Письмо

Семь дней. Семь дней тотальной, выматывающей паранойи. Скалл жил с ощущением прицела на спине. Каждый отраженный в витрине силуэт, каждый шорох в подъезде, каждый стук в дверь заставлял его сердце биться чаще. Он играл свою роль безупречно: сын, который довозит маму до работы, фрилансер, погруженный в код, парень, гуляющий с собакой в парке. Он смеялся шуткам Грасса, спорил с матерью о сортах чая, заказывал пиццу по пятницам. И все это время его нервы были натянуты, как струны, готовые лопнуть от одного неверного прикосновения. Он знал, что Реборн наблюдает. Чувствовал это животным, глубинным чутьем, которое не стер даже Бермуда. Солнце, притаившееся в тени, изучающее свою добычу. И вот Солнце вышло из тени. Виолет не было дома — она уехала на выходные к подруге. Грасс отлучился по своим, неназванным делам. Скалл как раз разбирал продукты, когда в дверь постучали. Не резко, но твердо. Он понял сразу. Сердце упало в пятки, но руки не дрогнули. Он глубоко вдохнул, представив себя на съемочной площадке. Роль: молодой человек, которого донимает навязчивый незнакомец. Открыл. Реборн стоял на пороге, и на этот раз он не выглядел потерянным. Он был собран, почти опрятен. В черном костюме, но без галстука. В руках — небольшая коробка кондитерских, парижская выпечка. Взгляд был тяжелым, пристальным, но в уголках губ таилась напряженная попытка улыбки. — Месье Облако, — произнес он, и голос звучал слишком мягко, неестественно для него. — Я… хотел извиниться за свой прошлый визит. Он был неуместен. Позвольте загладить вину. Скалл сделал удивленно-настороженное лицо, слегка приоткрыв рот. Он отступил на шаг назад, чисто инстинктивно давая себе пространство. Скалл наклонил голову к плечу, словно пытался осмыслить почему его назвали именно так: — О, это… не стоит. Все в порядке, — он постарался, чтобы голос прозвучал вежливо, но с легкой прохладой. — Просто небольшое недоразумение. — Недоразумение, — повторил Реборн, и в его глазах промелькнула тень чего-то острого, болезненного. — Да. Возможно. Но я бы хотел… поговорить. Если вы позволите. Минут на пятнадцать. Скалл колебался, изображая внутреннюю борьбу между вежливостью и дискомфортом. В конце концов, он вздохнул и отступил от двери: — Пятнадцать минут. У меня работа. Реборн вошел, поставил коробку на стол в гостиной. Он не сел, а стоял, осматривая комнату — уютную, обыденную, живую. Фотографии на полке (поддельные, но тщательно изготовленные), книги на разных языках, плед на диване. — Вы устроились здесь хорошо, — заметил Реборн, и в его голосе прозвучала неловкая, вымученная искренность. — Спасибо, — коротко ответил Скалл, оставаясь стоять у края комнаты, демонстрируя закрытую позу. — Вы хотели поговорить? Реборн обернулся к нему. Его взгляд скользнул по розовым линзам очков, будто пытаясь прожечь их: — Вы не чувствуете, что… чего-то не помните? — начал он, осторожно, как сапер, ступающий на минное поле. — Что эта жизнь… будто надета на вас, как костюм? Скалл нахмурился, изобразив полное непонимание и легкое раздражение: — Месье… Реборн, кажется? Я не знаю, на что вы намекаете. Это моя жизнь. Моя квартира, моя работа, моя мама. Здесь все настоящее. — Все ли? — Реборн сделал шаг вперед. Скалл инстинктивно отшатнулся, и это движение, маленькое и естественное, заставило киллера застыть. Боль снова мелькнула в его глазах. — А навыки? Ощущения? Воспоминания из детства, которые… смутны? Как старый, замыленный фильм? — У всех воспоминания со временем тускнеют, — парировал Скалл, скрестив руки на груди. Его тон стал холоднее. — Месье Реборн, мне неприятны такие разговоры. Вы говорите загадками и пытаетесь посеять во мне сомнения относительно моей же жизни. Это пугает. И это невежливо. Он делал все правильно. Отталкивал. Защищался. Играл роль жертвы назойливого чудака. Но внутри все кричало. Каждое слово Реборна било точно в цель, в ту пустоту, которую он иногда чувствовал, глядя на свои же поддельные дипломы или столь же искусственные фото в промежутке его проклятия. — Я не хочу пугать, — голос Реборна сорвался, стал тише, почти хриплым. Он выглядел измученным. — Я хочу… вернуть. То, что было украдено. — Ничего у меня не украдено! — Скалл повысил голос, вкладывая в него искренний, обоснованный испуг и гнев. — Пожалуйста, уходите. Иначе я буду вынужден позвонить… кому следует. Это была угроза. Гражданская, слабая, но угроза. Реборн замер. Он видел непроницаемую стену. И он понимал — обычными словами ее не пробить. Отчаяние, копившееся шесть лет, подступило к горлу. Разум, обычно холодный и расчетливый, отключился, уступив место слепой, болезненной надежде на чудо: — Хорошо, — прошептал он. — Хорошо. Тогда… посмотри на это. Он медленно, чтобы не спровоцировать резких движений, опустил руку в карман пиджака и вынул его. Шар. Тот самый. Он был размером с бильярдный, но это не был бильярдный шар. Его поверхность переливалась, как нефтяная пленка на воде, смешивая глубокий, поглощающий свет черный Мрак и клубящийся, нестабильный сизый туман Облака. Это было гипнотизирующе и неестественно. Продукт высочайшего мастерства Бермуды — совершенная пустышка, излучавшая мощнейшую ауру скрытой истины. Та же, в которую Глава Вендикаре хотел заключить его воспоминания. Тот же, который в конечном итоге был разбит. А этот? Что в нем? — Бермуда… он дал мне это, — сказал Реборн, и его пальцы сжали шар так, что костяшки побелели. В его глазах горела фанатичная вера. — Он сказал, что здесь… твои воспоминания. Ты. Настоящий. Я не хотел… не хотел показывать так. Но ты оставляешь мне no choice. Скалл смотрел на шар, и не знал как реагировать. Вот ведь Бермуда... мудак. В какую игру он начал партию и почему ставкой был сам Скалл!? Он ведь сделал все, что бы оборвать свой след... Хотелось просто кричать, но у Облака появилась другая идея. Реборн ведь думает, что там его воспоминания, так? Что ж, пусть таковым оно и будет. — Что это? — его голос стал совсем тихим. — Отойдите. — Это ты, — настаивал Реборн, делая еще один шаг вперед, протягивая шар. Его аура давила, была тяжелой, как свинец. — Просто прикоснись. Просто посмотри. Он вернет тебя домой. «Домой». Это слово стало последней каплей. Этим домом для него были парк с мамой, запах кофе по утрам, скрип клавиатуры. Не кошмар Аркобалено. Не боль, не унижение, не пустота из того письма. Больше он не думал. Он действовал: — Я ДОМА! — закричал Скалл, и это был крик его нового, хрупкого «я», защищающего свою территорию. Он рванулся вперед, не к шару, а к руке Реборна, которая его держала. Реборн, ошеломленный яростью и движением, инстинктивно отпрянул. Но было поздно. Рука Скалла, тренированная годами сложнейших каскадерских трюков, с жесткой, точной силой ударила снизу по его запястью. Удар был не сильным, но неожиданным и точным. Пальцы Реборна разжались. Шар, переливающийся Мраком и Облаком, взмыл в воздух, описал короткую, роковую дугу. Время замедлилось. Скалл с холодным расчетом за розовыми стеклами очков, смотрел, как он летит к каменному подоконнику. Он видел, как лицо Реборна исказилось первобытным, абсолютным ужасом. Не гневом. Не яростью. Неизмеримым, всепоглощающим страхом потери. — НЕТ! — хриплый, разорванный крик вырвался из груди киллера. Он бросился вперед, рука вытянулась, пальцы судорожно сгребали воздух. Он не успел. Хруст был не громким, но невероятно отчетливым в гробовой тишине комнаты. Не стеклянным, а скорее… хрустальным, сдавленным. Шар ударился о угол подоконника и разлетелся. Не на осколки. На мириады мельчайших, сверкающих черно-сизой пылинок, которые взметнулись в луче заходящего солнца, перелились радугой на секунду — и исчезли. Растворились в воздухе без следа. От них не осталось ничего, кроме легкого, горьковатого запаха озона и сгоревшей плоти. Тишина. Реборн застыл на полпути, его рука все еще была вытянута в пустоту. Он смотрел на то место, где исчез шар. Его лицо стало белым, как мел. Глаза, широко раскрытые, отражали пустоту еще большую, чем та, что осталась после взрыва. В них не было ни гнева, ни обвинения. Только нарастающее, леденящее душу понимание. Он потерял. Не просто надежду. Он потерял его. Окончательно. Навсегда. Последний шанс, последний ключ, последнюю нить — растворившуюся в пыли у него на глазах по его же вине. Он пришел, напугал, довел до отчаяния — и уничтожил единственное, что могло все исправить. Он медленно выпрямился. Его плечи ссутулились. Он посмотрел на Скалла, который стоял, тяжело дыша, с глазами, полными ужаса за свое будущее, за свое спокойствие. Но Реборн увидел в этом взгляде лишь подтверждение своей катастрофы. Там не было проблеска старого Скалла. Там был только испуганный незнакомец. — Я… — голос Реборна был пустым, безжизненным. Он больше ничего не мог сказать. Он кивнул, механически, почти вежливо. Потом развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним тихо, мягко, как крышка гроба. Скалл остался один посреди гостиной, вдыхая запах озона и сладковатый аромат парижских эклеров из нераспечатанной коробки. Он дрожал. Он победил. Он защитил свою жизнь. Почему же тогда ему хотелось плакать? И почему в ушах еще стоял тот нечеловеческий, полный отчаяния крик: «НЕТ!»? Реборн никогда на его памяти так не кричал. Никогда. Тяжело вздохнув, Облако выпрямился и сморгнул влагу с глаз. Он больше не будет лить слезы по этому мужчине, хватит уже. Он надеялся, что это была их последняя встреча. А Реборн, спускаясь по лестнице, ничего уже не чувствовал. Внутри была только черная, беззвездная пустота. Хуже, чем после любого проклятия. Он только что собственными руками, своим упрямством, своим эгоизмом, похоронил последнее, что связывало его с человеком, которого он искал все эти годы. Воспоминания были потеряны навсегда.