лапы! Чимин тихо плачет, его всхлипы, болезненные и глухие, слышно слишком остро, и приходится зажать уши, чтобы не слышать их. Хотел умереть, хотел умереть, хотел… Он жалеет не о том, что спас, но только о том, что знает, как сильно он сам когда-то хотел этого и искал, пока не понял, как важна жизнь. Как нужно быть живым. Неужели Чимин столкнулся с чем-то подобным, что настолько заставило его возненавидеть себя? Он отдавал слишком много крови в последнее время, он выглядел всё хуже и хуже, высыхал на глазах. Хотел убить себя. И почти это сделал. Это так больно осознавать…