В пустоту и обратно

      Заговорить он сможет еще очень нескоро. Горло изрядно иссохло, забыло, как издавать хоть какие-то звуки, кроме хрипа и сипа. А из них внятной речи не сложишь. Да и в общем, любая попытка как-либо двинуться оканчивалась неудачей. Тело просто не слушалось, будто бы отсутствовало вовсе, оставив голову с немым ртом. Единственное, что мог безымянный человек, это моргать единожды, обозначая «да», и дважды – «нет». И эти странные, по мнению Дороти, глаза уже успели увидеть всех значимых жителей поместья: Молли и остальных её учениц. Но вот саму Дороти они видели куда чаще, ведь она проводила практически всё своё время наедине со своим единственным пациентом. Было ли ей скучно? Нет. Но она бы не отказалась от беседы. Ведь ей было интересно, кто перед ней.       Всё, что ей оставалось, это смотреть в его глаза, ожидая сигнала «да» или «нет» на её вопрос. Она считала их странными, да. Если смотреть сквозь болезненное лицо, то можно было бы заметить, что он не очень-то взрослее её самой. Ему около двадцати, может быть больше, лет. Но вот взгляд у него был такой, как, например, у Альфреда: грузный, тяжелый и немного печальный – такой, словно говорящий, что его владелец пережил что-то очень жестокое. Такой, в общем, как у взрослого человека.       Дороти наивно полагала, что на этом мучения этого человека кончатся. Он очнулся, а значит может теперь помогать себе сам. Но в то же время прекрасно понимала, что это только начало. Тело усиленно отвергало практически любую пищу, если её количество хоть на толику подбиралось к обычной порции. Его тело проснулось, видимо, начав неистово болеть из-за обездвиженности, начали выпадать волосы. Чтобы выбраться из этого состояния, ему потребуется сделать что-то невероятное. И Дороти, несмотря на своё доброе сердце, сомневалась, что у него получится. Она слишком часто видела обратное, чтобы в очередной раз обманывать себя наивными мечтами. Жалость отнюдь не оружие целителя. Он должен быть беспристрастен и хладнокровен, чтобы сохранять чистоту разума. Но вот Дороти не могла не переживать вместе с пациентами их же судьбы. Она волновалась, позволяя мыслям о чужом человеке заселить просторы её пушистой головы. И каждый раз, всем сердцем желает скорейшего выздоровления, заботится о пациенте и лечит его так, будто бы он самый для неё родной человек.       Но, как ни странно, это даёт Дороти определенное преимущество. Её пациенты навсегда запомнят скромную, тихую девушку, как самого доброго, заботливого и милого человека в их жизни. У неё очень большие, яркие, золотые глаза и причудливые очки со слишком толстой оправой. У неё нежные, тёплые руки, очень заботливый взгляд и приятный голос.       И сейчас это преимущество было направленно исключительно на одного, пожалуй, её самого сложного и тяжелого больного. Каждый день она приходила к нему, чтобы покормить его, поскольку сам он не был в состоянии поднять руку. Приходила, чтобы размять его конечности, облегчить боль лекарствами или магией. И следить. Следить ежечасно, ежеминутно и ежесекундно за его дыханием – тихим, слабым дыханием. Страх, что оно вот-вот пропадёт не покидал её еще очень долго. Но раз за разом она встречала небесного цвета глаза. Ей казалось, что в них она видит небо, или океан, что-то бескрайнее, голубое и свободное. Казалось, что он вот-вот скажет: «Давай попробуем еще раз, я не хочу сдаваться». И, постепенно, Дороти успокоила своё сердце, решив, что ни за что не позволит сдаться и себе.       Постепенно, она стала замечать, насколько настырен и упёрт человек, лежащий перед ней. Он твёрдо решил вернуться, решил, что хочет вернуться к нормальной жизни. В его взгляде нет и капли сомнения, жалости к себе. Он принимает помощь, но желает как можно скорее стать независимым от неё. Однажды, проходя мимо его комнаты, в маленькую щель приоткрытой двери она увидела, как он пытается согнуть пальцы на руках. Он еще не в силах её поднять, но вот его пальцы дёргаются. Ему очень больно, но он продолжает раз за разом посылать простейшую команду к кончикам своих пальцев, сгибая их всё сильнее. В груди что-то сжалось, к горлу подступил ком. Но она проглотила его, потому что только она может помочь этому парню.       В какой-то момент стало понятно, что симптомы отступают. Его тело стало управляться с бóльшим количеством еды, при этом не порываясь вывернуть собственный желудок наизнанку. Он мог сжать обе кисти, подёргать пальцами ног. Ему было неприятно, когда Дороти приходилось ухаживать за ним, как за стариком. Неприятно, противно, оскорбительно даже. Но эти чувства подрывали его стараться сильнее. В один день, когда Дороти в очередной раз пришла покормить его, он вдруг очень решительно посмотрел ей в глаза… и поднял руку. Дрожащая рука поднялась перед ней, а пальцы еле-еле сжали ложку. И во взгляде она могла увидеть: «Я справился, хотя ты во мне сомневалась. Ну, смотри, что теперь я могу. Теперь я буду делать это сам».       Один маленький шажок вперед. Совсем, казалось бы, незначимая в плане общей картины бедствия победа. Но она повела за собой целую цепь таких же маленьких побед. Он смог поднимать обе руки, управляться с ними лучше. Хоть и в первый раз он с трудом съел небольшую порцию еды, очень скоро смог делать это так, как делает это обычный человек. Его тело, день ото дня, теряло свою болезненную худобу, возвращаясь к более здоровому виду. В какой-то момент, он начал шагать всё дальше и дальше, однажды став способным самостоятельно поменять своё положение, например, подтянуться на руках или сесть.       Иногда его навещала Молли. Он заинтересованно смотрел на неё, да и та не противилась, и отвечала тем же. Ведьму удивляло то, с какой скоростью на поправку идет парень, ведь даже Дороти не оставляла ему шансов на скорейшее выздоровление. Сейчас он не казался человеком, находящимся в шаге от смерти, скорее, человеком, пережившим какую-нибудь тяжелую травму или операцию, может, болезнь. Вместо общения через моргания, они перешли на общение через письмо. Сначала каракули, которые писал парень, были неразличимы. Ему очень трудно давалась мелкая моторика, вроде обращения с пером. Поэтому дамы решили отложить их беседу на потом. Но перо, чернила и бумагу ему оставили. Парень каждый день пытался что-то написать, но безуспешно. Он решил, что начнет сначала рисовать, хоть что-то, а потом перейдет на письмо. Из горла по-прежнему ничего кроме хрипа не доносилось, хоть он каждодневно и пытался что-то сказать.       Дороти заметила, как постепенно менялся его взгляд. Он будто бы приходил в себя не только физически, но и психически. Его взгляд стал немного отстранённым, а свобода голубых глаз стала какой-то холодной. Когда он ничего не делал, то просто смотрел в окно. Его лицо редко показывало эмоции, он ни разу не улыбнулся. Иногда он мог вопросительно вскидывать брови или мотать головой, от чего-то отказываясь. Но и только. Но Дороти не стала замечать этого вслух. Кто она такая, чтобы требовать от него быть радостным и добрым? Она не знает, что он пережил. И уж тем более может только догадываться о том, какой он человек.       Но вот понять то, что у него к ней особое отношение, она смогла. Тогда, когда его вдруг решила посетить Эш. Эта девушка иногда бывает шумной, она всегда очень активна и неумолима в своей жажде чего-то громкого, веселого и шумного. Она была безумно рада увидеть, что парень идет на поправку, ведь ей нравятся высокие люди. А вот худые – нет, поэтому она порывалась накормить его еще сильнее. В общем, в этот день Дороти удалось увидеть на лице незнакомца раздражение, как обычно раздражается Урсула, когда её донимает Эш. Ну, Урсула всегда будто бы на иголках, поэтому от неё это не выглядит так необычно. А вот спокойный парень умудрился её удивить этим.       За этими событиями проходил день, один, вместе уже неделя, а за ней уже следовал месяц. И каждый день она проводила вместе с ним. Поэтому и считать его чужим уже давно перестала. И её сердце было готово выпрыгнуть из груди, когда однажды, он протянул ей листок, где очень корявым, но уже понятным почерком было написано:

«Привет. Меня зовут Алва.»

      Рада, потому что именно ей довелось самой первой узнать её имя. Эмоции так переполнили её, что она аж вскрикнула свои первые слова.       – Привет! – сказала она как-то неловко, сорвав голос, будто бы прежде и не здоровалась с ним ежедневно. – Очень приятно познакомиться. Я – Дороти, – она улыбнулась, но слегка опасалась посмотреть ему в глаза. Но пришлось, когда он, спустя пару мгновений протянул еще один листок.

«Я знаю. Спасибо тебе за всё. Позови Молли.»

      Эта благодарность, которую он буквально выскреб пером на бумаге, звучит для неё выразительней и громче той, которую он бы мог прокричать своим собственным голосом. Простое «спасибо», едва ли различимое на белой бумаге, разлило в душе девушки тепло, тепло от понимания своей пользы. Кто угодно бы сказал: «Пускай и написал, чему радоваться то? Кто угодно может написать, что угодно!». Но в мыслях Дороти и не могло проскочить чего-то подобного, особенного после того, как она подняла взгляд и посмотрела ему в глаза. Её встретил взгляд спокойного, здорового человека, в котором было написано то же, что и на бумаге – «спасибо». И, наконец-то, маленькая, слабая, но улыбка. Она заставила девушку неконтролируемо заулыбаться в ответ и покраснеть из-за волнения внутри.       Она кивнула, прижимая листок к груди, а затем ушла, еще пару раз неловко стрельнув немного растерянным взглядом на Алву. Листочек она взяла в качестве доказательства для Молли, с которой потом она вернется через несколько минут. Ведьма тоже была удивлена. Немногие люди могут проявить такую силу воли, она не станет отрицать, что абсолютно все сомневались в том, что он поправится даже настолько. Даже она сама, в глубине души, сомневалась в этом. Но, в отличии от других, не позволяла себе этого показывать. Кто угодно имеет на это право, но не она, взявшая на себя ответственность за этого парня. Поэтому, при любой встрече, она старалась поддержать его.       – Здравствуй, Алва, – её тихий голос разрушил тишину. Она сидела около его кровати, на стуле, аккуратно сложив руки на коленях. Её наряд был не парадным, поэтому не мог похвастаться откровенностью или красотой. Он был, скорее, домашним.       – Благодаря твоему упорству, мы можем поговорить, – она улыбнулась. – Расскажи… что с тобой случилось, – её взгляд стал серьезней и внимательней. Она хотела бы быть более аккуратной в просьбах и вопросах. Но, видимо, парень ожидал таких вопросов.       Он принялся что-то настойчиво черкать на бумаге. Но при этом его взгляд был совершенно невозмутим. Будто бы этот вопрос вовсе и не мог взбудоражить какие-то неприятные воспоминания. И совсем скоро парень объяснит причину своего спокойствия.

«Я почти ничего не помню. На мою деревню напали разбойники. Многих убили, кого-то тоже взяли в рабство. Я помню человека в маске. Он был главный у разбойников. Я хочу найти его. И отомстить.»

      Прочитала Молли. Ведьма никак не отреагировала на столь короткий и лишенный подробностей рассказ. Ему тяжело писать, и немудрено, что он много не помнит. Но самое главное навсегда отпечаталось в его памяти. И никогда оттуда не исчезнет. Для ведьмы и её ученицы всё встало на свои места. Они обе безмолвно гадали у себя в мыслях: что движет этим парнем. И, в конце концов, он сам дал ответ. Месть. Дороти не могла и подозревать что этот странный парень с отстранённым взглядом и твёрдой волей питает силы из желания мести. На что она рассчитывала? Простое желание жить никогда и никого не спасало, ведь… все хотят жить, все боятся смерти. Каждую минуту, каждый час и день он думал только об одном – месть, это всё, что занимало его голову. И это желание питало его, давало силы и мотивацию для каждого действия. Нельзя было сказать, что Дороти была разочарована. Если и можно, только в себе самой. Наивная и безмерно добрая девушка воображала, что, быть может, он вспомнил о каком-нибудь родном человеке или решил начать всё с чистого листа. Но на деле оказалось, что у него ничего нет, кроме жажды мести.       Ведьма посмотрела вниз листка, где был простенький рисунок. Он изображал маску, в которую был одет тот человек. Весьма увесистая улика засела у него в воспоминаниях. Возможно, это последнее, что видел Алва пред тем, как потерять всякую волю сопротивляться.

«Я знаю, что вы помогли мне. Я обязан вам жизнью и сделаю всё, что вы захотите.»

      Алва обращался ко всем, кто причастен к его спасению. Он был готов к тому, что, возможно, это займет всю его жизнь. Но без этих людей он бы не имел возможности воплотить свои желания в жизнь. У него не было даже шанса проснуться до того, как они его нашли. Он не собирался отказываться от помощи и впредь.       – Хорошо, – кивнула ведьма, – я помогу тебе. Но, знай, что на поиски может уйти много времени. Маска – это хорошо, но, это всё, что у нас есть. Если что-то вспомнишь, не стесняйся сказать, ну, написать. А, что касается того, как ты можешь отплатить… – ведьма хитро улыбнулась, глядя в глаза Алвы, и замолкла, ожидая его реакции. Алва спокойно выдохнул и закрыл глаза, немного опуская голову. Ему всё равно, что пожелает Молли. Он приложит всё силы, чтобы исполнить её желание. Ведь она спасла ему жизнь, теперь он не может это исправить.       – Я расскажу тебе, когда смогу услышать твой голос. Этот разговор… не для бумаги, – сказала та, поднимаясь со стула. – Не волнуйся, я не пожелаю чего-то невыполнимого!       При этой реплике лицо Дороти смешно скривилось, но она тут же постаралась это скрыть за тетрадкой, в которой вела записи о всех успехах своего пациента. Она еще не очень хорошо умеет вести медицинские карты, но всё равно старается это делать. Держать всё в голове очень трудно, пускай всё будет записано на бумаге.       – А пока, продолжай восстанавливаться. Я… верю в тебя. И теперь, надеюсь, и остальные поверят в тебя тоже, – улыбка пропала с её лица, будто бы она теперь и сама не верила в собственные слова. Сегодня она поняла, что ни её, ни вера остальных ему просто не нужна. С ней, или без неё, он всё равно сделает то, что хочет. И его не остановит мнение даже его собственного спасителя. Но ведьма всё равно сказала это, наверно, пытаясь убедить в этом себя, нежели Алву.