Floweret

— Сегодня двести пятнадцатый день со дня катастрофы, — шепчет Сокджин и тянет руки к консервам, что вскрыл ранее его брат. Зачем он считает сутки? Сам без понятия, но не перестаёт ставить крестики в блокноте. Отсчёт от прошлой жизни. «Раньше» уже никогда не будет и это давно понятно. Они сидят на пыльных пледах и пытаются успокоиться после дневной «пробежки» от живых. Кто знал, что после конца света и начала апокалипсиса сильнее будут бояться никак не зомби, а людей? Особенно омеги, которых сейчас или убивают, или держат где-то для плотских утех, или же продают. Или ищут.  — Надо было помочь тем омегам… Тэхён в первые минуты держит спокойствие. После трёх он уже не может спрятать дрожь в руках, когда передаёт скудную еду хёну. Он тоже омега и точно знает, что его вместе с Сокджином вряд ли бы спасли в подобной ситуации. Нет, конечно, можно было бы убить десять человек, ради освобождения незнакомых девушек и парней. Но как-то не сильно хотелось лезть туда на рожон. Они чуть ли сами не оказались в том чёртовом военном грузовике, благо младший Ким напрятал в одежде много ножей, которые и спасли от рабства.  — Цветочек, я понимаю тебя, что ты хотел спасти тех… людей. Но и ты пойми меня. Я думал в первую очередь о нас, а не о других, — хрипит Тэ и отдаёт серебряную ложку. Какая разница, что серебряная? Да хоть из золота. Деньги мало значения играют в нынешнем мире. — Кушай, я сегодня буду дежурить.  — Но…  — Ничего страшного, тебе нужен отдых после случившегося, а я посторожу, — гладит по чёрным сальным волосам и устало улыбается, видит ответную улыбку. — Поешь и иди на второй, там хорошая кровать. Поспи. Сокджин кивает и продолжает жевать, сдерживая рвотный рефлекс. Это обычное консервированное мясо, но Джин никогда не любил консервы. Не любил, да и сейчас не любит, но обстоятельства заставляют питаться тем, что есть. Он смотрит краем глаза на младшего, который с неким удовольствием ест свою порцию. Как у него так получается? Через десять минут Тэхён желает брату спокойной ночи, а Джин — быть утром живым. Это такой своеобразный ритуал перед каждой ночью с начала апокалипсиса. Старший Ким быстро засыпает из-за перенасыщенного страхом дня. Если по-честному, то каждый час пропитан липким ожиданием смерти и трелью мёртвых. Эти звуки заменили шум машин и говор людей. Они заменили мелодию жизни. И этот дрожащий звук из прогнивших ртов является единственной песней сегодня. Будет являться завтра. Теперь всегда. Тэхён сидит на всё тех же пледах и обращает внимание в двух метрах от себя на дверь, сзади которой кто-то стоит. Видно тень через щель между ней и полом. Как эта тень неспешно передвигается. Слышны хрипение и трель. Парень сжимает сильнее в руке нож, пялится на то, как ручка крутится и скрипит. Вот Ким уже бесшумно встаёт и подходит на шаг ближе, но вдруг громкий выкрик. Человеческий выкрик. Трель ускоряется и усиливается, а тень за дверью пропадает. Тэхён облегчённо выдыхает и, подойдя к чуть открытому окну, видит, как за кем-то бегут около двадцати укушенных. Наблюдает, как второй открывает дверь машины и даёт залезть первому, пока сам заводит мотор. О, уже около пятидесяти от звонкого крика. А она всё не трогается с места. Неужели кончился бензин? Нет, это похоже пикап на солнечных батареях. Тогда что не даёт им стартовать от толпы мертвецов?  — Твою мать, быстрее! — кричит явно дурак из салона пареньку, который что-то несёт в руках, каким-то образом оббегая зомби. Тэхён трёт глаза и промаргивается. Почему этого не пытаются съесть? — Хосок, твоя задница нам ещё дорога!  — Да замолкни ты! — рявкает этот самый Хосок и прыгает в кузов пикапа. Машина уезжает, а Тэхён хлопает ртом, понимая, что этот чёртовый незнакомец каким-то образом не стал предполагаемой едой для укушенных. Ким отходит от окна и скатывается по стене, осознавая увиденное. Всё произошло слишком быстро. Парня не трогали мёртвые, словно не видели. Или же считали за своего? Всю ночь он думает об этом и иногда вздрагивает, когда слышны «голоса» зомби. Он засыпает под утро, обнимая нож и хмурясь во сне. Опять снится прошлое, которое такое далёкое и чужое, ведь тот Тэхён остался в нём. Сейчас парень на восемнадцатом году жизни не знает, что будет дальше и кем является. Он только понимает, что должен быть рядом с братом и защищать его. Обязан. Начало нового дня начинается под усиленный аромат полевых цветов, который младший любит вдыхать, чтобы успокоиться и прийти в себя. Джинов запах попадает в лёгкие, но тело странно реагирует на него. Омежье тело. Аромат обволакивает, проникает, впитывается, щекочет, дразнит. Зовёт. Тэхён тихо стонет и окончательно просыпается, пугаясь внутреннего желания. Боже, он же его брат! Да ещё и омега! Эта далеко не первая течка хёна, проходящая рядом с братом, но обонятельные рецепторы будто сломались. Может это происходит из-за прошлого цикла Джина, когда младший помог ему? А запах оседает на сухих тэхёновых губах, по которым через секунду пробегается язык. Низ живота начинает сладко тянуть, поэтому парень резко поднимается и идёт к крану на кухне. Хорошо, что этот дом имеет собственный колодец: вода, хоть и холодная, но есть. Он умывается и пьёт прохладную жидкость с руки. Ему нужно прийти в себя. Пока не получается. Чтобы начать более-менее нормально думать, требуется шестьдесят три секунды, которые Тэхён отсчитывает шёпотом, надеясь забить цифрами голову, а не течным Сокджином. Для осознания, что никаких блокаторов нет, а самая ближайшая аптека находится на другом конце городка, ещё тридцать восемь секунд. Оставлять его одного не может, но это явно потребуется, ведь рядом могут проходить эти животные — альфы, — которые точно учуют течку. Тэхён этого точно не хочет. Он решает задержать дыхание на несколько минут, когда уже стоит перед дверью в спальню, откуда слышится шорох и хныканье. Тихие болезненные стоны и одно единственное имя.  — Тэ… Тэхён-ах, — шепчет Джин, но младший прекрасно разбирает своё имя в всхлипах. Для этого не требуется хороший слух. Для этого требуется необузданное желание. Он шумно сглатывает и открывает дверь, застывая на пороге. То, что он видит, несомненно будет преследовать его ещё долгое время: изворачивающийся и скулящий Сокджин. Внутренний зверь тянется к потному и красивому хёну, который сжимает в руках постельное белье и выгибается, разводя ноги. Взгляд Тэхёна падает на мокрое пятно, а собственный член дёргается, когда слух улавливает очередной тихий стон. Стон боли. — Пожа-а-а-луйста, Тэхён-а-а-ах…  — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — утробно рычит и подходит ближе, смотря в глаза. В глаза, что сейчас полностью чёрные. В глаза, из которых идут слёзы животного желания. Влечения.  — Вылижи меня, — просит Джин и отводит взгляд, потому что стыдно. Теперь пялится в потолок и разводит ноги больше. Нет, не просит. Умоляет и вместе с этим приказывает. Это подтверждает взгляд, который начинает гулять через несколько секунд по телу Тэхёна. Зрительно раздевает, а стеснения уже нет. Только щёки и кончик носа от возбуждения малиновые. И, чёрт, это так нормально, когда младший снова улавливает своё имя. Оно срывается с покрасневших влажных губ, которые каждую секунду смачивает язык слюной, что скользит по ним и манит. Кто такой Тэхён, чтобы отказать брату? Он садится на постель между его ногами и пододвигает Сокджина ближе к себе за голые лодыжки. Парень опускается к приоткрытым устам, что тянутся к его, но всё ещё остаются нетронутыми. Дышит на них горячим воздухом, прикасаясь пахом к чужому, отчего старший поддаётся вперёд бёдрами и одновременно с этим накрывает губы брата. Трётся и жмётся ближе, наслаждаясь теплом родного тела. Джин ненормальный, раз грезит о единственном родном человеке как три месяца с прошлой течки. С того момента он понял, что длинные пальцы Тэхёна слишком приятно ощущать внутри себя. Как они движутся, растягивая узкий проход на манер ножниц. Как касаются простаты через раз, вырывая стон за стоном. Как пальцы полностью выходят и снова проникают, отчего слышно хлюпанье природной смазки. Как это правильно. Тэхён сминает мягкие губы и покусывает поочерёдно, мажет языком внутри небо и ряд зубов. Толкается бёдрами снова и наслаждается ногтями, что впиваются в спину с каждой секундой всё больше. Приносят жгучую боль, но настолько приятную, что младший разрывает поцелуй и утыкается в открытые ключицы. Стонет в них, поэтому по джиновой коже проходит вибрация, и кусает рядом с впадинкой, облизывает её и продолжает имитировать толчки. Тэ нравится солоноватая шелковистая кожа от пота с привкусом полевых цветов и еле уловимым запахом жжёного сахара, который остался от метки мужа, что был заживо съеден первыми заражёнными. Это как память о тёплом зимнем утре в последний день каникул и о прошлой жизни Джина. Фантом на коже, что исчезает с каждым днём. И Тэхён приятно мурлычет на ухо, покусывает его и водит носом по железам брата. Разве омеги могут рычать и мурлыкать? Тэхён, наверное, не омега, если из глубины снова вырывается звериный рык, когда Сокджин сжимает в руке его вставший член и надавливает через ткань спортивных штанов на головку, пока другую кладёт на бедро. Его родной хён гладит и загнанно дышит прямо в шею, целует уже как год появившуюся метку с неизвестным именем истинного, глубоко в себе жалеет, что там не «Ким Сокджин». У самого Джина по какой-то причине имени ещё нет, но он даже рад этому. Лучше в апокалипсисе без соулмейтов. Он прикасается одной ладонью к рубашке хёна, удерживаясь на весу. Тэхён желает провести подушечками пальцев по груди, очертить ореолы сосков, обхватить губами тёмные горошины и много чего ещё. Хочется больше прикосновений, поэтому старается расстегнуть хотя бы одну пуговичку, но они слишком маленькие. Они не поддаются трясущимся от возбуждения рукам. Младший неохотно отцепляет ласкающую ладонь брата и заносит за голову. Садится на Сокджина и достаёт из чехла на ремне нож, что отражает солнце и слепит глаза. Старший сначала не понимает и пугливо смотрит, стискивает оставшейся рукой бедро брата, но не отодвигается. Он ждёт.  — Не бойся, Цветочек, — ласково произносит Тэ и ведёт холодной сталью по скуле. Этот контраст горячей кожи и холода металла сносит все оставшиеся барьеры. Обнажает человека, показывая реальное животное, что хочет только одного. Секса. Джин не разрывает зрительного контакта, потому что хочет наслаждаться сполна этим звериным блеском в них. Младший усмехается и касается кончиком ножа пухлых губ, надавливая и заставляя открыть рот. — Проведи язычком.  — Я… — хочет возмутиться, но стонет на холодное оружие, когда младший несдержанно ёрзает на нём и одновременно с этим сплетает в замок их руки. Тяжесть тела настолько приятна и даже утешительна из-за предвкушения. Джин лежит под ним и не может противиться повелительному голосу и внутреннему омеге, который хнычет и умоляет, чтобы его коснулись там. Чтобы ещё раз поцеловали. Так же медленно и крышесносно. Чтобы оставили багровые пятна на шее. Укусили рядом с железами и провели носом, вдыхая аромат цветов лесных полей. Чтобы слизали собственную смазку с округлых ягодиц. Ему так сейчас необходимо ощутить язык на коже, который оставит мокрые дорожки. И чтобы это всё сделал Тэхён. Его младший брат. Сокджин осторожно наклоняет голову чуть влево и проводит кончиком языка по плоской стороне металла и хмурится, вспоминая, как этот самый нож сегодня оказался в горле какого-то самовлюблённого альфы, как по нему стекала артериальная кровь и марала руку Тэхёна. Да, клинок отмыли, но старший как будто чувствует во рту металлический привкус. Запах брата. Омега имел запах крови. Имел, сейчас же его нет. Он проводит по обуху снизу-вверх и прикасается почти что невесомо к острию, решает взглянуть на брата, что всё это время внимательно следит за действиями хёна. Джин опускается языком на само лезвие и немного сильнее надавливает, замечая, как Тэ сглатывает и облизывается. По смоченной слюной стали катится алая капля, за которой тут же нагибается Тэхён и слизывает. Он давно стал замечать, что, вероятно, одержим кровью, её запахом и самим вкусом. Ведь омега хочет себя вернуть, но после психологической травмы в пятнадцать лет лишился и стал пустым. Никому ненужным, кроме семьи — одного брата. Он может только слышать другие запахи, но никто не услышит его. Единственное, что лучше крови, — полевые цветы. А металлический вкус отдаёт ароматом течного омеги, отчего вырывается стон. Язык скользит по сокджиновой щеке от губ к виску. Шёпотом на покусанное ушко «прости». Убирает от чужого рта нож и отрывается, снова принимая сидячее положение. Джин отрывисто дышит и неосознанно водит рукой по тэхёновой ноге.  — Тэхён-ни-и, я так сильно хочу… почувствовать. Тебя. Внутри, амгх… себя, — Джину сложно даются слова, но он собирается с мыслями и продолжает: — Я помню, как твои пальцы двигались во мне в прошлый раз. Я тогда представлял, что это твой член, который так приятно попадал по простате. Мне так сильно хотелось, чтобы ты взял меня на том потрёпанном диване и после каждого толчка шептал те слова, чтобы я дрожал в твоих руках и стонал, — рассказывает и наблюдает за изменившимся лицом. — Так вот, Тэ, я хочу, чтобы ты сначала меня вылизал, потом резко вошёл и так чертовски медленно двигался во мне, чтобы ты видел, как я плачу от желания, как я умоляю. Я хочу, чтобы ты видел, как мне хорошо, когда ты меня трахаешь.  — Цветочек, это так по-блядски звучит из твоего прекрасного ротика, — щебечет с улыбкой-оскалом Тэхён и поддевает концом клинка рубашку Джина. Эти секунды, когда ткань рвётся под напором острого металла, так отпечатываются в сознании старшего Кима, который неотрывно наблюдает за возбуждённым и потным братом. — Знаешь, чего я хочу? Сокджин молчит, ведь только догадывается. Тэхён ждёт ответа, снимая через горло растянутый серый свитер и оставаясь в штанах и чёрных высоких конверсах. Джин же лежит в порванной рубашке и грязных светло-охристых брюках. Тишина продолжается около семи минут. Младший выгибает одну бровь, а Джин в своих мыслях, представляет, как его брат кусает за плечо, когда медленно входит со спины и сжимает бёдра. Он представляет, какие глубокие стоны у Тэхёна. А сам скулит все эти семь долгих минут.  — Может ты хочешь не «чего», а «кого»? — самодовольно произносит через силу Сокджин и, шумно выдыхая, облизывается, разглядывая бронзовую кожу груди и торса. Наблюдает, как по ним ползёт капелька пота. Уже хочет подорваться, но слышит ответ.  — Да, — качает головой, отчего чёрные вьющиеся волосы подскакивают и открывают вид на лоб, покрытой испариной, — я хочу тебя, Джин, — соглашается Тэ и растягивает губы в улыбке, удовлетворяясь внимательным взглядом на себе. Это так льстит. — А знаешь как?  — Могу только предполагать, — тихо говорит и надавливает указательным пальцем на бугорок в штанах, оттого Тэхён шипит и покачивается, ощущая член, что упирается в ягодицы. Омежья сущность даёт о себе знать, желая почувствовать внутри себя его. И это сильное чувство у него впервые. — Расскажи.  — Стоя, когда твои ноги обвивают мою талию. Вообрази, как спина соприкасается с холодной стеной, когда я вхожу в тебя снова и снова. Представил? А потом лёжа, смотря в глаза и ловя каждый стон губами. Сидя, когда ты уткнёшься мне в плечо и сам будешь двигаться. Управлять, — каждое слово он произносит, целуя лоб, нос, щёки, не касается мокрых губ, кусает подбородок и шею, зализывает. Расцеловывает грудь и делает, что хотел: обводит языком ареолы и берёт в рот тёмные горошины по очереди. Спускается влажным следом вниз. Каждое слово сопровождается тихим скулежом и мычанием. Тэ дышит на выпуклость в брюках и ведёт ладонями по симметричным бокам, останавливаясь на кромке оставшейся одежды. — Представь, каким вкусом будут мои губы после твоей смазки. А как будет заполнено, когда я полностью войду в тебя? Представь, как ты будешь сдерживать стоны наслаждения, ведь нас могут услышать. А как я буду ласково звать тебя, как ты и хотел, но вместе с этим пошло и грязно. Ты ведь этого хочешь? Сокджин закусывает губу и мычит, ведь это слишком невообразимо и так приятно звучит для него — течного и желающего член брата в себе. Он приподнимает бёдра, давая снять низ с себя. Он не стесняется наготы, потому что не в первый раз. В первый раз он раздет для брата. Джин чувствует вязкую смазку, что вытекает и впитывается в постельное бельё. А все чувства — будто раскалённый провод в воде. Одновременно приятно, но губительно. Внутри всё тянет и желает. Там миллиарды звёзд взрываются и появляются новые. Дрожь не покидает тело. Он ощущает, как Тэхён ведёт носом, начиная со щиколотки правой ноги. Младший проходит языком по голени, сгибая джинову ногу, лижет коленку и смотрит в глаза. Покусывает бедро и неожиданно перестаёт. Снова садится, но рядом, и ждёт, ведь на его вопрос так и не ответили.  — Да! — громко выкрикивает, но прикрывает рот ладонью, зажмуриваясь. Нужно тише, потому что укушенные услышат. Немного страшно, но с младшим всегда безопасно. По мокрой щеке бежит несдержанная слеза. Сокджин начинает надрывно шептать и так тихо, поэтому, чтобы услышать хёна, приходится прислушаться к каждому выдоху и вдоху: — Тэхён-ни… Я сильно хочу это… Всё то, что ты сказал.  — Перевернись и встань, — кичливо говорит, и Джин выполняет сказанное, кладя голову щекой на подушку. Он понимает, что смазки слишком много: она течёт по ногам, — посему ведёт бёдрами, пытаясь избавиться от ощущений, которые она даёт. Сокджин весь дрожит и ожидает, а когда его брат оставляет след от зубов на одной из половинок, начинает мычать и сильнее вскидывает задницу, выгибаясь в пояснице. Джин умоляет, и Тэхён не видит, но знает, что именно умоляет. Он хочет и просит того, кто это может дать. А Тэ даст и сам желает на своих искажённых инстинктах. Он шлёпает по ягодицам до красноты, наслаждаясь приятным для слуха скулежом. Сокджину больно, но от этого и приятно. Кожа горит и алеет, но возбуждение только усиливается с каждым шлепком. Так сладостно больно и невыносимо приятно. Эти противоречивые чувства заставляют сходить с ума под негой обострившихся инстинктов и стонать в ткань подушки. Мучает недолго, но у старшего каждая секунда равна часу. Каждое лёгкое прикосновение — взрывному удару.  — Пожалуйста, — шепчет он, сминает руками постель и замирает, когда ощущает дыхание на коже и ладони, что непривычно нежно гладят и раздвигают половинки. Тэхён слизывает языком природную смазку и мнёт упругие ягодицы, сжимая их. Он наслаждается вкусом полевых цветов и чмокает рядом с сочащейся дырочкой. — Пожалу… — он не договаривает, когда ощущает внутри себя язык. Стонет в свою руку, которую за секунду поднёс ко рту. Многогранность в его, Тэхёна, действиях заставляет скулить и ожидать. Резко и быстро, а через секунду неспешно и осторожно. И снова — бесконечно по кругу. У его брата нет определённых ограничений личности: с одними он грубый и неуравновешенный, с другими даже невинный и по-настоящему омега, с третьими спокойный и рассудительный. Сокджин не знает его настоящего. И Тэхён себя тоже. Мысли пропадают, когда Тэ толкается глубже и сжимает сильнее бёдра хёна. Младший отстраняется, облизывается, смакуя смазку на губах, и очерчивает кончиком языка влажное колечко мышц. Проникает в него сразу настолько глубоко, насколько позволяет длина языка. Обводит гладкие стенки, пока Джин только может поддаваться вперёд, насаживаясь. До сих пор хочется больше ощущений. Тэхён вылизывает горячее нутро и держит широкими ладонями бёдра. По губам старшего стекает слюна, пропитывая пожелтевшую наволочку, а трение сосков о ткань усиливается с каждым новым движением языка. С каждого чуть слышимого жалобного стона и хлюпанья он ощущает всё больше. Тэхён наслаждается узостью и запахом, который так яро улавливают обострившийся нюх. Он заводит одну руку под сокджинов живот и слегка сжимает член. Почти не касается, отчего его хён всхлипывает. Это мучение, кажется, будет продолжаться вечно. От этого и сладостно хорошо. Джин начинает что-то бормотать в подушку, когда большой палец проходится по головке и размазывает предэякулят. Он материт Тэ, который только вспомнил о его изнывающем возбуждённом органе. Он матерится, ведь Тэ делает это слишком превосходно, чтобы это было правдой. Старший несдержанно стонет, потому что ладонь начинает двигаться в такт ускоренному языку. Неописуемое наслаждение, которое испытывает сейчас каждую секунду, не может сравниться с чем-то ещё. Это так приятно и больно, так как рука, что осталась на одной из ягодиц, удерживает в одной позе и сжимает ту до посинения, впивается ногтями, оставляя бордовые полумесяцы. Боль, граничащая с наслаждением. Теперь Ким Сокджин знает, что ему нравится. И кто делает именно так, как хочется, даже не услышав все желания. Тэхён буквально ещё пару раз опускает руку по стволу и последние секунды невесомо ласкает снаружи, чтобы в итоге почувствовать, как кончают в руку. Тело Джина дрожит и тряпичной куклой падает на постель всё ещё с разведёнными ногами. Джину плевать, что он опустился животом и грудью на свою собственную сперму. Ему плевать, что с губ всё ещё стекает слюна. Он просто поворачивает голову и смотрит в чёрные глаза брата. Они дышат рвано и часто. Они вместе потные и грязные. Взгляд спускается на красные блестящие от смазки губы и щёки, и тихий стон тонет в душной комнате.  — Поцелуй, — просит хриплым голосом и на дрожащих руках поворачивается полностью к брату, который, быстро вытирая руку о край кровати, моргает и неотрывно наблюдает за идеальной фигурой. Да сам Сокджин идеальный. Особенно после оргазма: влажный от пота, глубоко дышащий и загипнотизированно смотрящий на тэхёновы губы, которые через секунду уже накрыты его. Слизывает капельки сначала с щёк, а потом и с уст, удивляясь, что они сладкие. Он никогда не думал, что его вкус настолько мягкий и приятный, даже сахарный, но в меру. «А это приятно», — подмечает старший, отдаваясь в поцелуе брату. Младший сразу же берёт инициативу на себя, вылизывая и лаская широко открытый рот. Теперь он пропитан течным запахом хёна, который так искусно ведёт себя. Джин самостоятельно залезает на Тэхёна, прижимаясь к всё ещё твёрдому члену. Тэхён мычит и, чувствуя, как его штаны намокают от смазки брата, обвивает руками талию, тянет на себя вплотную, чтобы между их оголённой кожей не осталось и миллиметра.  — Тэ-Тэ, это был мой самый лучший оргазм, — уверенно заявляет через поцелуи и кладёт ладони на потные плечи. Немного сжимает их, начиная неуверенно покачиваться. Проглатывает хриплый стон и ведёт пальцами по загорелой спине. — Хочешь, чтобы я помог тебе?  — Да. И этот глухой ответ меркнет в солнечных бликах, где продолжает кружить пыль.