Утопленные лебеди

      Фонари слепят глаза ярким светом. Громадные высотные здания в тени с интересом наблюдают миллионом квадратных глаз за движением поезда. Розоватый след ещё остался на тёмном небе, которое затянуло тучами. Линия электропередач тянется резко и живо. Мы подъезжаем.       Рельсы разветвляются и режут друг друга, как математические графики.       Кто-то громко кашлял в вагоне. Невыносимо и отрывисто. Женщина с бурыми волосами выжигала дырку в окне своим застывшим, застекленевшим взглядом. Казалось, она глотает мысли одну за другой, но не может их переварить. В стёклах её очков отражался любой возникающий свет, мелькали розово-бирюзовые блики, как мыльные пузыри.       Элли и Игорь сидели, заканчивая последние приготовления, говоря ни о чём. «Ни о чём» — это такой особый вид диалога, в котором все участвуют лишь косвенно и разговаривают, даже не вдумываясь.       Знаете, что с поездом может сделать какое-то количество некого вещества, к примеру трипероксида ацетона? Прямо сейчас в туалете за батареей устанавливался небольшой предмет. Чьи-то пальцы игрались с проводками, как со струнами, кропотливо соединяя отдельные элементы. Это происходило одновременно в нескольких частях поезда, только делали это разные люди. Но мы познакомимся лишь с историей одного из них, и то, не вдаваясь в мельчайшие подробности. Подбираться к смерти опасно, это может быть расценено как вызов.       Трипероксид ацетона получил когда-то название «Мать Сатаны». Это вещество изготавливается не так сложно. Ацетон, чтобы смыть надоевший красный маникюр. Перекись водорода, чтобы прижечь гнойную рану на сердце. И немножечко посолить кислотой. Блюдо готово. Оно подаётся тёплым, очень тёплым.       Ещё недавно Диана сидела рядом со своим братом, а теперь на их месте были лишь крошки от печенья. Гриша был наблюдателем. Кто-то ошибочно мог принять его за неинтересного и зажатого паренька, но он отличительно подмечал детали и наблюдал за людьми. У него не было своего мнения, не было своего места, не было его самого, только тень с двумя холодными глазами, которая подмечает каждый элемент. С сестрой они казались полными противоположностями.       За окном мелькают деревья, как пучки застывших секущихся волос. Опоры линии электропередачи стоят, гордые и широкоплечие, по две в ряд, как строй лагерного отряда. В полутьме вагона Элли с Вадимом обменялись долгим взглядом, и зрачок был у обоих как чёрная дыра, поглотившая радужку. — Желаю вам успехов в вашем творчестве и, может быть, даже, наконец, найти свою любовь. — немного раньше времени попрощалась Элли и как бы подвела итог их знакомству. — Благодарю. Я нашёл. — многозначительно сказал Вадим и задумчиво отвернулся.       Екатеринбург. Мне не удавалось увидеть, чтобы кто-то ещё подмечал банальную вещь: бирюзовых вокзалов до тошнотворности много. Что символизирует бирюзовый? Гармонию и целостность. Очень иронично.       Это пункт назначения. Но лишь для Элли, Игоря и 12-летней девочки, у которой не так давно снова пошла кровь из носа. Для всех остальных это очередная бесполезная станция, где можно прикупить что-нибудь по вокзальской цене, немного разминуться и надышаться дымом сигарет. Пятнистый асфальт в отпечатках от призрачных листьев. Дождливая платформа. Колёса тяжёлых чемоданов полосуют мокрый тротуар. На небе чёрные пасти туч.       Элли и Игорь обменялись номерами ещё задолго до приезда, когда это пришлось к разговору. А сейчас на Игоря накинулась с объятиями мама, взяв пакет с продуктами из рук. Лицо её пронзала ноющая боль, сквозившая в улыбке. Элли с удивлением заметила, что это передалось и выражению лица Игоря. — Надеюсь спишемся. — парень уже немного отошёл и вдруг опомнился, крикнув вслед Элли это.       Мы ненадолго выйдем с Элли, чтобы удостовериться в том, что она дошла. Её никто не встретил на перроне. Родители ждут её дома.       Только примерив на себя одиночество, Элли поняла, что она вообще-то очень социальный человек. Поначалу она вошла во вкус, и ей даже понравилось. Что даёт одиночество? Оно закаляет, даёт силы на многое, на что раньше сил не было. Одиночество делает тебя организованным и самостоятельным, ты начинаешь полностью опираться на обе ноги, никаких тростей в виде друзей, родных или знакомых. Ты перестаёшь бояться спрашивать, ты начинаешь больше замечать людей, которые раньше были далёкими тенями, начинаешь приглядываться к ним и узнавать, что, как оказалось, тебя окружали неплохие люди.       Но это также и страшно. Да, Элли в ссоре с родителями. Тяжёлой ссоре, основанной на общем взаимонепонимании. И было бы куда легче, если бы дело было только в разнице поколений. Но родители не понимали её в корне, манипулируя ей как куклой. Но и куклы восстают, особенно, если они подобны тебе.       От ссоры с родителями Элли, признаться честно, постепенно угасала. У неё забрали что-то важное, что-то очень значимое. Словно вырвали клок, и рана несомненно заживёт, вот только пока гноится.       Элли нельзя показывать то, что она несчастна, потому что тогда люди подумают, что она недовольна своим выбором. Но парадокс в том, что не каждый выбор должен делать тебя счастливым. Иногда выбор просто меняет что-то. Её выбор рушил всё привычное в её жизни, но она была им довольна. Большой девятиэтажный угловой дом, как часть конструктора, как гранёная деталь тетриса. Тёмный асфальт, заложенный зёрнами, похож на мак в сахарном сиропе. Много разноцветных листьев плавало в мутной воде луж, словно диковинные рыбы.