сингулярность Ойкавы Тоору

Ойкава редко занимался самоанализом, поэтому упустил момент, когда взгляд все чаще ломался под грубыми чертами Хаджиме, когда сердце спотыкалось вместе с Тоору после очередного подзатыльника, а слуховое радио автоматически переключилось на другую станцию, по которой крутят только низкий хрипловатый смех Иваизуми. Ойкава уже второй год пытается разобраться в себе и в природе своих чувств, но все еще придерживается середины моста, левой стороны и привычного, давно изведанного «Ива-чан». У Тоору дурь хоть и независимо от возраста прогрессирует, но страх неизвестности входит в комплекс безусловных рефлексов. Сам Хаджиме не страшный, если его получше узнать, страшно то, с какой стороны сейчас смотрит на него Ойкава. Хотя, вид на угловатые линии челюсти и сосредоточенный на учителе темно-зеленый взгляд впечатляющий — звучит же пульсом под двести в тишине сознания Тоору. Ослабленный галстук, расстегнутая на две пуговицы рубашка и вечно спрятанные в карманах клетчатых брюк руки — Хаджиме есть непринужденность и парадокс ойкавиных чувств. Нет, с Иваизуми все в порядке, это просто Тоору снова забрел в какие-то дебри, дернул не за те рычаги и скачал вместе с программами вирусы — сбои теперь систематические, а когда Хаджиме его касается — циклические. Записанные на DVD диски ощущения ставятся на полки, Тоору у каждой подписывает дату и по ночам устраивает марафоны под веками. Ойкава не сказал бы, что и раньше высыпался, но то был волейбол, а это Иваизуми Хаджиме. Тоору, как обычно, покупает себе молочный хлеб, через день приносит в школу бенто и флиртует с девушками, чьих имен он даже не помнит. Зато оптический прицел всегда наведен на Иваизуми, на лице которого в последнее время проскакивает что-то более глубокое, чем привычное раздражение. Но справочников по Иваизуми Хаджиме еще не придумали, поэтому Тоору познает все методом проб и ошибок, подзатыльников и просто хмурых заточенных взглядов. Хаджиме рядом выглядит как что-то само собой разумеющиеся, постоянное и вечное. Хаджиме рядом весь прямоугольный, режущий пространство, с рукой на тетиве и стрелой у сердца Ойкавы. Но Тоору не отходит, знает, не убьет — в шкале доверия у них одиннадцать из десяти, а разум один на двоих, и то, кажется, Иваизуми. Но этого все еще недостаточно для Тоору, у которого сложность, очевидно, выкручена на максимум и последняя жизнь в кармане. Иваизуми простой, ясный и понятный, а Тоору в последнее время спотыкается о собственные ноги и дважды два на калькуляторе проверяет. На тренировках Ойкава и вовсе старается душить мысли о Хаджиме ещё в зародыше под аккомпанемент из хохота и очередной лавины шуток Ханамаки и Матсукавы. Ойкава откладывает свою личный конец света на черный день, ставит глушители, блоки, но даже они пропускают пару быстрых взглядов на друга. Иногда таймеры не срабатывают, и Тоору смотрит на Хаджиме дольше положенного — и все равно недостаточно. Ойкава продолжает натянуто улыбаться, врать миру и стараться поверить в собственную ложь, но Иваизуми врать у него не получается, да и смысла нет — он узнает. Рано или поздно, но все это вскроется, а пока у Тоору есть небольшая отсрочка и три секунды, что снова посмотреть на Хаджиме. Ойкава медленно переодевается, ловит взгляды-пули Иваизуми и чувствует, как кожу то разрывает, то сворачивает в местах пробития. Только от огнестрельного исход летальный, а пульс Тоору вырисовывается горными хребтами, скатываясь к равнинам, но Ойкава все еще жив. Тоору думает, что для мазохиста это нормальная реакция, но загвоздка в том, что Ойкава таковым себя не считает. Усмешка Хаджиме на это заявление сама воспроизводится в голове, и Ойкава косится на Иваизуми, потому что это было слишком взаправду. У Хаджиме взгляд свинцовый, задумчивый, по краям радужки зелень вся мутнеет, грязнится — Тоору прячет небольшую дрожь в кулаках. «Ива-чан, ты сейчас во мне дырку прожжешь!», — Ойкава быстро застегивает пуговицы школьной рубашки — следующий такой взгляд Хаджиме на голый участок кожи будет смертельным. Иваизуми что-то бурчит, ругается, говорит, что подождет его за дверью раздевалки, а Тоору так и не дожидается привычного «считаю до десяти — не успеешь переодеться, я ухожу». Почему Ойкаву никогда не предупреждают о изменениях во вселенском сценарии, на одной импровизации Тоору далеко не уйдет. Холодно. Снежинки мокрыми разводами на щеках тают, щиплют, да радужные нимбы у фонарей переливаются. У Ойкавы дыхание срывается ледяными порывами ветра, что инеем забивается под ранки на губах, и звуком хрустящего снега от шагов Иваизуми рядом. Шею ломит от желания повернуться в сторону Хаджиме и посмотреть на него в свете вечерних фонарей, но Тоору приходится довольствоваться размытой картинкой от скошенных в бок глаз. Они говорят о школе, о волейболе — обычные разговоры друзей, но Ойкава ищет в них нечто большее. Тоору сам не понимает собственных критериев и ориентиров, но уверен, что, если найдет, паззл в голове сам достроится. Иваизуми неожиданно говорит, что его родители сегодня уехали, Тоору по инерции восклицает, что остается у него с ночевкой и через секунду чувствует, что переступил черту — настройки сбрасывать он не умеет, а отступать тем более. Ойкава остаток пути до дома Хаджиме молится о шаблонности их вечера и хороших финалах, где они все еще друзья и Тоору ничего не испортил, но он уже как последние два года находится в черном списке у судьбы, а все просьбы показательно игнорируются. Тоору, правда, мог бы поверить в благоприятные исходы этой идеи, если не очередные сбои в слуховой системе и гиперфиксация на дыхание Хаджиме за спиной. Свое Тоору уже давно не регулирует и надеется на рефлексы. Иваизуми дышит глубоко, размеренно, у Ойкавы все обратно пропорционально, а удары сердца рикошетом от темных стен удваиваются, ладошки потеют и под одеялом слишком жарко. А может это тепло Хаджиме рядом, хотя, в любом случае Тоору предпочел бы оказаться как можно дальше от эпицентра собственного сердечного хаоса. «Хватит елозить, я заснуть не могу», — рычат над ухом, а у Ойкавы сосуды переплетаются, и в сердце зубчатые колеса слетают с винтов. «Мне жарко», — Тоору прячет дрожь собственного голоса в шорохах одеяла и наигранном зевке. «Так скинь одеяло» «А так холодно!», — Ойкава выбирает себе небольшое расстояние между ним и Иваизуми и защитный рефлекс в виде ребячества. Хаджиме за спиной ворочается, шумно выдыхает, теплым воздухом продувая Тоору насквозь. Когда мозолистые пальцы Иваизуми касаются голого плеча, Ойкава жалеет, что согласился соединить их футоны: «как в детстве!» — вот только в детстве у Тоору не было аритмии. «Что опять случилось?», — Иваизуми не терпит пресловутых отговорок и умеет ломать стены — с барьерами Ойкавы у него личные счеты. Тоору стоически молчит, судорожно крутить рулетку и надеется на холостой. Иваизуми тоже молчит, ждёт, и это давит сильнее, чем если бы он выпытывал это все из Тоору, это звучало и выглядело бы менее жестоко. А так Ойкаве теперь нужно напрягаться, искать себе прозрачные оправдания, но у мозга и так перебои с энергией — весь резервный запас на дыхание и сердцебиение ушел — вы опять не позаботились о возможностях отступления. Тоору собирает собственное отчаяние и разменивает их на щепотку смелости и лотерейный билет, переворачивается и не смотрит Хаджиме в глаза. «Я не знаю, просто, ну, ты…», — Ойкава поджимает губы и ищет в полумраке комнаты спасение, кнопку, рычаг, чтобы перезапустить эту жизнь, второй шанс — первым он только что самостоятельно все сломал. «Мне кажется, ты мне нравишься», — Тоору поднимает взгляд и неотрывно смотрит Хаджиме в глаза, считает тики часов и ждёт, когда по непроницаемому лицу Иваизуми растечется закатное зарево — Ойкаве никогда в лотереях не везло, а собственную жизнь он уже разрушили — остается только ждать атомного взрыва. «Класс, ты мне тоже», — у Тоору последний кабель выдергивается из розетки, всплывают уведомления об ошибках и перебоях, и по очереди глохнут органы чувств. «Я...я имею в виду…ты мне нравишься как парень, не как друг», - Ойкава запинается, под конец глотает окончания и боится досказать, пошевелиться. «Я и говорю, ты мне тоже» У Хаджиме во взгляде что-то глубокое и родное, а Тоору чувствует, словно иного исхода быть и не могло, и теперь считает, что все его страхи были неоправданны и глупы. А еще чувствует, словно Иваизуми все узнал и понял, даже раньше самого Ойкавы, просто скрывался лучше и выжидал. «По правилам сейчас должен быть поцелуй», — Тоору говорит тише, специально, чтобы было оправдание, когда Ойкава прижмется ближе. «Иди ты», — Иваизуми не отстраняется, лишь проводит рукой по вискам, пропускает волосы меж палец и ждёт. Тоору сейчас не верит в происходящее, Тоору сейчас прогибается в спине, вдоль молний, стреляющих по позвонкам, пододвигается ближе, чувствуя тело. Ойкава выбирает минимальное расстояние и мятный привкус зубной пасты на губах.