Зебра

— Я думал, что откинусь, честное слово, — Чонгук потягивается рядом, а после тут же поправляет задравшуюся под фартуком футболку, ты смотришь на него с нежной улыбкой старшей сестренки и ставишь чистенькие бокалы в удобные ряды, чтобы было легче их брать при разливе коктейлей. — Ну не откинулся же, — жмешь плечами и отходишь в сторону, чтобы он мог стереть разлитое спиртное с барной стойки, парень выше, руки у него длиннее, так что ему проще это сделать, чем тебе корячится, из последних сил вставая на носочки. — Я был близок, — хмыкает Чон и тут же тыкает тебя в шею, — а я смотрю, времени ты там на своей сессии зря не теряла. Ты понимаешь, что твой широкий чокер съехал и обнажил засосы Хосока, стыдливо поправляешь его, надеешься, что теперь он закрыл все, и стреляешь недовольно глазами в Гука с хитрющими глазами. — А мне, может, завидно, — он скалится в улыбке и так становится похож на кролика, что ты не выдерживаешь и смеешься в ладошку. — Тебе тоже хочется засосов на свою шею? — И самому поставить хочется, и чтоб на мне были, — подмечаешь легкую грусть в его голосе, она, точно тончайшая паутинка, легла на эти слова, но тут же испарилась, стоило ему хлопнуть перед твоим лицом в ладоши, — давай, рассказывай, кто этот твой любовничек и когда я с ним познакомлюсь? — Ты как курица-наседка, ты в курсе? — толкаешь его локтем в бок и проходишь к подсевшему клиенту, улыбаешься и быстренько принимаешь заказ. — Ну, слушай, надо же разрушить миф о том, что мы тут с тобой, того самого, шпили-вили, — Гуки следует за тобой и всячески мешается под ногами, ты, в итоге, наступаешь ему на ногу, от чего он шипит прямо над тобой. — Шпили-вили – хуй не мыли, — добавляешь колы в Лонг-айленд немного больше по просьбе клиента и рассчитываешь его на кассе, принимая очередную черную карточку двумя руками и склонив голову, — тебе надо — ты и развеивай. Меня это вообще никак не колышет. — Да ты сама неприступность и спокойствие, — Чон принимает заказ у двух симпатичных кореянок, они сестры, стреляют в него глазками и облизывают пухлые губки, ты знаешь их, потому дергаешь его за самый край футболки, предупреждая, тем самым, не вестись на провокации. У молодого человека очень горячая кровь, его легко вывести на эмоции, поэтому ты часто его успокаиваешь, иначе его выходки точно станут залогом его быстрого вылета отсюда. — С такой жизнью только такие навыки и приобретаешь, — лениво двигаешься под музыку, твоя голова пуста и уж слишком легка, тебе кажется, будто ты сама немного опьянела здесь. Видимо, организм успел за неделю отвыкнуть от бесконечной долбежки по ушам и алкогольным парам в воздухе, смешанными с дымом от кальянов. Смотришь на дергающуюся под музыку толпу, она, точно единый организм, качается волнами из стороны в сторону и иногда прыгает под крики ди-джея. Зомбированные детки, помешанные на статусе и деньгах, думающие лишь о том, что у них есть мнимое превосходство. Никто из них в полной мере не осознает, что, стоит родителям лишь щелкнуть пальцами — они останутся ни с чем. — Чего подвисла? — твои плечи накрывает ладонями Гуки и медленно разворачивает к себе, — Не смотри ты на них, не порть себе настроение. — Знаешь, — ты мягко ему улыбаешься, — есть в моей жизни парень один. Богатенький, со статусом, сидит себе на верхушке. И вот… Не похож он на них. Ни капли вообще. — Ты уверена? — хмыкает Гук, — Вот прямо, на сто процентов? Может, это маска на нем, они же прекрасно умеют притворяться, когда им надо. — Он не выглядит так, будто притворяется, — ты хмуришься, вспоминая все моменты с Хоби, — он всегда искренен и добр со мной, это я могу сказать тебе точно. — Искренний и добрый богатый мальчик? Ты в какой сказке его нашла? — Чонгук подпирает своей поясницей барную стойку и складывает руки на груди, слушая тебя. — Ни в какой, — ты отворачиваешься от Чона, — никто не идеален, этот парень тоже имеет свои закидоны. Как и мы с тобой. Просто… Ему это, кажется, чуждо, — обводишь рукой пространство вокруг себя. — Ну, некоторые из этих детишек остепеняются, — Гуки прикладывает пальцы к подбородку и трет его, от чего кожа начинает краснеть, — может, он из таких? Ты вообще слышала о том, чтобы он где-то тусовался? — Мы тусовались вместе на вечеринке курса, но я не слышала даже слухов о том, чтобы его видели в заведениях подобного рода, — ты пытаешься вспомнить хоть что-то, но память лишь услужливо подкидывает тебе белые листы. — Нет, ну я просто обязан познакомиться с твоим идеальным любовничком, нуна! Я же переживаю, как твой младший братец! — восклицает вдруг громко Гук, а ты кулаком бьешь его в живот, от чего тот сгибается пополам, — Да что ж такое! Который раз! И главное: за что? — Было бы за что — вообще убила, — ты с дежурной улыбкой обходишь Гуки, чтобы принять заказ, слышишь краем уха, как он шипит, точно змея, благо, не плюется ядом. А со стороны все равно похож на кролика. Большого и недовольного кролище.

***

— Когда ты успел-то? — смотришь на руку Чонгука, под широкими рукавами футболки ты не сразу заметила намотанную пленку. Теперь же, будучи с ним в раздевалке, ты, наконец, заметила, что твой младшенький успел набить себе еще что-то. Поражаешься тому, где он свободное место на своих руках смог отыскать, у него, разве что, только пальцы остались без татушек. И то, надолго ли? — Я цвет обновлял, — подбоченившись, важно заявляет Гуки, — а то выцвело все уже, некрасиво. — У тебя денег-то не было квартиру оплатить, а тут побежал татуху обновлять… Мне кажется, или ты где-то мне напиздел? — ты складываешь руки на груди и сверлишь напрягшегося парня взглядом. — Да я у друга обновлял, — Чонгук, все же, находит, что сказать, — я же у него модель по его работам, поэтому мне он бесплатно обновляет. — Все равно попахивает пиздежом, — ты переодеваешь штаны и наконец выдыхаешь свободно, твои рабочие уж слишком узкие даже для тебя. — Попахивает говном, — молодой человек закрывает свой шкафчик и хватает спортивную сумку, — и это явно от обуви Сухена, а не от нас, поэтому предлагаю свалить. — С удовольствием, мой дорогой друг, — ты закрываешь свой шкафчик и поправляешь лямки рюкзака на плечах, после чего следуешь за парнем на выход. Тебя чуть ли не сшибает с ног свежий воздух, ты хватаешься за Чонгука и пытается устоять на ногах, голова начинает кружиться, видимо, ты реально успела от этого всего отвыкнуть. Поднимаешь голову и любуешься начинающим светлеть небом, не за горами рассвет, вы, как две совушки, спешите домой в свои дупла, чтобы выспаться. Пишешь sms-ку сестре, это не укрывается от Чона, он вешается на тебя и через плечо заглядывает в телефон. — Разве Суджин не спать должна? — Она очень чутко спит и просыпается от любого шума, я просто буду набирать код от двери, — она уже вскочит на ноги, — ты пытаешься с себя его стряхнуть, но куда там, парень, точно пиявка, присосался к тебе, будучи совсем не легким перышком, — поэтому я ей пишу. У нее звук включен, она прочтет и встанет, чтобы меня подождать. — Эх, тоже хочу, чтобы меня кто-то ждал вот так, — Чон прикрывает глаза, — с чаем, печеньем, теплым пледом и застеленной кроватью. Я бы просто завалился и проспал сто часов. — У тебя, вроде, старший брат есть, — ты помнишь, что как-то, в разговоре, Гук мельком упомянул про своих родственников. — Мы не общаемся, — просто отвечает тебе Гуки, а ты закрываешь рот, так как видишь, что попытки расспросить его о семье будут бесполезными, все равно, что плевать в море. Чонгук — беспризорник, об этом он заявил сразу же, как появился на работе. Ребенок улицы, как парень выразился сам, хлебающий дерьмо каждый день и отчаянно старающийся пристроиться хоть куда-то в этом обществе. Ты не знаешь, сколько лет молодой человек уже так живет, для себя, в одиночестве, но, подозреваешь, что не один и не два года точно. Грубый, прямолинейный, себе на уме, как ни странно, он привязался к тебе, точно ребенок, следовал тенью и восхищенно любовался всем, что ты делаешь, а ты лишь косилась на него, большого и грозного парня в татуировках, с жестким взглядом и заострившимися от нелегкой жизни чертами лица. Стать для кого-то нуной оказалось для тебя полной неожиданностью, но ты быстро втянулась в эту роль. — У меня сейчас спина сломается, — кряхтишь под ним, и тебя тут же отпускают и показывают язык, — вот спасибо. Чуть не переломил, а теперь еще и дразнится. — Это от моей большой любви к тебе! — Гуки хватает тебя и сжимает в своих объятиях, дышать совершенно невозможно, но ты искренне обнимаешь его в ответ, ощущая приятное тепло и, в очередной раз, понимая, что на этого парня точно можно положиться. Чонгук верный, он бесконечно предан своим близким, ты это видишь, а потому всячески стараешься его поддерживать, пусть, и в своей, своеобразной, манере. Смотришь на то, как он, глуповато улыбаясь, распутывает в руках наушники, и что-то такое незаметное, точно, искорка, мелькает в его образе, что ты тут же представляешь рядом Хосока. Они совсем не похожи между собой, но, видимо, искренность и нежность, что у обоих светится в глазах, ставит их у тебя в голове рядом друг с другом. А еще, наверно, их бесконечная улыбчивость. Два подсолнушка в твоей жизни, не иначе. Хмыкаешь и заходишь с ним в вагон метро, садишься рядом и укладываешь голову на его крепкое плечо, прикрываешь глаза и вслушиваешься в равномерный гул метро, прижимая к груди рюкзак. Под этот шум хочется засыпать, у тебя слипаются глаза, поэтому, особо не думая, ты заводишь будильник на телефоне на нужное время и проваливаешься в дрему. В Сеуле все поезда ходят точно по времени, так что ты не рискуешь опоздать, наоборот, даже проснешься раньше, аккурат перед своей станцией. Чону ехать дальше, он тоже клюет носом, пока его уши разрывают басы какой-то металл группы. Жизнь вас научила спать абсолютно в любое время и в любом месте под любой шум, теперь, самое главное — научиться вовремя просыпаться. Хмыкаешь, пока дремлешь, и чувствуешь, как Гук устраивает тебя на своем плече, обнимает тебя, пока ты укладываешься удобней, слышишь, как он ворчит на твою тяжелую голову, но все это так приглушено сном, что и половины слов ты не можешь разобрать, лишь растягиваешь губы в улыбке.

***

— Ты собираешься вставать? — в твою комнату заглядывает Суджин. — Солнце уже на убыль пошло. Или ты померла? Отрываешь голову от подушки и, щурясь, смотришь на сестру. У тебя во сне потекла слюна, от чего на полушке теперь виднеется мокрое пятнышко, волосы из косы все повылезали и теперь торчат, точно ведьмины патлы, лицо опухло и помялось, а твои глаза уж очень напоминают какие-то две щели на весьма некачественной древесине. — Не померла. А жа-а-аль, — тянет сестричка и проходит в комнату, приоткрывает окно, чтобы впустить свежего воздуха, после чего присаживается на край кровати и поправляет одеяло, что ты сбила во сне в ноги. — Сколько времени? — тебе в рот будто грузовик песка насыпали, язык еле отлипает от неба и совсем не хочет тебя слушаться, ты не пила ничего, а чувствуешь себя, точно, с дикого бодуна. — Почти пять вечера, — девушка смотрит на часы на твоем прикроватном столике, — вставай, поешь хоть чего. — Да встаю-встаю, — перекатываешься на край кровати и медленно садишься на ней, сестра пододвигается ближе и убирает с твоего лица налипшие сальные прядки, ты широко зеваешь, не стесняясь, она же начинает обмахиваться и морщить нос. — У тебя во рту будто крыса сдохла, — констатирует, точно реальный факт, после чего встает и протягивает тебе руку, чтобы ты ухватилась за нее и встала. — Тогда пойду зубы почищу, — у тебя также опухли ноги, пол неприятно холодит ступни, а в пятки будто колются микроскопические иголочки, но они быстро исчезают, стоит тебе расходиться и, пошатываясь, забрести в ванную. Смотришь на себя в зеркало и закатываешь глаза, давно ты так дерьмово не выглядела. Даже тушь не смыла, она теперь осыпалась комками со склеенных ресниц прямо под глаза, добавляя большей черноты твоим синякам под глазами. Набираешь горсть воды и умываешь лицо, теперь из тебя вышла неплохая такая панда, криво улыбаешься себе и достаешь щетку, после чего отправляешь ее с пастой в рот. Твоя паста дешевле и не такая приятная, как у Хосока, но, как говориться, чем богаты — тому и рады. — Теперь ты хотя бы напоминаешь подобие человека, — отмечает Суджин, стоит тебе заползти на кухню. Садишься на стул и подбираешь ноги под себя, тянешься к кружке с горячим чаем и дуешь на воду, прежде чем отпить. Сестренка уже убрала «цветочек», и ты безумно благодарна ей за это, с шумом отпиваешь и прикрываешь глаза, наслаждаясь тем, как жидкость согревает и расслабляет твое саднящее горло. — Тебе бы завязывать с этой работой, — отпивает своего кофе школьница, — все больше и больше на ней выматываешься, недалек тот день, когда, и правда, не проснешься. — Как только маму выпишут из больницы — так сразу, — добавляешь в чай сахара, обычно, пьешь без всего, но сейчас тебе позарез нужен сахар, чтобы зарядить организм энергией. — Еще месяц тогда, — сестра прикладывает руку к подбородку, — мне страшно за тебя, онни. Ты сама на себя не похожа, призрак из тебя получается знатный. — На могилу принесешь ромашек? — пытаешься пошутить, но Суджин хлопает тебя несильно по руке, лежащей на столе, и хмурится. — Шутит она тут про смерть, ага, — бурчит, точно старая бабуля, — ты же отложила денег, нам, минимум, хватит еще на четыре месяца, я ходила в банк, там еще проценты накапали. — Цену больничных счетов снова подняли, — ты выдыхаешь это и опускаешь глаза в кружку. — Какого, блять? — обычно, ты ругаешь сестру за маты, потому что понимаешь, что сквернословие вообще не красит человека, но тут лишь можешь горячим молчанием согласиться. — Сыльги-онни, давай, я пойду на подработку? Ну это уже ни в какие ворота! — Мы с тобой о чем договаривались? — ты поднимаешь усталый взгляд на притихшую сестру. — Закончи, дорогая, школу, а потом беги хоть на сто работ. Ведь так? — Так, — сестричка вся елозит на месте, понимая, что этот разговор очень тебе неприятен, — но я просто не могу сидеть и смотреть, как ты превращаешься в лужицу поноса. — Спасибо за столь интересное сравнение, — ты отпиваешь чай и накладываешь себе немного закусок на тарелку, а также отбираешь самые зажаренные кусочки мяса. — Суджин, не беспокойся, все не так плохо. Время, когда у нас были последние сто тысяч вон, давно прошло, сейчас мы можем себе позволить даже мясо на стол и кучу закусок. — Я знаю, — девушка сутулится и вжимает голову в плечи, замечаешь, как она поджимает нижнюю губу, — просто я до сих пор не могу понять, почему в нашей стране родители, вплоть до законных оснований, могут скидывать свои долги на детей, а сами жить счастливо и припеваючи? Почему этот мужик, что был раньше нашим отцом, живет сейчас прекрасно в своей новой семье, в то время как ты вынуждена пахать на двух работах, как и мама? Ты смотришь на нее и прекрасно видишь себя еще несколько лет назад, ты также тряслась с этой ситуации, горела злобой и отчаянием, не понимая, почему такая несправедливость легла на вас. Мама тогда впервые попала в больницу, так как у нее было переутомление на работе, и все бремя легло на твои хрупкие плечи. Счета, долги, оплата лечения, твоя, тогда еще маленькая, сестра — все это свалилось, точно снег на голову. С грустной улыбкой вспоминаешь свою первую и самую печальную работу, на которую впопыхах устраивалась, чтобы заработать лишнюю копейку. Работодатель тогда, даже зная всю твою ситуацию, считал нормальным задерживать твою, пусть и нормальную для того времени, отчего ты не уходила с этого места, зарплату, из-за ты сидела, точно на иголках, в выпускном классе, искусывала губы в кровь и то и дело проверяла остатки на счету, чтобы понять, сможешь ли ты купить для вас с сестрой и мамой больше еды, чем простого риса, возможно, рыбы на распродаже и редьки с капустой для кимчи. Тогда ты и совершила свою первую и единственную ошибку, понадеявшись на коллегу по работе. Одолжила ему сорок тысяч вон, у самой в кармане тогда были копейки, но расчувствовалась, пожалела, взяла с того обещание, что он вернет с процентами, ведь зарплата горела, а у тебя оставалось все меньше и меньше денег. Твои деньги выплатили все до копейки, так что, с горем пополам, ты закрыла все счета и погасила часть долга, вот только… Тот ублюдок пропал. И твои деньги тоже. Смешно и абсурдно сейчас, но тогда ты думала, что это конец. Это просто, мать его, ебанный конец. Как же хорошо, что ты свалила оттуда и нашла себе еще нормальных работ, с которых, потихоньку, копила, откладывала. Поступив в университет, ты смогла, наконец-таки, выйти на полный рабочий день, что позволило твоей заплате вырасти. Теперь чужая рука уже не так сильно душит тебя, прямо сейчас ты переводишь на мамино лечение необходимую сумму, пока Суджин собирает посуду, чтобы помыть ее. — Я тут думала, — сестра присаживается напротив и пристально на тебя смотрит, пока ты пытаешься вытащить из спутанной косы резинку, — а оппа не мог бы тебе помочь? — Хосок? — у тебя брови взлетают чуть ли не к корням волос. — Ты с какого дерева рухнула? Зачем ему мне помогать? И чем он мне поможет? — Ты же ему нравишься, — сестричка прищуривает глаза, — от него влюбленностью за километр воняет. Может, воспользуешься шансом? Как я заметила, парень он добрый, тебе точно не откажет. — Суджин, — ты спускаешь ноги со стула и строго на нее смотришь, а в твоем голосе появляется сталь, — я никогда таким шансом, как ты выразилась, не воспользуюсь. — Почему? — Потому что у меня еще осталось гордость и любовь к себе. Я могу сама нас обеспечить, зачем мне брать чужие деньги? Я не хочу подрывать его доверие, не хочу вешаться на шею, мне это не нужно. — Тебе так важно его доверие? — девушка склоняет голову и ухмыляется. — Влюбилась, что ли? — Признаю, в последнее время я испытываю к нему что-то, похожее на симпатию, — тебе не стыдно, что сейчас твои щеки от одного лишь упоминания Чона покрылись румянцем, — но, в первую очередь, я ценю его, как хорошего человека. Он, итак, слишком много для меня делает. — Например? — она поднимает руку с оттопыренными пальцами. — Подвозит до дома? Позволяет жить периодически у него? Кормит? Защищает в университете? Не терпит в твою сторону грязных слов? — у нее уже пять загнутых пальцев. — Некоторые из этих пунктов высосаны из пальца, — ты встаешь со стула и потягиваешься, затем перекатываешься с пятки на носок, чтобы немного разогнать застоявшуюся в ногах кровь. — Хосок хороший человек, правда. Добрый, открытый, внимательный, заботливый. О таком друге можно только мечтать, я полагаю. Неважно, что у него другой статус, я смотрю на человека, а не на его шмотки и в его кошелек. — Какая ты… Почти что благородная и принципиальная, — криво усмехается Суджин. — Тебя как послушать, так оппа чуть ли не идол для преклонения. — Я не настолько его расхвалила, не преувеличивай, — ты опускаешь ладонь на ее макушку и ерошишь волосы, отчего сестричка тут же начинает возмущено попискивать, — я просто говорю то, что у меня на душе. — Эх, слышал бы тебя оппа, — наконец ей удается вырваться из-под твоей ладони, — в ноги бы к тебе упал. Ты отвешиваешь ей легкий подзатыльник и ковыляешь в свою комнату, опять заваливаешься на кровать и укрываешься одеялом чуть ли не с головой. Ты все еще уставшая, благо, сейчас идут короткие, но каникулы, что предоставляет тебе возможность выспаться, наконец, и почувствовать себя, хоть чуточку, но свободным человеком. Телефон вибрирует, оповещая о входящих сообщениях, ты кое-как рукой нашариваешь его и понимаешь, что это Хоби. Он писал тебе аж с пол-одиннадцатого утра. На твоих губах появляется тень улыбки.