Письмо

Прошло несколько дней после того самого подарка, который для Реборна стал тихим переворотом. Его «осада» сменилась на что-то еще более неопределенное — на болезненно осознанное присутствие, полное попыток не напугать. Он больше не преследовал, но как будто существовал в той же орбите, стараясь быть полезным самым нелепым образом: незаметно оплачивая заказ в кофейне до того, как Уильям успевал достать кошелек, или отгоняя назойливого соседа, который пытался всучить Виолету какой-то сомнительный договор. Уильям чувствовал это изменение. Пугающая настойчивость сменилась чем-то… жалким, но упорным. Это раздражало, но уже не вызывало паники. Скорее усталость и смутное, нежелательное любопытство. И вот, когда Уильям возвращался из магазина с пакетами, он увидел у своего подъезда высокую, сутулую фигуру в нелепом для сезона лабораторном халате поверх свитера. Человек что-то бормотал себе под нос, разглядывая кодовый замок на двери с научным интересом, будто это был образец неизвестной технологии. Уильяму не нужно было видеть его лицо. Осанка, взгляд, отрешенность от мира — все кричало. Верде. Сердце на миг остановилось, а затем забилось с бешеной силой. Вот и всё. Конец спектаклю. Один Реборн — это было испытанием. Но двое Аркобалено? Это конец спокойной жизни. Ледяная волна паники накатила на него, сменившись мгновенной мысленной суетой: Играть. Надо играть. Не помню. Ничего не помню. Он стоял, замерший, надеясь, что тот не обернется. Но Верде, будто почувствовав его взгляд, резко развернулся. Его большие глаза за линзами очков широко раскрылись. На его лице не было ни злости, ни радости, ни даже удивления в привычном смысле. Был чистый, незамутненный интерес, как у исследователя, нашедшего потерянный образец. И вот всегда было так — невпопад и несвоевременно. — Вероятность успешного нахождения в заданных координатах составила 2,3%, — произнес Верде ровным, бесстрастным голосом, ни к кому конкретно не обращаясь. Затем его взгляд сфокусировался на Уильяме. В серых глазах мелькнула искра, словно сквозь тучи блеснула молния. — Ты изменился. Волосы длиннее. Одежда… гражданская. А еще ты никогда не носил солнцезащитные очки, особенно розовые, от линз которых почти нет толку. Но сканирование биометрических данных, — тут он достал странный аппарат, странно напоминающий те штуки у кассиров, что сканируют штрих коды. — дает 99,8% совпадения. Привет, Скалл. Уильям почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он сглотнул, заставляя лицо оставаться пустым: — Извините, Вы, кажется, меня с кем-то путаете. Меня зовут Уильям, — и как же он не верил что прокатит. Верде склонил голову набок, как любопытная птица: — Уильям, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Принято к сведению. Ты сейчас домой? Я рассчитал, что твой средний период возвращения с провизией приходится на этот временной промежуток, но возможна погрешность в 15 минут из-за переменных в очереди на кассе. Он говорил так, будто они расстались вчера и договаривались встретиться сегодня. Никаких упреков, никаких вопросов «где ты был». Просто констатация фактов. — Я… не знаком с Вами, — настаивал Уильям, стараясь, чтобы в голосе звучала вежливая твердость, но не страх. Он не боялся Верде. Даже в тот единственный раз, когда Гроза попытался выяснить секрет его бессмертия. Что удивительно, лежа на операционном столе, будучи скованным по рукам и ногам, ему рассказывали об астрономии и астрологии. Если бы не было так больно, он бы даже посмеялся. — Это не препятствие для знакомства, — логично заметил Верде. — Я — Верде. Ты — Уильям. Теперь мы знакомы. Мне нужно поговорить с тобой о нескольких вещах. О психоэмоциональном состоянии Фонга после твоего ухода, хотя, ты его скорее всего тоже не помнишь, о пищевых практиках человека, которые не подчиняются законам химии, и о вероятности получения мной второго шанса. Могу я войти? Я постою в прихожей, если твое жилое пространство вызывает у тебя дискомфорт при моем присутствии. Он был неотразим в своей абсолютной, ракетной прямолинейности. От него нельзя было отмахнуться, как от Реборна с его тяжелым взглядом и болезненными намеками. Верде просто предъявлял факты и ставил задачи. просто непробиваемая логика и тут даже угрозы вызвать жандармов не помогут. Он просто поедет с ними, а после вернется на следующий день как ни в чем не бывало, да расскажет о том, о чем с ним говорили, обязательно спросив о новоузнанном термине — «сталкинг». В этот момент из-за угла дома, словно из самой тени, вышел Реборн. Он видел эту сцену. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала буря — паника, гнев на Верде за вторжение, и то самое новое, беспомощное чувство, которое он только что осознал. Он боялся, что Верде все разрушит. — Верде, — его голос прозвучал резко, как щелчок затвора. — Уходи. Верде обернулся, не выразив ни малейшего удивления: — Реборн. Твой метод наблюдения неэффективен. Прямое взаимодействие дает на 70% больше данных. Я пришел для того, чтобы извиниться и понять, как все исправить. — Он не помнит, — сквозь зубы прошипел Реборн, подходя ближе. Его тело было напряжено, готово встать между Уильямом и ученым. — Оставь его в покое. Верде посмотрел на Реборна, затем на Уильяма. Он медленно моргнул: — Память — это набор электрических импульсов и химических связей. Они могут быть нарушены, скрыты или перезаписаны. Это не меняет фундаментальных параметров системы. Он — Скалл. — Он снова повернулся к Уильяму. — Ты не помнишь меня, Фонга, Оодако? Питомца-осьминога? Он скучает по тебе, с момента твоего ухода, он так и не выпустил твой шлем из щупалец. Уильям стоял, чувствуя, как на него давят с двух сторон: ледяная буря отчаяния и ревности от Реборна и спокойный, неумолимый напор фактов от Верде. Нужно было выбирать. И его выбор был основан не на памяти, а на холодном расчете и странной, старой привычке. С Верде можно было иметь дело. Да, тот когда-то провел над ним жестокий эксперимент, от которого до сих пор порой сводило скулы. Но потом… потом он был просто Верде. Странным, неловким, иногда в своем роде даже милым. Он не был опасен в смысле намеренного причинения боли. Он был опасен как стихийное бедствие, но его можно было перенаправить. И сейчас, глядя на его потерянный вид, на рюкзак, из которого торчала пробирка с чем-то земляным, Уильям был на 99% уверен — у ученого даже нет мыслей о том, где ночевать. Он просто пришел, потому что «рассчитал координаты». Реборн же… Реборн был иным. Его присутствие было токсичным, оно будило слишком многое, что Уильям яростно закапывал. Его нельзя было впускать. Ни под каким видом. Уильям вздохнул, сделав вид, что уступает напору наивной настойчивости одного, чтобы избавиться от другого. — Месье… Верде, вы говорите очень странные вещи, — сказал он, намеренно обращаясь только к ученому и вычеркивая Реборна из диалога. — Я вас не знаю. Но вы выглядите… растерянным. И, кажется, вам нужна помощь. — Он бросил быстрый, ничего не значащий взгляд на Реборна, а затем снова сосредоточился на Верде. — Я не могу впустить незнакомца, который говорит такие вещи… но я могу вызвать вам такси до приюта или гостиницы. Верде покачал головой. — Не нужно такси. Мои расчеты не включали пункт «ночлег». Это было ошибкой. Именно ответ, на который рассчитывал Уильям. Он сделал вид, что колеблется, раздумывая над «дилеммой» — впустить ли явно неадекватного, но безобидного незнакомца. — Ладно, — сказал он с видом человека, совершающего необдуманный, но гуманный поступок. — Вы можете зайти ненадолго. Только чтобы прийти в себя и сориентироваться. Но только вы. — Он подчеркнуто повернулся к Реборну, и его лицо снова стало закрытым и холодным. — Месье, я вас не приглашал. И то, что вы здесь стоите, подтверждает мои опасения. Пожалуйста, уйдите. Реборн застыл. Он смотрел на Уильяма, и в его глазах была не просто боль — там была бездна. Он видел, как дверь в тот хрупкий мир, к которому он так отчаянно тянулся, открывается для другого. Для того, кто даже не пытается быть осторожным. И закрывается для него навсегда. Он не сказал ни слова. Просто отвернулся, его плечи под нелепо элегантным пальто ссутулились еще больше. Он медленно зашагал прочь, растворяясь в серых сумерках. Уильям быстро открыл дверь и впустил Верде внутрь, стараясь не смотреть всед удаляющейся фигуре. Дверь закрылась, отсекая один кошмар и впуская другой, более странный, но предсказуемый. В прихожей Верде, уже сняв рюкзак, осмотрелся. — Он ушел. Это иррационально. Температура внешней среды низкая. — Не ваша забота, — сухо сказал Уильям, вешая свою куртку. Внутри он чувствовал леденящее спокойствие. Граница была проведена. Жестко и четко. — Вы сказали, вам нужно обсудить вопросы? Проходите на кухню. Я поставлю чайник. И объясните, что вы имели в виду под «Оодако» и «шлемом». — Он произнес эти слова с идеально поддельным любопытством человека, который слышит бред, но из вежливости уточняет. Он вел игру. И теперь за его столом сидел самый неудобный, самый правдивый и самый нелогичный из возможных партнеров. Но по крайней мере, с Верде он знал правила: факты, логика, отсутствие подтекста. С Реборном же правил не существовало вовсе — только боль и тихий, всесокрушающий ураган эмоций, который Уильям был полон решимости переждать за крепкими стенами своей лжи. Тишина на кухне была густой, но иной, чем та, что висела в машине под дождем. Она не была натянутой или угрожающей. Она была… вычислительной. Верде сидел на стуле с прямой спинкой, его руки лежали на коленях, а взгляд методично скользил по интерьеру, словно сканируя пространство на предмет отклонений от некой неизвестной Уильяму нормы. Уильям поставил перед ним чашку чая, сделав вид, что роняет в нее сахар случайным, незнающим жестом — не две ложки, как он прекрасно помнил, что предпочитал Верде, а одну. На всякий случай. — Итак, месье Верде, — начал он, садясь напротив и принимая позу слегка настороженного, но терпеливого хозяина. — Вы говорили о каких-то… вопросах. И о просьбе. Я вас не знаю, но, кажется, вы заблудились. Может, мне помочь вам связаться с родными или друзьями? Верде взглянул на чашку, потом на Уильяма. Его лицо не выражало разочарования. — Мои социальные связи ограничены. Основные контакты — это Аркобалено. К которым ты принадлежишь. Точнее, принадлежал. — Он сделал паузу, словно проверяя реакцию. Уильям сохранял маску вежливого непонимания. — Моя просьба проста: предоставить мне ночлег на неопределенный срок. Мои ресурсы исчерпаны, а необходимость возвращаться к источнику финансирования представляется нерациональной, учитывая расстояние и его вероятную реакцию на мое непредвиденное исчезновение. Уильяму чуть не поперхнулся чаем. Ночлег. На неопределенный срок. Он ожидал чего угодно — новых безумных экспериментов, требований вернуться, даже угроз. Но не этого спокойного, как заказ в гостинице, запроса. — Месье Верде, я не могу… Вы совершенно незнакомый человек. Это невозможно, — сказал он, делая ударение на логике, которую, как он надеялся, ученый поймет. — Ты ошибаешься, — возразил Верде. — Я не «незнакомый». Я — Верде. Мы провели вместе 7 лет, 3 месяца и примерно 18 дней в рамках одной организации. Это превышает среднюю продолжительность многих человеческих социальных связей. С точки зрения статистики, мы знакомы. Твоя потеря памяти не отменяет факта. Он говорил так уверенно, так опираясь на голые цифры, что Уильяму стало не по себе. С Реборном он боролся эмоциями, страхами, подтекстами. Здесь же был чистый, неопровержимый факт. И отрицать его, оставаясь в рамках логики, было почти невозможно. — Даже если допустить, что Ваша… история правда, — осторожно начал Уильям, — сейчас я другой человек. У меня своя жизнь. Я не могу взять на себя ответственность за вас. — Ответственность не требуется, — парировал Верде. — Я автономен. Мне требуется только горизонтальная поверхность для сна и доступ к электрической сети для подзарядки устройств. Взамен я могу предложить услуги. Например, я могу оптимизировать твою домашнюю сеть Wi-Fi. Ее текущая конфигурация неэффективна на 34%. Или проанализировать состав продуктов в твоем холодильнике на предмет скрытых аллергенов. Он произнес это с полной серьезностью. Это не было шуткой или манипуляцией. Это было деловое предложение. И в своей абсурдности оно было чертовски убедительным. Уильям закрыл глаза на секунду. Он представлял, как выставляет Верде на улицу. И представлял, как тот будет стоять у подъезда, пока его не заберут или пока он не решит провести какой-нибудь «эксперимент» с местной электропроводкой. Угроза исходила не от злого умысла, а от полного отсутствия понимания как устроен мир за пределами лаборатории. Да этот мужчина даже элементарно не знал правил дорожного движения! Все его автомобили были оснащены автоматическим навигатором и автопилотом. — Ладно, — сдался он, чувствуя, как трещит фундамент его актерской игры. Сопротивляться было все равно, что спорить с ураганом о целесообразности его пути. — Вы можете остаться на… на несколько дней. На диване. Пока не сориентируетесь. Но при одном условии. Верде наклонил голову, внимательно слушая. — Вы перестанете говорить обо мне, как о том… Скалле. Я — Уильям. Вы будете звать меня Уильямом. И не будете рассказывать мне «воспоминания», которые я, по-вашему, потерял. Это меня пугает и смущает. Договорились? Он смотрел Верде прямо в глаза, пытаясь передать искренний «гражданский» страх перед бредом незнакомца. Верде помолчал, его взгляд стал отстраненным, будто он проводил сложные вычисления: — Я не до конца понимаю почему это так важно, но… — наконец произнес он. — Договоренность достигнута. Спасибо, Уильям. Он произнес имя чуть замедленно, будто пробуя новую переменную в уравнении. И в его тоне не было ни горечи, ни сопротивления. Было просто принятие новых параметров. Уильям почувствовал странное облегчение. Это был понятный договор. С Верде можно было договариваться, как с прямолинейным, но честным ребенком. — Хорошо, — кивнул он. — Тогда я принесу постельное белье. А Вы… — он снова взглянул на рюкзак, — Вы принесли с собой что-то кроме… пробирок? Верде оживился: — Да. Образацы почвы для сравнительного анализа, если ты… если ты захочешь. А также письмо. Текстовое сообщение, которое я составил, предполагая, что вербальная коммуникация может быть неполной. — Он полез в рюкзак и достал конверт, чуть помятый по краям. — Ты хочешь его прочесть? Уильям смотрел на конверт. Такой же, либо сильно похожий на тот, что он оставил сам. Не нужно быть гением, что бы понять, что может находиться внутри. Он написал письмо, Верде повторил, считая, что такой способ поможет. Ученый часто прибегал к имитации, когда сам не мог разобраться во взаимодействиях. Теперь это письмо вернулось бумерангом. — Нет, — сказал он твердо, отводя взгляд. — Нет, спасибо. Я не думаю, что это для меня. Выбросьте его, пожалуйста. Или оставьте у себя. Верде снова склонил голову, изучая его реакцию. Затем просто положил конверт обратно в рюкзак. — Принято к сведению. Я сохраню его. На случай изменения параметров. И в этой фразе, такой простой, Уильям услышал что-то, от чего по спине пробежал холодок. Верде не настаивал. Он не грустил. Он просто… фиксировал данные. И ждал. С бесконечным, пугающим терпением ученого, наблюдающего за медленной химической реакцией. На кухню, лениво потягиваясь, вошел Грасс. Он посмотрел на двух людей, хмыкну и, достав телефон, кому-то что-то отправил. А после, просто сел рядом с ученым и завел с ним непринужденную беседу, словно они знакомы уже давно. И судя по тому, с какой охотой отвечал Гроза, не представлялось вариантов того, как именно Верде узнал о его местонахождении. Предатель…. Уильям наблюдал за этой сценой, чувствуя, как его новая реальность окончательно и бесповоротно трещит по швам. Он впустил одного призрака прошлого, чтобы отгородиться от другого. И теперь этот призрак сидел на его кухне, разговаривал с его «надзирателем» и ждал, когда «параметры изменятся». А за окном, в сгущающихся сумерках, он знал, стоит другой призрак. Тот, которого он оставил в холоде. И Уильям понимал, что это только начало.