Пасынки Стигии

Глава 1. Послушница       Женщина должна укрывать голову, ибо её волосы соблазняют праведных.        – Архон Никус Целомудренный В раскалённых полуденных небесах белело одно-единственное куцее облачко. Повисшее в зените солнце лило на монастырь Лавандовый Холм потоки жара, и воздух, наполненный сонным жужжанием шмелей, был душным и липким, как патока. В неподвижном воздухе витало предчувствие скорой грозы. Гвен уже в сотый раз, наверное, отлепила от вспотевшего лба выбившуюся прядь и закинула её за ухо. Испачканные в земле пальцы оставили на щеке грязный след. Она тяжело вздохнула и снова погрузила лопатку в землю; ещё два десятка роз, не меньше, ждали пересадки в новую клумбу. К её сожалению, вдох не прошёл незамеченным для сестры Мирты, крепкой, напоминающей медведицу женщины, которая присматривала за работой юных послушниц. – Что, книжница, уже выбилась из сил? – язвительно поинтересовалась она, опуская в ямку очередную розу из горшка и деловито прихлопывая влажную землю ладонями. – Лопата тяжелее пера? – Нет, совсем нет, сестра, – сказала Гвен тихо. Мелисса и Роза, работавшие неподалёку, захихикали, и Гвен опустила голову, чтобы никто не видел, как сердито блеснули её глаза. Послушнице, служительнице Предвечного Сомна и Сафии Среброволасой, не пристало испытывать такую низменную, мирскую эмоцию, как гнев и раздражение. И уж тем более послушнице нельзя сердиться на замечания старших сестёр – такие вещи, как гордость, полагалось оставлять за воротами монастыря. И всё же Гвен не могла не сердиться. Она жила в Лавандовом Холме уже год, а некоторые сёстры и послушницы всё ещё не могли удержаться от насмешек. В герцогстве Флоране женщина, которая умеет читать и писать, была диковинкой, а уж та, которая любит это делать – полной чудачкой. Хотя грамоте всех служительниц Предвечного учили в обязательном порядке, большинство жриц предпочитало возиться с хозяйством, в огороде, на кухне, а буквы в слова складывало с крайней неохотой. И Гвен снова, даже в стенах монастыря, оказалась той девочкой, что отличается ото всех. Насмехались и над её внешностью, тоже выделявшей её среди остальных. Послушницы и сёстры были, в большинстве своём, типичными флоранками, – пухлые, приземистые, круглолицые, с кудрявыми светлыми волосами, здоровым румянцем на щеках. Гвен на их фоне смотрелась вечным недокормышем: узкая в плечах, нескладная, с непропорционально длинными руками. Шея тощая, как у курёнка, и прямые волосы, цвет которых можно было охарактеризовать как «тёмно-каштановый», но если уж избегать красивостей – цвета придорожной грязи, и всё тут. Раньше у неё были длинные косы, но здесь, в монастыре, волосы обрезали, и она окончательно стала похожа на тощего мальчишку. Отец утверждал, что Гвен выглядит как типичная истрийска – именно из туманного и прохладного герцогства Истрия была её мать. А ещё он говорил, что Гвен очень на неё похожа, но мать покинула этот мир так рано, что девушка её совсем не помнила и знала только по написанным отцом картинам. Именно мать дала ей имя «Гвинед», которое все, в том числе она сама, сокращали до «Гвен». Над именем тоже посмеивались: во Флоране девушек за редким исключением называли в честь цветов. Роза, Лаванда, Рута и так далее. Иногда доходило до смешного: в деревне половина девочек могло носить имя «Роза», и чтобы хоть как-то различать их, родители давали им прозвища. Гвен знала семью, где бабушку звали Роза Чёрная (из-за тёмных волос в молодости), мать – Роза Белая, а дочь – Роза Милая, причём Роза Рыжая подралась у колодца с другой женщиной, которая хотела, чтобы Розой Милой звали её дочь. Однако Флоранцы свято верили, что цветочное имя наделит девушку красотой, нежностью и плодовитостью – по их мнению, девушке больше ничего не нужно. Может быть из-за отсутствия правильного имени у Гвен не было ни первого, ни второго, да и третье под вопросом (то, что с такими узкими бедрами женщине не разродиться, она слышала с детства). Только отец говорил, что Гвен красавица. Сама девушка так не считала. Да и зачем послушнице Сребровласой красота? Ей нужны скромность, чистое сердце… И ум. Гвен никогда не говорила это вслух, потому что флоранцы были свято уверены, что женщине ум нужен не больше, чем свинье. Но как можно служить Сребровласой, покровительнице мудрости и книг, и быть глупой? Прежде чем опустить очередную розу в выкопанную ямку, Гвен скользнула взглядом по монастырской стене. Серые камни казались белёсыми в солнечном свете. «Тут твой дом, – напомнила себе она, – несмотря ни на что, тут твой дом. Нигде больше в мире для тебя нет места». Да. С тех пор, как умер отец... Погружённая в печальные воспоминания, Гвен слишком неаккуратно схватила розу и вскрикнула, уколовшись о шип. Теперь по чумазой ладони текла алая струйка крови. Мелисса и Роза снова захихикали. У них работа продвигалась куда быстрее, чем у Гвен, потому что они помогали друг другу. У Гвен же близких друзей не было ни сейчас, ни в жизни до монастыря… – Цыц! – к удивлению Гвен, сестра Мирта одёрнула подружек. Подошла – её огромная фигура на мгновение закрыла солнце – и, бросив хмурый взгляд на руку девушки, отрывисто велела: – Бери ведро и иди к колодцу. Принеси воды… И умойся. – Да, сестра Мирта, – тихо ответила Гвен и повиновалась, довольная возможностью размять затёкшую спину. Колодец был расположен на другом конце монастыря, в тенистой крытой галерее. Гвен набрала ведро, умыла руки и лицо и некоторое время стояла с прикрытыми глазами, опершись на край колодца, и наслаждаясь прохладой. Затем решительно тряхнула головой и, вместо того, чтобы бежать с ведром назад, пошла к лестнице, которая вела на окружавшую монастырь стену. Оттуда, с гребня, увенчанного зубцами, открывался прекрасный вид. Сама стена была не очень высокой и могла выдержать осаду разве что бандой разбойников, но монастырь был построен на высоком обрыве – а потому Гвен некоторое время наслаждалась картиной залитых солнцем лугов, желтых квадратов полей с колосящейся пшеницей, серой россыпи домиков близлежащего села. Она снова вспомнила детство. Тогда, когда ещё был жив отец, она мечтала стать путешественницей – объехать всю Унию Рассвета, а ещё лучше, весь мир! Как сейчас стоит на стене монастыря, в те золотые времена она стояла на обрыве у их деревни и смотрела в небо, представляя себя едущей на верблюде по пустыням Надала, или скачущей по туманным просекам жуткого Висельного Леса. Сколько тогда ей было? Двенадцать? Счастливое время, и всего-то несколько лет назад. Сейчас Гвен было почти шестнадцать, но детские мечты успели разбиться в прах, а по праху прошлись коваными сапогами реальная жизнь, втаптывая его в грязь. Теперь её мир – это Лавандовый Холм, здесь, среди серых стен, она и испустит свой последний вздох. Что ж, не худшее место на земле, уныло подумала Гвен, снова заправляя за ухо выбившуюся прядь. Года через два-три ей торжественно сбреют волосы и назовут «сестрой Гвинед»… Вот и всё путешествие… Взгляд Гвен остановился на тёмной полосе леса на горизонте. Над ней виднелась серая полоса – узкая, но чёткая, контрастировавшая с голубым небом, как белое лицо мертвеца контрастирует с лицами живых, что пришли его хоронить. Мгла. «Интересно, как она выглядит вблизи», – подумала Гвен. По описаниям, которые она читала в книгах, Мгла выглядела как стена серого тумана высотой с гору. В землях около Мглы ночь начиналась раньше – солнце садилось во Мглу и пропадало. Жуткое зрелище – хоть и не настолько жуткое, как земли, что начинались за Мглой. В глубине души Гвен хотелось бы увидеть Мглу вблизи, это величественное не то проклятье, не то благословение, разделившее Унию Рассвета и Закатные Земли…. Сейчас серая кромка над лесом встопорщилась облаками, в которых смешалась мертвенная серость Мглы и свинцовая тяжесть дождевых туч. Гвен почудился влажный запах дождя. Предчувствие меня не обмануло, подумала Гвен. Но она не радовалась. Дожди, которые приносило с запада, флоранцы называли не иначе как Мёртвыми: они несли гнилой запах и пепел с Закатных Земель. Сколько роз из тех, что они сегодня посадили, переживёт этот дождь? Может быть, ни одной… – …Гвен! – сердитый голос сестры Лилии вырвал её из размышлений. Сердце от неожиданности Гвен пропустило удар. – Я… Я просто… – она растерялась, не зная, чем оправдаться. – Извините! – Что ты там лопочешь? – Лилия недовольно упёрла руки в бока. А Гвен вжала голову в плечи ещё сильней, потому что увидела человека, стоявшего рядом с Лилией. Сир Тавис. Конечно, их монастырь был женским, и мужчинам, за редким исключением, тут присутствовать было запрещено. Но сир Тавис был именно таким исключением: паладин, святой воин, в которого сам Светоч Галахад вдохнул великий дар – способность управлять Светом. Один из тех, кто, вооружённый светокованным мечом, провёл жизнь в сражениях с тварями Закатных Земель и их хозяевами – некромантами. Чаще всего паладины умирали смертью храбрых в этой битве, и их торжественно хоронили в склепе Немеркнущей Славы в Ауреоне, Священном городе. Редко кому, как сиру Тавису, удавалось дожить до старости и уйти на покой. Почему в качестве последнего приюта паладин выбрал женский монастырь, Гвен могла только гадать. Нет, бояться посягательств на честь монашек не стоило – уж кто-то, а старые паладины были полностью лишены похоти. Так, по крайней мере, писали в священных книгах. Но Гвен всё равно сторонилась сира Тависа. Ей было неуютно в его присутствии. Может быть, потому что он был мужчиной, а может, из-за его пронзительного, холодного взгляда – глаза у него были светло-светло серые и прозрачные. Может быть, потому что он никогда не улыбался. Или потому, что он всегда ходил в кирасе и с мечом – как будто всегда ждал нападения. Было в нём что-то пугающее – Гвен знала, что это страшно несправедливо так думать, и никогда не говорила вслух – словно часть его души умерла в жутких битвах с некромантами. Словно и не человек он вовсе, а воплощение кары Предвечного Сомна, справедливое, но безжалостное. И сейчас он стоял рядом с сестрой Лилией, глядя на Гвен своими пугающими прозрачными глазами. Девушка непроизвольно начала припоминать свои грехи – как сегодняшние, так и давнишние, теряясь в догадках, почему сир Тавис здесь. Если только не… О, нет. – Там пришли из деревни. Зовут видящую, – сказала Лилия. Она сложила большой и указательный пальцы в букву «о» и поднесла ко лбу, изображая третий глаз. – Пошли, Видящая Гвинед. Гвен тихо вздохнула. Перспектива копаться целый день в земле уже не казалась такой плохой.

***

Всё было так, как и Гвен и боялась. Лилия и сир Тавис повели её к таверне – Сомн Предвечный, как же она ненавидела таверны! – вечно толчётся народ, половина пьяные, мерзкий кисловатый запах… Во дворе таверны, на лысой, растрескавшейся земле толокся народ – пол-деревни, не меньше, и в воздухе стоял гул голосов. Голова резко закружилась, когда Гвен входила во двор – хотелось верить, что из-за вязкой жары, которая стала невыносимой. К тому же ей пришлось укутаться в два платка. Верхний, серо-синий, как сумрачное небо, больше напоминал свободное покрывало и застёгивался под подбородком посеребрённой фибулой. Такой головной убор должны были носить все замужние дамы, но монашки надевали под него ещё один – белый, плотно замотанный вокруг лба и шеи, чтобы не было видно ни одной волосинки. Внутри монастыря послушницам дозволялось ходить с непокрытой головой, но выходя в мир, они должны были выглядеть идеально. Особенно такие, как я, подумала Гвен. Ведьмы. Когда крестьяне увидели её, то голоса сразу затихли, и на Гвен уставились десятки глаз. В них было раболепное восхищение, но в глубине – как труп на дне колодца – гнил страх. «Тьма живёт в душе каждого из нас, ибо мы грешны и несовершенны», – учила Святая Книга. Гвен не могла забыть, что бывает, когда эта тьма, этот страх, который крестьяне в глубине души питают ко всему, что выходит за пределы их маленького уютного мирка, выплёскивается наружу. Девушке захотелось вжать голову в плечи – но она заставила себя её поднять, так, чтобы все видели приколотую под подбородком фибулу: кубок, вписанный в круг с восемью треугольными лучами – символ Сестринства Чашниц и Сафии Сребровласой. Одновременно она подняла к груди правую руку. На тыльной стороне, на светлой коже, темнело клеймо, повторявшее посеребрённое украшение – словно его уродливая тень. Клеймо чудотворца. Фибула и клеймо. Они были её доспехом, её щитом. Тем, что отличало чудотворицу, верную церкви Предвечного Сомна, от мерзкой ведьмы… Не будь на ней клейма, крестьяне набросились бы на неё, как звери. Растерзали бы на куски… Или как минимум избили б до полусмерти. И ни один паладин бы её не защитил. Даже наоборот – паладин стал бы первым, кто нанес ей удар. – Да осветит Предвечный Сомн и ваш путь! – громогласно произнесла сестра Лилия, делая шаг вперёд и складывая руки у груди. – Да убережёт он нас от мрака, – нестройным хором ответили крестьяне. Мужчины начали стягивать головные уборы, повторяли жест сестры Лилии. – Я рождена, чтобы служить Предвечному, – сказала Гвен. Чуть громче, чем обычно, но орать, как Лилия, ей не хотелось. – Святые сёстры! Святой брат! – вперёд вышел крупный рыжеватый мужчина – Перт, владелец таверны, – и низко поклонился. – Я сожалею, что оторвал вас от молитв Предвечному, но… У меня произошло несчастье. – Несчастье?! Меня обокрали! – возмущённый выкрик из толпы принадлежал другому мужчине, черноволосому и одетому чуть получше, чем остальные крестьяне. Смуглая кожа и акцент выдавала в нём уроженца Лантии. Наверное, торговец, как и все лантийцы, подумала Гвен. – Одна из его девок обокрала меня! – лантиец вышел вперёд, поравнявшись с Пертом, который только разгибался из угодливого поклона. Сам он поклониться даже не подумал. Не обращая внимания на сердитый взгляд тавернщика, лентиец темпераментно взмахнул рукой и выкрикнул: – Моё кольцо! Один аметист стоит сотню золотых львов – для меня бесценно – ведь это подарок моей матери! И эта потаскуха посмела стащить его у меня… Под покровом ночи и спрятать у себя в белье! – он обернулся в сторону трактирщика, сверкнув глазами. – В цивилизованном месте, а не в вашем медвежьем углу, мне бы не пришлось почти час ждать прихода... Стреги, – он яростно посмотрел на Гвен. Гвен вздрогнула: стрегами в Лантии называли ведьм. Да, не будь у неё серебряной фибулы, этот человек первым бросил бы в неё камень. – В моей родной Сильване девицу бы уже давно прилюдно выпороли, и дело с концом! Гвен поймала на себе осуждающий взгляд Лилии. Да, действительно – что она стоит и молчит? – Как ваше имя? – спросила она лантийца, надеясь, что он вспомнит хоть о каких-то манерах. – Разве это важно? – фыркнул лантиец. Гвен поперхнулась, панически думая, что сказать наглецу… – Вот так лантийцы уважают Сафию Сребровласую и её сестёр, – сказал сир Тавис. Его голос, глубокий и звучный, Гвен слышала редко – седой паладин был молчалив. Спасибо, сир Тавис, благодарно подумала девушка. Всё-таки несправедливо она относится к паладину… Лантиец поперхнулся; толпа зароптала – обвинение в неуважении к Сребровласой было серьёзной вещью. Поняв, что он, опьянённой злостью не хуже чем пивом, попутал берега, он представился на тон ниже: – Октавий из Сильвана, к вашим услугам. – Я, Гвен из Лавандового Холма, готова вам помочь, но расскажите всё сначала. В подробностях. Настоятельница Рута, когда учила её разговаривать с людьми, твердила, что важнее всего слушать. Что, внимательно выслушав человека, ты узнаешь о произошедшем куда больше, чем он хочет сказать. «Ты не поверишь, сколько раз крестьяне будут обращаться к тебе за помощью, – наставляла она Гвен. – Заставляй их говорить. Задавай вопросы. Будь мудрой в их глазах». Уроки настоятельницы, как всегда, помогли. С недовольной физиономией торговец принялся рассказывать историю сначала: что он торгует тканями, здесь проездом, остановился в таверне, а наутро обнаружил пропажу кольца. Он обвинил в этом одну их трактирных служанок… – Почему её? – спросила Гвен. Ей не понравилась пауза, которую Октавий сделал. – Она шныряла около моей комнаты, как лиса вокруг курятника! – Октавий был близок к тому, чтобы сорваться на крик. – Вы не верите моему слову, а верите какой-то потаскушке из таверны? За его плечом нахмурился Перт. – Во-первых, перед Предвечным Сомном все равны, – сказала Гвен спокойно, хотя её сердце бешено колотилось. – Во-вторых, я не слышала её слов… Поэтому продолжайте. Ей очень, очень не понравилось, что Октавий называет девушку «потаскухой» второй раз. – Что продолжать? Я указал на неё этому уважаемому мужу, – Октавий бросил взгляд на Перта, и в этом взгляде было всё, что угодно, кроме уважения. – Он отнёкивался сначала, но потом обыскал её каморку. И, конечно, моё кольцо было там! Но она смеет утверждать, что это был мой подарок… – Перт, что вы скажете? – Гвен обернулась к хозяину таверны. «Заставляй их говорить», – голос наставницы словно прозвучал у неё над ухом. – Ну, Роза отличалась нелёгким характером, – неторопливо сказал Перт. – Колючей Розой её прозвали не просто так… Но мне трудно представить её решившейся на воровство. Хотя у неё нелёгкое время. Отец умер, мать прикована к постели… А младших детей в семье трое… Он бросил взгляд в сторону. Гвен увидела в окружении людей трёх детей; девочки были совсем малышками, года четыре, и испуганно молчали, а мальчик – лет десяти – кажется, был зол не меньше лантийца. Заметив на себе взгляд Гвен, он выкрикнул: – Моя сестра не воровка! Этот ублюдок врёт! – Ублюдок?! – лицо Октавия покраснело. Про лантийцев можно было сказать много плохого, но своих матерей они боготворили. – Ах ты мелкий… – Достаточно! – выкрикнула Гвен. – Уважаемый, – обратилась она к Перту, пока мальчишка не выкрикнул что-то, что будет стоит ему как минимум плетей. – А где Роза? Я бы хотела её видеть. – Мне пришлось её запереть, – признался Перт. – Она была весьма… Зла из-за обвинений. Эван, приведи её! – бросил он одному из своих вышибал. Те минуты, которые Эван копался в таверне, были наполнены тихим перешёптыванием крестьян, злыми взглядами брата Розы и таким самодовольно-обиженным выражением лица Октавия, что у Гвен зубы заныли. Но вот вышибала вывел во двор девушку. Крепкую, хорошо сложенную, рыжеватую блондинку, так и пышущую здоровьем… Красивую. Её руки не были связаны, но, кажется, попытка запереть девушку не прошла без борьбы – на лице у Колючей Розы наливался синяк. Она бросила на Гвен злой взгляд; судя по красноватым глазам, недавно она плакала. – Сафия заботится обо всех своих сёстрах, как посвящённых, так и нет, и ты тоже под её защитой, – сказала Гвен успокаивающе. – Расскажи мне правду. Роза шмыгнула носом и гордо подняла голову. – А что рассказывать? Он обещал мне подарить кольцо, – сказала она. – И подарил. А наутро обвинил меня в краже. Он просто… Прохиндей, как и все лантийцы! – А ты просто… – «Потаскуха», подумала Гвен, и не ошиблась. Октавий в третий раз выкрикнул это слово. – Да кто на твой вялый стручок… – начала Роза, и Гвен торопливо повысила голос: – Достаточно! За что он подарил тебе кольцо? – спросила Гвен. – За… Пиво. Я подала ему пиво. Быстро и не разлила не капли, хотя несла несколько кружек. Он, видимо, с нашего пива окосел так, что решил вознаградить меня… А наутро передумал, – сообщила Роза. – Но зачем ты тогда прятала его в белье? – Оно же дорогое. На него можно корову купить… Или несколько, – Роза пожала плечами. – Кто-нибудь слышал, чтобы достопочтенный Октавий обещал Розе кольцо? – вмешалась сестра Лилия. Между её бровями залегла складка. Она обменялась с Гвен быстрым тревожным взглядом, и Гвен разделяла её чувства. Сама она начала догадываться, в чём дело, и очень надеялась, что ошибалась. Люди переговаривались между собой; качали головами. Покачал головой и Перт, и Эван. – Он в коридоре мне его сунул. Там рядом никого не было, – сказала Роза. Губа Октавиана шевельнулись; он изрыгал немые ругательства, адресованные девушке. – Что ж… – Гвен поняла, что большего разговорами уже не добиться. Пришло время использовать свой дар. – Дайте мне кольцо, – сказала она, протягивая руку. Эван положил ей на ладонь осторожно, как тухлое яйцо, крупное золотое кольцо с аметистом. То ли он боялся, что и его обвинят в краже, то ли дара Гвен. Или и того, и другого. Гвен сжала кольцо в руках. Наступила тишина; собравшаяся толпа замолкла, уставившись на девушку, как зачарованная. Они собрались тут ради этого, с горечью подумала Гвен. Чтобы посмотреть на «чудо». Которое они объявили бы тёмной волшбой, если бы у неё не было клейма на руке! И тоже собрались бы… Ведь возможность убить ведьму – это тоже развлечение, не так ли? Гвен ненавидела это благоговение; оно было обратно стороной ненависти, было отравлено ей, как сладкий мёд – ртутью. Скользнув глазами по толпе, она встретилась взглядом с Розой. И похолодела; девушка смотрела на неё с отчаянием и мольбой. У Гвен закружилась голова, и ей показалось, что она видит не Розу, а саму себя. Сиротку в застиранном платье, с синячищами на руках, волокущую тяжелый поднос. Хозяин таверны в её родной деревне считал себя добрым человеком и пригрел осиротевшую Гвен… Облагодетельствовал. Почти что принял в семью. Он напоминал об этом постоянно. Он твердил, что всё – ради её же, Гвен, блага. Ради её же блага он нагружает её работой, как ломовую лошадь: делает из неё человека, выбивает из головы всё те странности, что напихал туда отец. Его пальцы, толстые и потные, сжимают ручку кружки с пивом… Вот он чешет между ног, а потом гладит Гвен по щеке… А его сын – его сын был ещё хуже. К горлу подступили слёзы. Хватит, приказала себе Гвен. Хватит! Хватит вспоминать. Это прошло. Всё прошло, всё! Она до боли сжала кольцо в руках, и зажмурила глаза. Когда она прекратила видеть людей, стало лучше. Она представила, что находится в библиотеке, одна, в тишине, не считая книжки и свечи… И кольцо потеплело в её руках. Настоятельница говорила, что у Гвен дар «видеть душу вещей». Гвен не была с ней согласна: она считала, что у вещей нет души. Но сильные эмоции того, кто держал предмет в руках, оставляли на нём отпечаток – как нога оставляет след на влажной глине. Конечно, такой след пропадал со временем, но пока он был свеж, Гвен могла «прочитать» его. Иногда это была ясная картина – обычно глазами того, кто держал предмет в руках. Иногда – расплывчатое видение, похожее на сон. Иногда она не видела ничего, лишь ощущала, что за эмоция оставила след. Скромный дар. Или проклятье? Гвен склонялась ко второму. Дар, который ставит на тебя клеймо ведьмы, но не поможет защитить себя, когда люди, которых ты считала добрыми соседями, возьмутся за вилы с твёрдым намерением тебя растерзать. Единственное добро, которое ей принёс дар – её взяли в монастырь. Пусть он и казался тюрьмой иногда, здесь хотя бы никто не бил её, застав читающей книгу… Кольцо становилось всё горячее. Гвен знала, что это не настоящее тепло – она никогда не обжигалась о предметы, которые читала, но сделать следующий шаг всегда требовало мужества. Она выбросила из головы все лишние мысли и позволила огню, пылавшему в кольце, охватить её разум. …Запах. Он мерзко пахнет. Я вся в его поту. Не отмыться, хоть кожу сдери мочалкой. Надо терпеть. Кольцо, зажатое в кулаке. Он заслужил! Бросил ей в карман передника только пару мелких монет… Маленькая плата за мерзость. Кольцо… Стоит дорого, она отдаст его Милену, он никогда не спрашивает, откуда вещи, которые она приносит… Если будет много денег, можно обратиться в храм. Вдруг чудотворцы смогут вылечить мать? Кольцо. Оно жжёт. Хватит, успокойся, успокойся. Спрятать его между стопками белья. Не посмеют копаться в её белье… Где-то вдалеке пронзительно прокричал петух, и Гвен распахнула глаза, глотая воздух. Сердце колотилось. Она подняла глаза на Колючую Розу и быстро отвела взгляд: та всё так же смотрела на неё умоляюще. Всё стало понятно… даже слишком. Многие девочки, прислуживающие в тавернах, были не прочь согреть путникам постель за несколько монет. А некоторых и не спрашивали, хотят они или нет. Конечно, законы Предвечного строго-настрого запрещали блуд; но кто помнит о законах, когда близкий человек умирает, а для его спасения нужны деньги? Гвен спросила себя: если бы она могла спасти отца, но для этого ей пришлось бы вышвырнуть свою девичью честь в деревенский сортир – сделала она бы это? Стала бы спать с мерзким лантийцем за несколько монет? Стащила бы у него кольцо, надеясь не попасться? «Я грешна перед тобой, Сомн Предвечный, Сафия Сребровласая… Стала бы», – с содроганием подумала она. За кражу Розу изобьют плетьми, и она всю жизнь будет носить эти шрамы, как клеймо. У лантийца же, подтверди Гвен версию Розы, пострадает только гордость, и, может, в эту таверну его больше пускать не будут… Всё, что ей, Гвен, нужно – соврать. Также, как врёт Роза. Гвен обвела взглядом толпу, которая, затаив дыхание, ждала вердикта. Открыла рот. Наверное, она слишком задрала голову – потому что солнце, лениво жарившее с небес, ярко блеснуло в глаза, на пару мгновений ослепив. Клеймо на руке кольнуло: боль эта не шла ни в какое сравнение с той, что была, когда священник вдавил раскалённый штемпель в руку Гвен, но живо напоминала, какая кара ожидает грешников после смерти – вечные муки в негасимом пламени, ледяном и жгучем одновременно. «Некоторых людей Предвечный наделил особыми дарами, – голос настоятельницы, суровый и зычный по время проповеди, прозвучал у неё в ушах так, как будто матерь Рута стояла за спиной. – Но эти дары таят в себе великий соблазн. Так испытывает нас Предвечный Сомн: как мы будем использовать эту силу? Во зло или во благо? Те, кто использует её во зло, будут прокляты во веки веков, их души почернеют, как гнилое яблоко. Те, кто защищает правду, стоит на страже законов человеческих и священных, будут вознесены…» – Октавий из Сильваны говорит правду, – помертвевшими, плохо слушающими губами сказала Гвен. – Роза украла у него это кольцо. Она поспешно опустила голову, уставившись в растрескавшуюся землю под ногами. Ей не хотелось видеть ни самодовольную ухмылку Октавия, ни яростное лицо Розы. Но уши она заткнуть не могла, и крик девушки хлестнул как крапивой: – Ах ты ведьма! Ведьма… Вот она, награда за правду, с горечью подумала Гвен. Если бы она солгала, то согрешила бы перед Предвечным. А сказав правду, она согрешила перед самой собой. Что ни делай, будешь виновата. Только вот Роза не знает, что ей стоит Гвен поблагодарить. За кражу ей просто всыплют плетей. За блуд её прикуют к позорному столбу на несколько дней, и детишки будут швыряться в неё камнями на потеху толпе… – Будьте к ней милосердны, – сказала Гвен Перту, который задумчиво почёсывал бороду. Толпа начала расходиться. Эван вёл – скорее, тащил – разъярённую Колючую Розу назад в трактир. – Я же говорил, – вклинился в разговор Октавий, чьё самодовольство было хуже зноя, – Что ваша потас… – Замолчи! – Гвен сама не ожидала, что рявкнет на торговца. Но она больше не могла ни его физиономии видеть, ни его голоса слышать. – Мы все грешны. Всем нам есть в чём каяться. И думай лучше о своих грехах, не о чужих! Она хотела сказать Октавию, лицо которого уже начало темнеть от гнева, что-то ещё, но тут её толкнули – с такой силой, что она упала на землю. Над ухом что-то просвистело, с треском врезавшись в забор. Кто-то из людей вскрикнул, а потом детский голос заорал: – Отпусти! Ошеломлённая, Гвен села, баюкая ушибленный локоть. Сестра Лилия протянула ей руку, помогая подняться. Какой-то ребёнок плакал; люди осуждающие галдели. Сир Тавис тащил за шиворот младшего брата Колючей Розы; мальчишка пытался вырваться, но безуспешно. – Бросить камнем в монашку… Дурное семя, – услышала Гвен среди голосов. – Да уж чего ждать от брата воровки… – Вы в порядке, святая сестра? – уважительно спросил Перт, сразу подбежавший к Гвен, но подать руку, похоже, не решившийся. – Д-да, – сказала девушка дрогнувшим голосом. Локоть болел, но рука двигалась, а, значит, сломана не была. Сир Тавис подтащил мальчишку к ней и швырнул на землю. – На колени, – приказал он ему тихо и грозно, когда тот попытался подняться. – Моли святую сестру о прощении за свой поступок. Толпа замолкла, уставившись на продолжение спектакля. Гвен взмолилась Предвечному Сомну, чтобы земля разверзлась и поглотила её. Но Предвечный остался глух к её мольбам: ей пришлось смотреть, как дрожащий от злости и страха мальчишка, стоящий на четвереньках в пыли, выдавливает: – Простите меня, святая сестра… Его сёстры тихо плакали, вцепившись друг в друга. Утешить их никто не пытался, наоборот, люди раздались в стороны, не желая стоять рядом с дурным семенем. – Я… Прощаю тебя, – тихо сказала Гвен. Повинуясь порыву (который настоятельница Рута наверняка бы не одобрила!), она опустилась на корточки перед мальчишкой, и подала ему руку, помогая подняться. – Иди к сёстрам. Ты им очень нужен сейчас, – голос предательски дрожал. – Расти быстрее… Становись сильным… Чтобы защитить их. Ты их единственная надежда. Помни это и не совершай опрометчивых поступков. Понял? Мальчишка смотрел на неё зло: волчонок, больше всего желающий укусить. Не раскаялся, не простил. Оставалось лишь надеяться, что понял. – Иди же, – повторила Гвен. И громко произнесла: – Предвечный Сомн милосерден, и мы должны следовать его путём! Громко. С нотками отчаяния в голосе. Ей хотелось бежать, но она нашла в себе силы просто выйти с постоялого двора быстрым шагом. За плечом позвякивали доспехи – сир Тавис шагал за ней. – Милосердие, – вдруг сказал он. – Вы так любите это слово. Но оно ничего не значит на границе со Мглой. Гвен остановилась, поражённая: прежде сир Тавис никогда не заговаривал с ней. – Вы считаете, что я должна была наказать его? – спросила она. – Но он просто глупый мальчишка! Не чудовище, не некромант… – Все некроманты когда-то были глупыми мальчишками, – сир Тавис покачал седой головой. – Вас, сестёр, учат не тому. Дар нам дан, чтобы сражаться со злом… Из вас нужно делать мечи, а делают посеребрённые вилки. Подсвечники. – Но мой дар не годится для сражений, – запротестовала Гвен, отступая на шаг. Они были уже у подножья холма, на котором стоял монастырь. – Иначе бы Священный Престол не позволил бы мне остаться в Лавандовом Холме!... Да, её бы отправили в одну из крепостей Грифоновых Гор – туда, где битвы с силами Закатных Земель не прекращались никогда. – Любой дар Предвечного – оружие против Тьмы, – отрезал сир Тавис, нахмурившись. – Просто не все умеют им владеть. Он отвернулся от неё и зашагал вверх по склону холма. – Пойдём, святая сестра. Иначе опоздаем к обеду, – сказал он.