Письмо

Полгода. Для кого-то это срок, за который можно залечить неглубокие раны. Для Реборна эти полгода стали процессом медленного, мучительного окаменения. Он не уехал из города. Он снял квартиру почти напротив от того самого дома и превратил наблюдение в новый, извращенный ритуал покаяния. Он видел, как Уильям (он заставлял себя думать именно так, по новому имени) живет. Видел его с матерью, смеющегося на парковой скамейке. Видел, как он выгуливал того рыжего пса старика-соседа, бросая ему мячик. Видел, как он нес из магазина тяжелые пакеты, и как однажды помог соседской старушке донести ее сумку до лифта. Он видел жизнь. Настоящую, простую, лишенную блеска славы «Величайшего каскадера» и ужаса «сильнейших». Ту самую жизнь, о которой тот мечтал в своем письме. И с каждым днем ледяная пустота внутри не таяла, а кристаллизовалась, превращаясь в тяжелое, неоспоримое понимание. Сигаретный дым струился в неподвижном воздухе полутемной комнаты. Реборн сидел у окна, откуда был виден балкон квартиры на противоположной стороне улицы. Сейчас там никого не было. Он смотрел на пустое пространство, но видел другое — тот самый подоконник, и рассыпающуюся в пыль черно-сизую сферу. Он все переиграл в голове тысячу раз. Каждое слово, каждый жест, каждый просчет.       Самоуверенность. Он пришел, уверенный, что имеет право. Право на вторжение, на истину, на чужую душу. Письмо Скалла кричало об обратном: «вам не важно моё мнение и желания». И что он сделал? Проигнорировал его мнение и желания снова.       Слепота. Он так отчаянно хотел увидеть в том холодном, отстраненном человеке старого Скалла, что не разглядел нового Уильяма. Того, кто построил себе крепость из тихих радостей и простых обязанностей. Он пришел с динамитом, чтобы вломиться в эту крепость, назвав ее «тюрьмой забвения».       Насилие. Да, он не поднял на него руку. Но какое насилие может быть страшнее психологического? Он пришел и заявил: «Ты не тот, кем себя считаешь. Твоя жизнь — ложь». Он попытался вырвать фундамент из-под ног человека, который искренне верит в то, что вся его жизнь - спокойная река гражданской жизни. Без подводных камней и буйных течений. Конечно при попытке внести Хаос в эти спокойные воды он получил в ответ закономерную, животную реакцию самозащиты.       Шар. Бермуда… Реборн с надеждой, где-то в глубине души осмелился сомневаться. Действительно ли там были воспоминания? Или это была изощренная, последняя проверка? Пустышка, подаренная со словами «вот твое спасение», чтобы посмотреть, что он с ней сделает. И он ее уничтожил. Своим напором, своим отчаянием, своей неспособностью понять, что спасение уже давно наступило — для Скалла. Не для него. Он затянулся, ощущая едкий вкус табака. Вина была не горячей, не обжигающей. Она была холодной и тяжелой, как свинцовый плащ. Он принял ее. Не как проклятие, а как приговор. Да, он виноват. В прошлом — в жестокости, в унижениях, в том, что довел человека до края, где единственным выходом стало самоубийство личности. В настоящем — в том, что едва не разрушил и этот хрупкий новый мир. Скалл был потерян. Окончательно. Тот Скалл, которого он знал — пугливый, отчаянный, яркий, громкий, порой язвительный, живущий с болью в глазах и вынужденной улыбкой на устах — умер. Его больше не вернуть. Прах того шара стал ему символической могилой. Но глядя на Уильяма, который теперь нес на кухню поднос с тремя чашками чая для себя, матери и странного Вендиче, Реборн задал себе другой вопрос: а нужно ли его «возвращать»? Тот человек был несчастен. Он выл от отчаяния и принимал антидепрессанты. Он ненавидел свое отражение. А этот… этот был спокоен. Умиротворен. На его лице иногда появлялась легкая, невесомая улыбка, которой старый Скалл не позволял себе никогда. Он нашел то, чего хотел: тишину, безопасность, простые привязанности. «Живите счастливо», — написал он в конце своего письма-прощания. И он жил. Счастливо. Реборн потушил сигарету. Ледяная тяжесть внутри не исчезла, но в ней что-то перестроилось. Отчаяние сменилось горькой, бесконечно усталой решимостью. Отступать было некуда. Бежать — бессмысленно. Вину нельзя было искупить, потому что объект искупления больше в ней не нуждался. Ее можно было только нести. А еще… ее можно было использовать. Он не мог вернуть прошлое. Но будущее… Он посмотрел на пустой балкон. Через полчаса там, вероятно, появится Уильям с книгой. Он будет пить чай и щуриться на заходящее солнце. Он потерял Скалла. Но, возможно, у него еще есть шанс познакомиться с Уильямом. Не как преследователь с жертвой. Не как палач с призраком своего греха. Не как учитель с неудачливым учеником. А с нуля. Как двое абсолютно незнакомых людей. Это будет невероятно сложно. Почти невозможно. Каждая его клетка будет кричать о прошлом, будет тянуться к тому, что утрачено. Ему придется давить в себе рефлекс командовать, насмехаться, требовать. Ему придется учиться быть… обычным. Вежливым. Скучным, если понадобится. И он будет делать ошибки. Много ошибок. Но он не будет больше ломиться в дверь с подрывным зарядом. Он, может быть, попробует постучаться. Слегка. И если дверь не откроют — он будет стучаться снова. И снова. Или просто будет сидеть на ступеньках рядом, молча, давая понять, что он никуда не денется, но и внутрь без приглашения не пойдет. Он встал и подошел к маленькому столику, где лежала папка. За полгода он кое-что узнал. Не через угрозы и пытки, а через старомодный, кропотливый сбор информации. Он знал, где Уильям иногда берет кофе по утрам. Знакомился с графиком его матери. Выяснил, в каком книжном он бывает. Он открыл папку. Внутри не было ничего криминального. Распечатка графика работы небольшой кофейни «У старого фонаря». Рядом — закладка из книжного магазина «Алиса» с датой проведения автограф-сессии какого-то писателя-фантаста. Уильям, судя по наблюдениям, любил такое. План был не атакой. Он был… настойчивым, но мирным вторжением в повседневность. Шаг за шагом. День за днем. Превратиться из «того жуткого типа» в «знакомого парня, который тоже любит это кафе». Стереть образ угрозы и заместить его образом нейтрального, возможно, слегка неуклюжего, но безобидного присутствия. Реборн взял пиджак. Он больше не чувствовал ледяной пустоты. Он чувствовал тяжесть пути. Долгого, унизительного для его гордыни, полного риска снова навредить. Но иного пути не было. Он вышел из квартиры. Солнце клонилось к закату, окрашивая город в теплые, золотистые тона. Он направился не к дому Облака, а в сторону кофейни «У старого фонаря». Завтра утром он будет там. Не для того, чтобы говорить. Просто чтобы быть рядом. И ждать. Не искупления. Не возврата. Шанса начать все заново. Для них обоих. Пусть Скалл и был потерян. Но, черт возьми, он все еще мог попробовать найти Уильяма.