Приручить

Питер очнулся от резкой, пульсирующей боли. Сознание возвращалось медленно, будто сквозь густой туман. Первое, что он почувствовал, — холод. Металлический, безжалостный. Запястья ныли, кожа под наручниками горела. Он открыл глаза. Комната была знакомой — слишком знакомой. Его комната. Те же стены, те же шторы, слегка колышущиеся от сквозняка. Только теперь всё выглядело иначе: чуждо, враждебно, словно пространство больше не принадлежало ему. Он был пристёгнут наручниками к батарее. — Больно… — вырвалось у него хриплым шёпотом. Голос прозвучал странно — слабый, надломленный, будто это говорил не он. Питер сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает паника. В квартире стояла тишина. Не уютная, не спокойная — глухая, давящая. Такая тишина не успокаивает, а пугает, заставляет вслушиваться в каждый собственный вдох. Казалось, стены следят за ним, а воздух стал слишком плотным, чтобы дышать свободно. Воспоминания накрыли волной. Вчерашний вечер вспыхнул в голове обрывками: голос Тони, резкие движения, страх, который не отпускал ни на секунду. Питер зажмурился, стараясь отогнать картинки, но они всё равно просачивались сквозь сознание. Мне нужно бежать. Эта мысль возникла внезапно — чёткая, ясная, почти болезненная в своей простоте. И больше никуда не уходила. Она крутилась в голове, повторяясь снова и снова, вытесняя всё остальное. Бежать. Питер судорожно огляделся, насколько позволяли наручники. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук слышен во всей квартире. — Как же мне вырваться?.. — прошептал он сам себе. В отчаянии он пытался вспомнить хоть что-то полезное. Детективные сериалы, которые он смотрел вечерами. Сцены побегов, импровизированные отмычки, случайные предметы, превращённые в шанс на свободу. Взгляд зацепился за подоконник. Там стояли цветы в горшках — ухоженные, зелёные, слишком живые для этой мёртвой тишины. В землю были воткнуты тонкие металлические проволоки — опоры для роста стеблей. Питер замер. Надежда была хрупкой, почти нелепой, но другой у него не было. Он осторожно потянулся, морщась от боли в плечах, пальцы дрожали, но всё же коснулись холодного металла. С усилием он вытащил одну проволоку и согнул в шпильку. — Так… надо всунуть и провернуть… — бормотал он, стараясь говорить ровно, будто это могло удержать его от паники. Первая попытка не удалась. Потом вторая. Наручники не поддавались, металл резал кожу, руки тряслись всё сильнее. Питер стиснул зубы, сдерживая стон. Только не сейчас. Только не сдаваться. На какой-то по счёту попытке раздался тихий, почти незаметный щелчок. Питер замер, не веря. Ещё одно осторожное движение — и наручники разомкнулись. Он резко отдёрнул руки, прижимая их к груди, тяжело дыша. Боль была сильной, но теперь она казалась почти желанной — доказательством того, что он свободен. Пусть пока всего лишь на несколько шагов. Но это был шанс, а значит, он им воспользуется. Питер действовал быстро, руки всё ещё дрожали, тело отзывалось болью на каждое движение, но страх гнал его вперёд сильнее любой слабости. Он не позволял себе думать — ни о прошлом вечере, ни о том, что будет дальше. Только движения: одежда, обувь, ключи. Всё на автомате. Ещё секунда — и дверь за его спиной тихо захлопнулась. Он сбежал.

***

— Питти… детка… папочка дома. Голос Тони прозвучал привычно ласково, почти игриво. Он вошёл в комнату, уже представляя, как увидит омегу — послушного, сломленного, ждущего. Комната была пуста. На мгновение он замер, не веря глазам. Затем воздух словно сгустился. — …Что? — прошипел он. Ярость хлынула по венам, обжигая, лишая рассудка. Альфа резко развернулся, осматривая комнату, словно Питер мог спрятаться в тени, раствориться в стенах. — Вот же сука непослушная, — зарычал он, сжимая кулаки. — Из-под земли достану и прибью! Голос сорвался на крик, отразился от стен, вернулся эхом, ещё больше раззадоривая его. Мысли метались хаотично. Куда он мог деться? К друзьям? Возможно. К родителям? Слишком очевидно… Питер не настолько глуп, чтобы идти туда, где его будут искать первым делом. Эта мысль злила ещё сильнее.

***

Питер сидел в кабинете Баки. Комната была просторной, строгой, пропитанной запахом дерева и бумаги. Большой стол, полки с папками, приглушённый свет — всё здесь внушало ощущение порядка и безопасности, которого ему так не хватало. Он сидел на краю кресла, сжав ладони между коленей. Сердце всё ещё билось слишком быстро, но здесь, впервые за долгое время, он позволил себе вдохнуть чуть глубже. Его впустили без единого вопроса. Он был сыном всеми любимого начальника. Мальчиком, которого знали с детства, которого видели смеющимся в этих коридорах. Питер ждал прихода отца. — Питер? Прошло около сорока минут, прежде чем дверь кабинета тихо открылась. Баки вошёл без спешки — и остановился на полушаге. — Что ты тут делаешь?.. Слова застряли в горле. В чёрном кожаном кресле, сжавшись в комок, сидел его сын. Питер упирался лбом в колени, словно пытался исчезнуть, стать меньше, незаметнее. Когда он поднял голову, Баки увидел заплаканные глаза, опухшие веки, следы, которые невозможно было не заметить. Мир словно дал трещину. — Пап… — едва слышно выдохнул мальчик. И этого было достаточно. Баки подошёл ближе, медленно, будто боялся спугнуть. В груди поднималась тяжёлая, глухая волна — та самая, от которой темнеет в глазах. — Это кто с тобой сделал? — спросил он, уже зная, что ответ ему не понравится. Он не хотел верить. Не хотел даже допускать мысль, что это мог быть Тони. Порядочный человек. Муж. Вчера всё выглядело… нормально. Почти счастливо. — Он… — голос Питера дрогнул. — Тони… Слова обрушились, как приговор. — Забери меня от него… пожалуйста… помоги… — Питер не выдержал и заплакал, срываясь, цепляясь за последние остатки самообладания. Баки сжал кулаки. — Убью его, — сказал он тихо. В этом не было крика. Не было истерики. Только холодная, смертельно спокойная уверенность. Нет ничего страшнее для родителя, чем видеть, как страдает его ребёнок. Баки сделает всё. Абсолютно всё. Альфа действовал быстро, не теряя ни минуты, он вызвал Говарда и Марию, а затем — врача для Питера. Родители альфы приехали почти сразу. Мария вошла в кабинет первой — и остановилась, будто наткнулась на невидимую стену. Её взгляд упал на омегу, сидящего в кресле, бледного, сломленного, с потухшими глазами и следами побоев на теле. — Тони… — выдохнула она. — Нет… Слёзы выступили на глазах, и она поспешно отвернулась, прижимая ладонь ко рту, словно пытаясь удержать крик. Все прошли в кабинет и молча заняли свободные стулья. Воздух был тяжёлым, натянутым, как струна перед разрывом. — Что случилось?! — возмутился Говард, не выдержав тишины. Баки медленно повернулся к нему. В его взгляде не было ни растерянности, ни сомнений — только ярость, сдержанная огромным усилием воли. — Вы не видите, — процедил он, — что сделал ваш сын? Голос дрожал, но не от слабости — от ярости. В этот момент в кабинет вошёл врач. Он сразу перешёл к делу: осторожно осматривал Питера, задавал короткие, профессиональные вопросы, обрабатывал ссадины и синяки. Питер отвечал тихо, не поднимая глаз. Каждое прикосновение отзывалось болью, но он терпел. — Это сделал мой сын? — наконец спросил Говард. Он посмотрел на Питера, на младшего омегу, словно надеясь услышать другое имя. Любое — только не это. Вопрос повис в воздухе. И тишина, что последовала за ним, была страшнее любого ответа. — Д… да… — прошептал Питер. Голос был едва слышен, словно каждое слово давалось ему с усилием. Он не поднимал глаз, будто боялся, что, посмотрев прямо, снова увидит что-то страшное. — Тогда нужно вызвать его и во всём разобраться, — напряжённо произнёс Говард. — Возможно, он не виноват. Питер резко вздрогнул. — Нет… — выдохнул он. — Не надо, пожалуйста… только не он… Тело омеги начало дрожать. Дыхание сбилось, руки судорожно сжались в кулаки. Паника накатывала волной — быстрой, липкой, лишающей возможности мыслить. — Пожалуйста… — повторил он, уже почти не контролируя голос. В этот момент вмешался врач. Он поднял голову, и во взгляде, которым он посмотрел на взрослых, было откровенное возмущение — профессиональное, холодное, но оттого не менее жёсткое. — Да, давайте, — резко сказал он. — Добейте парня окончательно. В комнате стало ещё тише. — У него травмы по всему телу, — продолжил врач, делая пометки. — Я настоятельно рекомендую осмотр у врача для омег. Возможны разрывы. Также необходимо направление к психологу. - Он захлопнул блокнот.— Сейчас я сделаю ему укол успокоительного, — добавил он уже мягче, обращаясь скорее к Питеру, чем к остальным. Баки медленно поднялся со стула. — Ваш сын, — холодно произнёс он, глядя на Говарда, — больше никогда в жизни не подойдёт к нему. В его голосе не было угрозы. Это было обещание. Мария подняла глаза. — Вы говорите о разводе? — тихо уточнила она. И в этом вопросе было всё: страх, вина, боль и понимание, что назад дороги больше нет. — Именно, — твёрдо сказал Барнс. — Мне мой ребёнок нужен живым и здоровым. И это моя вина, что с ним произошло такое. Он не отвёл взгляд. В этих словах не было попытки оправдаться — только тяжёлое, разъедающее чувство ответственности. — Может, хотя бы мы узнаем, что именно случилось, — осторожно начал Говард. — А уже потом будем решать. Но сначала отпустим мистера… — Стрэнджа, — спокойно добавил врач. — Я сделал всё, что мог в данной ситуации. Он аккуратно сложил инструменты, собираясь уходить. — Спасибо, Стивен, — кивнул Баки. — Я оплачу всё на ваш счёт. До свидания. — До свидания. Выздоравливай, Питер, — мягко сказал врач. Омега лишь слабо кивнул в ответ. Дверь кабинета закрылась, и доктор покинул помещение, оставив после себя гнетущую тишину. Мария некоторое время молчала, словно подбирая слова. Затем осторожно приблизилась и присела напротив Питера, стараясь не напугать его лишним движением. — Питер, милый… — тихо заговорила она. — Расскажи нам, что случилось. Её голос был мягким, почти материнским, и в нём не было ни давления, ни осуждения — только искреннее желание понять и защитить. В комнате снова повисла тишина. Но теперь она была не пустой — она ждала правды. — Мы… — Питер запнулся, голос задрожал. — Мы приехали домой… и он захотел… снова… Слова давались тяжело, словно каждое нужно было вырывать изнутри. — Он никогда… — дыхание сбилось, — Никогда не спрашивал, хочу я или нет. Я говорил… просил… чтобы не… Он судорожно вдохнул. — А потом он достал все эти вещи и… — голос сорвался. Питер не выдержал и снова разрыдался, закрывая лицо ладонями. — Он делал мне больно… — сквозь слёзы продолжал он. — Я ничего не мог сделать… Я правда думал, что он изменился… после того раза… когда он побил Тора и запер меня в комнате… Слова путались, переходили в всхлипы. — Он… — Питер задыхался. — Он всегда получает удовольствие от того, что мне больно… Он поднял заплаканные глаза на отца. — Пап… забери меня… пожалуйста… я старался… правда… — голос сорвался окончательно. — Но в следующий раз… я не смогу сбежать… я не хочу… не хочу… Он плакал безудержно, полностью теряя контроль. В комнате повисла тяжёлая тишина. — Так это… не в первый раз, — медленно произнёс Баки. Кулаки сжались так, что побелели костяшки. — Я отдал сына монстру, — продолжил он глухо. — Для меня этого достаточно. Я забираю его. И в этих словах не было сомнений. Это было решение, за которым последуют действия. — Но вы же понимаете, какими будут убытки? — возмутился Старк, с трудом сдерживая раздражение. В его голосе звучал не страх — расчёт. Баки медленно усмехнулся. Улыбка была холодной, хищной, совсем не располагающей к компромиссам. — Их не будет, — спокойно ответил он. — Ведь вы же не хотите, чтобы в СМИ узнали, что ваш сын — монстр. Слова легли тяжело, как приговор, Старк побледнел, затем сжал челюсти. — Тогда встретимся в суде, — бросил он. — Мне жаль, что такое выгодное дело прогорает. На мгновение его взгляд остановился на Питере — холодный, осуждающий, лишённый даже тени сочувствия. Будто перед ним был не живой человек, а досадная ошибка. Мария задержалась у двери, она обернулась, её глаза снова наполнились слезами. — Прости нашего сына, — тихо сказала она, прежде чем выйти вслед за мужем. Дверь закрылась. — Питер, всё будет хорошо. Я обещаю, — тихо сказал Баки.

***

По рекомендации врача они приехали в больницу. Светлая палата утопала в дневном свете. Белые стены, запах лекарств, ровное гудение приборов — всё здесь было слишком спокойным по сравнению с тем, через что он прошёл. На больничной койке лежал омега в тонкой пижаме. Бледный, измождённый, с опухшими от слёз глазами. Он казался хрупким, почти прозрачным. — Отец… — Питер говорил с трудом. — Нельзя говорить папе… ему нельзя переживать. Его удар… хватит… малыши могут… Он не успел договорить, дверь палаты резко распахнулась. — Питер, милый! Стив ворвался внутрь, почти бегом, забыв обо всём — и о врачах, и о внушительном животе, и о собственном состоянии. Он подлетел к кровати сына и осторожно, но крепко обнял его. — Это он с тобой сделал?.. — голос задрожал. — Я убью его… отрежу руки, ноги, голову… - Слова тонули в всхлипах. — Пап, — Питер мягко коснулся его руки. — Успокойся… тебе нельзя волноваться. Стив закрыл глаза, тяжело дыша, стараясь взять себя в руки. — Милый… прости нас, — прошептал он. — Мы не должны были отдавать тебя этому зверю. Он обнял сына осторожно, бережно, словно боялся причинить ещё хоть каплю боли. — Мы были эгоистами. Прости нас, сынок. В палате собралась вся семья. Тёплые руки, тихие голоса, присутствие тех, кто действительно любил и защищал. И впервые за долгое время Питер почувствовал облегчение. Он знал - его мучительное замужество осталось позади.