Aut Caesar, aut nihil

— Timorem te habere, cum sit proditor.

Тревога пожирала Аврелия всю ночь. До выхода в Новак оставалось несколько часов, которые, по ощущениям, превратились в годы. Палач то и дело ворочался, не мог сомкнуть глаз, но когда все-таки проваливался в короткий полуобморочный сон, ему казалось, что над ним стоит сам Цезарь, занося руку с копьем в угрожающем и безжалостном жесте. За секунду до удара Аврелий открывал глаза, панически вздрагивал, и предводитель Легиона растворялся в багровых тенях палатки, оставляя после себя лишь предвкушение неминуемой кары. Затем глаза снова закрывались, и все повторялось снова. Предатель. Предатель. Предатель. Мысли давили на голову с острой окольцовывающей болью, стремясь вырваться наружу кровавым потоком. Липкое от пота тело мужчины как будто распирало изнутри. Страх смешался со стыдом. В голове мелькало осуждающее лицо Цезаря, группа патрульных, бордовая ткань, шапка лисы, а на плечах все еще ощущались прикосновения горячих рук Вульпеса. Что это было? Его тепло разливалось по телу, но тут же словно собиралось где-то в желудке и сворачивалось жгутом. В животе он ощущал плотный ком, который хотелось немедленно выблевать себе в ладони, вытирая слюни и желчь обо все вокруг. Эфемерная тень Цезаря словно наблюдала за этим из-за плеча с немым укором, заставляя палача снова желать вонзить кинжал себе в ногу, а еще вернее — между ребер. Аврелий закрыл глаза, вслушиваясь в тишину спящего лагеря. Теперь его собственным палачом стало время. Эти считанные часы до рассвета растянулись, как руки распятых пленников на крестах подле ворот форта. Еще немного, и Аврелий точно сошел бы с ума и снова коснулся лезвием своего завязанного в узел тела. В этот раз сильнее и яростнее. Но этого не произошло. Спустя пару часов мучений палачу удалось задремать. Зажав измятую простыню ногами, он лежал, подтянув ноги к груди и спрятав лицо в ладонях. Шаги. Его разбудили шаги. Четкие, ровные и тяжелые, они направлялись к его палатке. Черт! Аврелий тут же подскочил, прикрывая туникой раны на ногах. Едва ли по ним можно было сказать, что их оставили жертвы во время казни. Шаги, к великому облегчению, прошли мимо. Аврелий выругался про себя. Он заставил себя опустить плечи, затем медленно выдохнул и взглянул на свой ящик. Там, на дне, лежал его шанс на побег. Скоро. Совсем скоро. Затаив дыхание, словно весь лагерь наблюдал за ним и только и ждал этого момента, Аврелий сел напротив своего жестяного ящика. Все было на месте, и на миг палач даже расстроился, что ни пистолет, ни крышки никуда не пропали, и ему теперь придется следовать плану. А плана, в целом-то, и не было. Какой план можно было придумать, дабы избежать гнева Легиона, вездесущего и беспощадного? Без оглядки броситься прочь, сгорая в огне летящих в спину снарядов. Они не остановятся. Они не дадут слабину. Тогда и предатель не должен ее дать. Взяв сверток липкими от пота руками, Аврелий, едва дыша, вытащил оттуда патроны. Трясущимися пальцами он зарядил пистолет и спешно запихал его в поясную сумку вместе с крышками, замаскировав сверху тряпкой и запасными перчатками. Рукоять пистолета осталась слегка торчать. Когда приготовления были завершены, Аврелий застелил постель и встал посреди палатки, осматривая каждый угол. Он мысленно прощался с этим местом, где не раз проливал кровь и слезы, когда оставался в одиночестве. Земля до сих пор помнила те кровавые пятна, которыми он окропил ее. Помнила и молчала. Здесь же он видел десятки кошмарных снов и сотни жестоких, кровавых, но уже до обыденного тусклых и однообразных. Топор, верный его помощник, ждал своего часа у изголовья кровати. Сегодня от тоже отправится в дорогу. Белесые глаза Аврелия сощурились, когда тот вышел наружу. Все нутро скручивалось от перспективы увидеть Вульпеса после вчерашнего вечера. Моментально натянув привычную маску, Аврелий снова играл хладнокровную машину для убийств. Взгляд пробежался по лагерю, еще наполовину спящему, слегка тронутому рассветными лучами и совершенно не осознающему, какие слухи поползут по нему позже. Внутри снова все сжалось. Оставалось всего около часа до назначенного времени, и палач решил немного пройтись. Тревога мешала даже просто сидеть на месте. Ноги сами привели палача туда, куда ему не хотелось возвращаться. Меньше ему хотелось только в палату Цезаря. Лобное место встретило Аврелия угнетающим и до тошноты знакомым видом. Земля, побуревшая от рек пролитой на нее крови, все так же выделялась на фоне выжженной солнцем травы и серого песка. Палач опустил глаза на три окровавленных кирпича, сложенных друг на друга на краю вытоптанной поляны. Сколько голов полетело с них? Аврелий больше не считал. Десятки, а, вероятнее, сотни. Устало выдохнув, палач отвел глаза прочь. Он испытывал странный иррациональный стыд перед этими мерзкими пятнами крови на земле, словно вся его работа была проделана зря. Он отправился дальше, рассекая сухую траву сандалиями и двигаясь к реке. Она была более приятна глазу, с ее крутым берегом было связано больше приятных воспоминаний. Вода не раз молчаливо уносила доказательства его собственной слабости — кровь, слезы, мысли, воспоминания. Напоследок, опустив одну стопу в воду, палач прикрыл глаза и позволил себе приподнять уголки губ. Если бы можно было без видимых последствий заплакать, он бы уже сделал и это тоже.