Утопленные лебеди

      Небо темнело плотным слоем синевато-серой гуаши. Пластом чего-то насыщенного и засохшего. Элли села с книгой за стол и зажгла лампу, чувствуя онемение кончиков пальцев.       В её глазах мерцал багряный переплёт и «Империя Ангелов». Как давно в шумных поездах книги дарят, а не воруют?       Сначала она открыла первую страницу. Та оказалась пуста. Она бегло пролистала толстый блокнот, всем видом напоминающий небольшую книгу, и выяснилось, что в нём не очень много записей, некоторые из которых — рисунки. В конце блокнота лежала вложенная мятая записка. По складкам Элли с каким-то ужасом определила, что это развёрнутый бумажный лебедь.       Элли начала читать.       «Признаться честно, я ненавидел этот блокнот, прямо-таки хотел его сжечь. Но в одной книге я однажды прочитал: «А что если ваши мысли и строки имеют совершенно иное значение для других людей, нежели для вас самих?» Считай это экспериментом. Или даже небольшой игрой?..       Знаешь, Элли, ты первый человек, в чьих глазах я увидел жалость. Все остальные смотрели на меня с неописуемым восхищением. Всю жизнь я думал, что дар, данный мне свыше, нужно хранить, как самый драгоценный камень. Но вдруг я понял, что не меньше того нужно хранить сосуд, собственное тело, собственную личность, в которой живёт этот дар. Однако, боюсь, я потерял себя слишком давно, чтобы сейчас найти.       Ты можешь в любой момент позвонить мне и рассказать, что ты думаешь о моих стихотворениях и прочем, что ты здесь найдешь. Разумеется, если захочешь продолжить наше общение. Может, на этот раз в самолёте? Или на круизном лайнере, когда ты уже найдешь себе мужа, обзаведешься семьёй, и мы случайно пересечемся на палубе под журчание волн? Было бы невероятно романтично.»       И далее он указал контакты, оставив даже почту.       Это было трогательно и жутко. Слёзы едко щипали Элли глаза, как лимонная кислота. Если прислушаться, течение времени очень хорошо слышно. И никаких метафор: стрелки часов ритмично идут в тишине.       Она открыла блокнот где-то в середине. Там было стихотворение про любовь. Про такую летучую, возвышенную и вечную любовь, в которую очень сложно верить, узнавая факты биографии поэтов, пишущих подобные стихотворения. Покажите мне хотя бы одного поэта, который нашёл свою очаровательную, прелестную «любовь до гроба» и упивался ей одной до самой смерти.       Но это стихотворение, наверное, имело все права на существование. Вадим и сам бы с лёгкостью признал, что никогда за жизнь не чувствовал любви, но неплохо играл влюблённого; он был способен писать романтические стихотворения не любя. Вы думаете, он заслуживает презрения? Тогда вам стоит принять во внимание тот факт, что притворство — тоже труд, а иногда мы даже не знаем, что притворяемся. «Поэзия порой может быть самой сладкой ложью, лишь бы звучало прелестно» — вы удивитесь, насколько много поэтов придерживаются этого правила.       Она перевернула страницу, и там была уже объёмная заметка, написанная небрежно, но читаемо.       «Какой славный солнечный денёк.       Я растянусь по крыше, как жалкая лужица, и меня подсушит солнце. Кожа начнет шелушиться, слезать, как у змеи, её ошмётки будут оседать крохотной пылью вокруг, словно стружка ореха. Кожа начнет краснеть, трескаться, багроветь рубцами, слезая слой за слоем, ведь мы идём снаружи внутрь, до самого ценного, до синих вен. Рубцы жадно станут разъедаться горячими кровавыми дырами, кожа будет отливать красным закатом. Начнут высушиваться и нелепо сокращаться мышцы. Язык будет пузыриться в кипящей слюне, трещать и лопаться, как взрывная карамель.       Жарковато сегодня.»       Элли передёрнуло. ...       Общение с Игорем постепенно исчезало, однако невероятно долго оно не могло прерваться окончательно. Элли переживала это тяжело, быть может, даже с некой болью, но поскольку не было ни ссор, ни недопониманий, винить кого-либо не приходилось. И ведь согласитесь: страдать, когда некого винить (в том числе и себя) как-то трудно. Элли не рассказала Игорю о книге Вадима. Игорь давно стал избегать всех разговоров о ноябрьском теракте, словно это напрямую касалось только его. Словно ему было, что скрывать. Да, даже подобная странная мысль как-то пришла Элли в голову.       Элли прочла две записи и какое-то время больше не прикасалась к блокноту, полному боли. Он отяжелял сердце не избыточными надеждами Вадима и его планами на жизнь, нет. Это была боль утраченной жизни одной души, и неважно, какой была эта жизнь, важно то, что она была.