Приручить

С тех пор прошла неделя. Омега провёл её в своей палате. Каждое открывание двери заставляло его вздрагивать — сердце подпрыгивало, дыхание сбивалось, тело реагировало раньше разума. Ночами он почти не спал. Кошмары возвращались снова и снова, цепляясь за память, выворачивая её наизнанку. Психолог помогал — разговорами, простыми советами, — но этого всё ещё было недостаточно. Сегодня его выписывали. Он вернётся домой. В свою бежевую, уютную комнату. К окну, выходящему в сад. К родителям. В жизнь без брака, без замка на двери, без чужой воли над своим телом. — Ты готов? — Стив мягко улыбнулся и подошёл ближе. — Да, — тихо ответил Питер. Он взял свой рюкзак — лёгкий, почти пустой. — Тогда поехали домой. Стив направился к выходу своей чуть неловкой, осторожной походкой. Питер шёл следом. Дома стало легче. Его комната встретила его тишиной и знакомым теплом. Кровать. Полки. Плед. Всё было на своих местах. Всё — его. Он сел, коснулся простыни, словно проверяя: это реально, это не сон. Стив кормил его вкусной домашней едой, причитая как сильно Питер похудел, как нужно набираться сил, как всё обязательно наладится. Баки почти не выходил и работал из дома — оставался рядом, на случай, если омегу накроет приступ тревоги или истерика. Он ничего не навязывал. Просто был рядом. И это помогало. Как Питер себя чувствовал? Ужасно? Нет. Разбито? Тоже нет. Он чувствовал себя грязным. Использованным. Словно с него содрали кожу и оставили на показ, без защиты, без права забыть. — Питер, — спокойно обратился к нему Вижн, его психотерапевт. Голос был ровным, уверенным, без жалости. — То, что ты сейчас чувствуешь, — это не стыд. Это не вина. Это реакция на насилие. Твоё тело и твой разум пытаются вернуть контроль. Питер сидел, сцепив пальцы, и смотрел в пол. — Мне кажется, будто это навсегда, — признался он тихо. — Будто я… испорчен. Вижн покачал головой. — Ты не сломан, — мягко сказал он. — С тобой сделали ужасные вещи. Но это не определяет тебя. Грязь — не внутри тебя. Она снаружи. И её можно смыть. Не сразу. Не за день. Но можно. Питер поднял глаза. Впервые за долгое время — без слёз. Психотерапевт занимался с Питером почти каждый день. Две недели, наполненные медленными шагами, осторожными попытками восстановить дыхание и контроль над телом. Становилось ли легче? Возможно. Но всё ещё каждый скрип двери заставлял его вздрагивать, сердце подскакивало, дыхание сбивалось. Сон был прерывистым, наполненным тенями того ужаса, а Стив всё ещё пытался аккуратно кормить его, тихо причитая: — Совсем худенький, давай немного покушаем… — ласково ворчал он. Его забота была почти смешной в своей чрезмерности, и в то же время — необходимой, словно якорь в этом хаосе воспоминаний. И вот, спустя эти долгие дни, к Питеру пришли его друзья. Он сам не был готов сразу, поэтому визиты откладывались, но теперь он почувствовал, что может встретиться с ними. — Питер… — Локи подошёл первым, сдерживая эмоции. Он осторожно обнял омегу, больше для того, чтобы показать что он рядом, чем для утешения. — Мы всё это время думали о тебе. Питер сжался в его объятиях, чувствуя тепло, которое не причиняло боли, не требовало отдачи. – Я… — начал он, но слова застряли в горле. — Не надо объяснять, — перебил Локи мягко. — Просто знай, мы с тобой. Тор стоял рядом, руки сцеплены, плечи напряжены. Его взгляд был полон вины. — Мне… Мне жаль, Питер, что я не помог раньше, — проговорил он низким голосом. — Я должен был быть рядом… Я должен был… — Тор запнулся, слова застряли в груди. — Защитить тебя, я же твой друг…. Питер почувствовал, как в груди что-то тронулось. Друзья рядом. — Спасибо вам, — тихо сказал он, глаза блестели. — Я… я не знаю, что сказать. — Не нужно слов, — ответил Локи, сжимая его руку. — Просто будь. Это всё что нам нужно. Они сидели так какое-то время, молча. Атмосфера была густой, почти осязаемой: свет мягко падал через окно, отражаясь в спокойной комнате, пахло свежим воздухом из сада и лёгкой сладостью цветов на подоконнике. Всё было так мирно, и в этом мире, впервые за долгое время, Питер ощущал, что ему не грозит опасность, что никто не причинит боль. — Мы будем рядом, — прошептал Тор, наконец выдохнув. — Каждый день. Не важно, что случилось, не важно, как долго… Мы не отпустим. И в этот момент омега понял, что хоть его тело и душа ещё несут раны, его окружает поддержка. Поддержка, которая, как солнце после долгой бури, мягко согревала холодные края его сердца. Он позволил себе впервые за долгое время расслабиться, почувствовать, что быть уязвимым — это не значит быть сломанным. А рядом — друзья, которые останутся с ним, сколько бы времени ни потребовалось, чтобы снова почувствовать себя целым.

***

Вам наверно интересно что в то роковое утро случилось с Тони после того как Говард и Мария покинули кабинет Барнса. — Энтони Говард Старк! Выходи! Я знаю, что ты здесь! Голос прорезал тишину как нож. Злой альфа пробирался сквозь разгромленную квартиру — перевёрнутую мебель, пустые бутылки и запах алкоголя. Каждый шаг отдавался глухим эхом, усиливая ярость. — Выходи по‑хорошему! — прорычал он. Внутри всё кипело. Он был готов убить. Не ударить — уничтожить этого алкаша‑насильника, стереть с лица земли. Он прошёл дальше — и увидел его. Тони лежал на кровати, не раздеваясь, в беспорядке, пьяный до бесчувствия. Лицо осунулось, взгляд мутный, в движениях — ленивое презрение к реальности. — Ты на кого похож? — Говард остановился у кровати. — Это вина твоей матери, она распустила тебя. Тони медленно повернул голову. — О, пришёл пилить мне мозг? — равнодушно спросил он, растягивая слова. Это было последней каплей. — Ты смеешь язвить?! — взорвался Говард. — Ты вообще понимаешь, что натворил?! Он шагнул ближе, лицо покраснело от злости. — Ты опозорил семью. Ты разорил нас. Ты довёл мать до больницы! — голос сорвался. — Барнсы подают на развод. Что ты сделал с парнем?! На нём живого места нет! Тони усмехнулся. — Показал своей сучке её место, — лениво произнёс он. — Учил слушаться и уважать. Он приподнялся на локтях, глаза блеснули нездоровым огнём. — Не будет никакого развода. Он принадлежит мне. Он мой. Захочу — убью. Он рассмеялся. Громко. Надрывно. Безумно. Смех эхом разнёсся по квартире, и в этот момент стало ясно: это уже не просто испорченный человек. Это — монстр. Говард больше не кричал. Он смотрел на сына долго, тяжело, словно впервые видел перед собой не человека, а чуждое, опасное существо. Смех Тони ещё звенел в ушах, отдавался мерзким эхом в пустой квартире. — Всё, — тихо сказал он. Он развернулся и достал телефон. Руки не дрожали — решение было принято окончательно. — Это Говард Старк, — его голос был холодным и чётким. — Мне нужен экстренный наряд врачей. Да. Пациент опасен. Агрессивен. Потеря связи с реальностью. Да, закрытое учреждение. Полная изоляция. Он нажал «отбой» и медленно повернулся обратно. Тони всё ещё улыбался. — Что, папочка, решил меня в психушку сдать? — хмыкнул он. — Не выйдет. Я все равно сбегу как в прошлый раз. Говард подошёл ближе. — Нет, — сказал он спокойно. — В этот раз — нет. Через некоторое время в квартиру вошли люди в форме. Спокойные, собранные, без лишних слов. За ними — врачи. Всё происходило быстро и отработанно. — Энтони Старк, — произнёс один из них. — Вы будете доставлены на принудительное лечение. — Уберите от меня руки! — Тони рванулся, но его тут же скрутили. Он вырывался, кричал, смеялся, пытался укусить, осыпал всех проклятиями, но силы были неравны. Ремни защёлкнулись на запястьях и груди. В вену вошла игла — и движения стали рваными, неуверенными. — Вы не имеете права… — голос начал заплетаться. — Я… я его муж… — Больше нет, — отрезал Говард. Тони поднял на него мутный, злобный взгляд. — Я сбегу, — прошипел он. — Как всегда. Говард наклонился ближе, чтобы сын услышал каждое слово. — Нет, Энтони, — тихо сказал он. — В этот раз ты не сбежишь. Тони увели. Дверь за ними закрылась с глухим, окончательным звуком. Это не было победой. Это было единственно возможным концом. Его увезли не в городскую клинику — слишком много имён, слишком много рисков. Машина свернула с трассы, миновала охранный пост, высокие кованые ворота с камерами и колючей проволокой. Табличка была нейтральной, почти безликой: частное закрытое медицинское учреждение. Ни названия, ни указаний — только код и допуск. Тони уже почти не сопротивлялся. Препарат тянул сознание вниз, делал мысли вязкими, тело — тяжёлым. Его вывезли на каталке, ремни не сняли. Двери закрывались за ним одна за другой — глухо, окончательно, будто отрезая прошлую жизнь слой за слоем. — Пациент Старк, — сухо проговорил врач, принимая документы. — Агрессия, бред собственничества, садистские импульсы. История побегов? — Да, — коротко ответил Говард. — Поэтому — максимальный уровень. Кивок. Подпись. Печать. Палата была одиночной. Белые стены, мягкие углы, окно под бронированным стеклом, кровать, вмонтированная в пол. Камера под потолком. Никаких острых предметов. Никаких дверных ручек изнутри. — Седация первые дни, — сказал врач, делая пометки. — Потом — терапия. Медикаментозная коррекция. Наблюдение круглосуточное. Контакт с внешним миром — запрещён. Говард смотрел, как дверь палаты закрывается, и как кодовый замок загорается красным. Тони что‑то пробормотал во сне. Улыбка дёрнулась на губах — злая, обрывочная. — Он опасен, — добавил врач тихо. — Но здесь он не причинит вреда никому. Даже себе. Говард кивнул. — Он больше никому не навредит, — сказал он глухо. — Этого достаточно. Он ушёл, не оборачиваясь. А за толстыми стенами, под светом холодных ламп, началась другая жизнь Тони Старка: без власти, без контроля, без жертв. Только тишина, лекарства и медленное беспощадное лечение. И на этот раз — без выхода. Тони пришёл в себя медленно. Сначала — лёгкая дезориентация: белый свет, глухая тишина, ровный гул оборудования. Руки — скованы ремнями на мягкой кровати, глаза — притуплённо наблюдают потолок. Голова гудит, тело — тяжёлое, как будто кто‑то положил свинцовые плиты на каждую мышцу. Он пытается подняться. Ремни сдерживают движение. Паника сжимает грудь, но привычная, инстинктивная ярость пока не вспыхивает — слишком много препаратов, слишком сильное воздействие. В глазах остаётся только едкая смесь раздражения и недоверия. — Где… — прошептал он, голос сухой и невнятный. — Я… В палату входит врач. Спокойный, без эмоций. — Пациент Старк, вы в безопасной среде. Любое агрессивное движение будет пресечено. Седация действует. Тони хмыкнул, уголки губ дернулись в привычной насмешке, но в глазах — странный блеск, почти смутный, обрывочный. Он делает попытку сесть, ремни удерживают, и он осознаёт: здесь не он хозяин. Ни на секунду. — Ха… — тихо пробормотал он, скрипя зубами. — Сам с собой, в привычном саркастическом тоне, смешанном с горечью и фрустрацией. Проходит день за днём. Сначала движения медленные, раздражение нарастает, каждый новый шаг вызывает срывные вспышки гнева, которые подавляются твёрдыми руками медицинского персонала. Тони злится, бурлит, но быстро устает — физически не может сопротивляться. Он разговаривает с врачами с привычным насмешливым, колким тоном, пробуя их на терпение, но делает это осторожно. Ремни и строгие процедуры научили его, что открытая агрессия ничего не даёт. Внутри остаётся прежний монстр — насмешливый, дерзкий, властный, но с каждым днём этот монстр сталкивается с правилами, рамками и невозможностью причинить боль. Постепенно в его поведении появляются проблески контроля: он учится управлять импульсами, иногда замирает в тишине, наблюдает за собой, изучает реакцию врачей. С каждым новым днём его привычная ярость сталкивается с ограничениями, и в нём зарождается смесь ненависти к обстоятельствам и к себе. Он всё ещё насмешлив, он всё ещё опасен — но пока этот мир не пускает его на свободу, ему остаётся только одно: учиться терпеть и ждать. Это — начало новой, медленной трансформации. Монстр остаётся внутри, но внешне его мир под контролем, и это впервые за долгое время он ощущает, что не может сломать чужих жизней.

***

Приступ случился на десятый день. Ничто его не предвещало — утро было обычным: лекарства, осмотр, короткий разговор с врачом. Тони сидел на кровати, опустив голову, пальцы сжимали край одеяла. Взгляд был странно спокойным. Слишком спокойным. — Пациент Старк, — сказал врач, делая пометку, — сегодня попробуем снизить дозировку. Тони медленно поднял голову. В следующую секунду спокойствие лопнуло. Он вскочил, рванулся к двери, с такой силой ударил по ней кулаками, что металл загудел. — ОТКРОЙТЕ! — заорал он. — СЕЙЧАС ЖЕ! Сигнал тревоги взвыл мгновенно. — Верните его! — голос срывался, переходя в хриплый рёв. — Где он?! Где мой омега?! Он бил по стеклу, по стенам, по собственной груди, как зверь, загнанный в клетку. — Дайте мне Питера! — он задыхался от ярости. — Я ему покажу! Я его научу! Я его сломаю так, что он умолять будет! СЛЫШИТЕ?! В палату ворвались санитары. — Не трогайте меня! — он бросился на них, глаза безумно блестели. — Он МОЙ! МОЙ! Я его муж! Я имею право! Его скрутили, прижали к полу. Он вырывался с нечеловеческой силой, рычал, смеялся и плакал одновременно. — Вы думаете, меня остановите?! — истерично смеялся он. — Я его всё равно найду! Он не уйдёт! Он НИКОГДА от меня не уйдёт! Игла вошла в вену. Даже под действием препарата он продолжал шептать, сквозь сжатые зубы: — Принесите… Питера… Я с ним… разберусь… Тело обмякло лишь через несколько минут. Он лежал на полу, тяжело дыша, взгляд расфокусирован, губы всё ещё шевелились, повторяя одно и то же имя. Позже врачебная комиссия собралась в закрытом кабинете. Карты, записи, видеонаблюдение, отчёты персонала. Главврач долго молчал, затем снял очки. — Это не просто зависимость и не аффективное расстройство, — сказал он наконец. — Мы имеем дело с тяжёлым расстройством личности с выраженными садистическими и контролирующими тенденциями. Полное отсутствие эмпатии. Фиксация на объекте. Опасность для окружающих. Он поставил подпись, окончательное заключение выглядело так: Пациент представляет высокую угрозу. Рекомендовано длительное принудительное лечение в закрытом учреждении. Полная изоляция от объекта фиксации. Любой контакт запрещён. Вероятность рецидива — крайне высокая. Внизу листа было коротко добавлено: Освобождение — не рекомендовано. Тони пришёл в себя уже в другой палате. Мягкие стены. Минимум предметов. Постоянное наблюдение. Он медленно моргнул, осознавая реальность. — Питер… — выдохнул он. Ответом была тишина. И в этой тишине впервые не было ни власти, ни контроля — только холодное, стерильное понимание, его больше не слушают. его больше не боятся. и он больше никого не держит в руках.